Морпехи против «белых волков» Гитлера

«Хоть бы темнело быстрей», — думали зенитчики, обшаривая слезящимися глазами все еще светлое небо. Слабая защита от вражеских самолетов — мелкая пушка и древний «максим». Но зенитчики будут вести огонь до последнего, в этом их единственное спасение. Вряд ли они сумеют сковырнуть фашиста, но прицел сбить смогут — немцы свою жизнь ценят и под огонь не полезут. Бросят бомбы и отстреляются издалека. Даст бог, промахнутся. Такое случилось на прошлой неделе.

Но море оставалось пустынным. Ветер гнал мелкие, но чувствительно бьющие в нос волны, проплывали большие и мелкие льдины. С одной, жмурясь, смотрели на людей два жирных блестящих тюленя. «Не так и много у фрицев самолетов, авось дойдем до дома без приключений. Хватит на сегодня погибших».

Капитан баркаса, оставив руль матросу, спустился из рубки к Маркину. Политрук крепко спал, Фатеев открыл один глаз и повернулся на другой бок. Сегодня он застрелил трех немцев, и его догоняла первая дрожь. Хотел попросить у Маркина еще водки, но постеснялся. А Ефрем Будько, капитан катера, хвалил Маркина и говорил, что за такую успешную операцию непременно наградят.

– Брось, Ефрем Васильевич, — отмахнулся Маркин. — Быстрее бы домой, отогреться да еще граммов по двести принять.

Выкурили с капитаном по цигарке, тот отправился в рубку. Маркин свернул еще одну, курил и рассуждал, что радоваться особенно нечему. Утопили корыто, и от радости успокоиться не можем. Положение на фронте совсем не веселое. Утратило силы успешно начатое декабрьское наступление под Москвой, в глухой блокаде находится Ленинград, взяты Харьков, Белгород. Хоть и буксуя, а прет вперед немецкая машина. Сколько сил понадобится, чтобы ее остановить…

Глава 2

Отряд «Онега»

У Никиты Васильевича Маркина широкое, с мелкими рябинками лицо, которое кажется простоватым, но мужик он себе на уме. Поэтому и поручили ему формирование первого в бригаде десантного отряда морской пехоты. Когда стали готовить перечень направлений, по которым будут действовать десантники, список получился такой длинный и несуразный, что командир бригады Юшин с раздражением выругался.

Съездили к соседям поглядеть, как обстоят там дела. Картина получилась пестрой. В одном месте команда потопленного тральщика, став по приказу десантной ротой, несла береговую охрану. В другом месте взвод морской пехоты охранял железнодорожную станцию, а до третьего места доехать не успели. Потому что не та была обстановка в конце зимы сорок второго, чтобы раскатывать и учиться друг у друга.

Стало ясно: если люди хотят воевать, а не заниматься бумажной волокитой, то надо действовать, исходя из обстановки. На побережье Кольского полуострова немцы активно прорывались сквозь жидкую линию фронта и наносили удары по небольшим портам, взрывали склады, а диверсионные отряды, высаженные с быстроходных катеров, успевали сделать свое дело и обернуться за считаные часы.

– Разведка у нас есть, береговые посты тоже, даже клуб с оркестром имеется, — ехидно рассуждал Юшин, расплескивая крепкий флотский чай. — Даже воевать пытаемся, только чаще по морде получаем. «Десну» у нас под носом утопили, семьсот человек погибли, а баянисты в клубе плясовую наяривают.

– Парашютисты причал сожгли вместе с буксиром, — подсказал кто-то из политотдела.

Никита Васильевич Маркин тогда был офицером по особым поручениям, а в прошлом артиллеристом на тральщике. Тральщик утопили во время знаменитого Таллинского перехода, когда выводили из немецкого кольца наши корабли. Тральщик попал под авиабомбу, Маркина кое-как вытащили из ледяной воды и, не дав просохнуть, поставили к орудию на сторожевике.

«Юнкерсы» клевали зажатый в тиски флот непрерывно, корабли не успевали огрызаться. Маркину повезло, он благополучно добрался до Ленинграда. На сторожевике воевал до зимы, пока не получил контузию. В штабе служить неплохо, но слишком уж нудно, а Маркин считал себя моряком. Но в море его не выпустили, а поручили создать и возглавить десантный отряд морской пехоты. Никита Васильевич спорить не стал, хорошо изучил вопрос и после командировки докладывал свои соображения:

– Боевой работы для отряда хоть отбавляй, люди тоже есть. У нас сто с лишним моряков без дела слоняются, есть резерв из пехоты. Начальника хорошего из разведки подобрал, сержанта Фатеева, недавно из госпиталя выписался. Давайте на батальон десанта замахиваться не будем, а создадим хотя бы взвод. Пусть будет специальный отряд. А то бросают на серьезные дела кого ни попадя, кто ближе к месту происшествия.

– Даже поваров на парашютистов, — заржал кто-то.

– И поваров тоже, был факт, — подтвердил один из политработников.

– Есть предложение создать десантный отряд, специально направленный на активную охрану самых узких мест побережья, мелких портов, перевалочных баз…

– Активная охрана и боевые операции — это то, что от нас потребуется, — продолжал Юшин. — Дам лошадей, выделим катер, при нужде, глядишь, выпросим у авиации на часок-другой самолет.

– Можно списанный торпедный катер попросить. Восстановим, — загорелся кто-то из командиров.

– Эсминец тогда уж проси, — осадил его Юшин. — Какие, к черту, катера. Немцы под Мурманском, их катера в наших тыловых водах как у себя дома, базы одну за другой строят. Взвод много не сделает, но что-то выявим, а где и сами ударим.

Совещание закончилось тем, что был подписан приказ о создании десантного отряда специального назначения «Онега». С формулировкой командир бригады схитрил. Здесь, в пустынных северных местах, трудно скомплектовать даже полноценный взвод. Да и ниже роты опускаться не хотелось, все же целое совещание собрали. А «отряд специального назначения» звучит солидно, да еще собственное название имеет — «Онега».

Недели две подбирали людей, технику. Словно в насмешку, вместо катера хозяйственники предложили тяжелую, как колода, гребную шлюпку. Маркин от удивления лишь головой покачал:

– Тогда уж лучше на плоту! Больше смеха будет. Какой это, к чертям, десант? Перевалочная команда.

– Начинайте ремонт, — убеждали его хозяйственники, — а мы двигатель подыщем.

– Сюда хоть самолетный ставь, а больше пяти узлов не выжмет. Да и то по ветру.

С персональным судном ничего не получилось. Договорились, что для проведения операций с базы будут выделять сторожевой катер «Касатка», бывший сейнер рыбного флота. Весной сорок второго года, в трудное время, не хватало самых необходимых вещей. С трудом удалось найти приличную рацию. Вооружение составляли винтовки, два ручных пулемета, а штаб флота выделил из своих запасов четыре автомата ППШ.

Получили взрывчатку и хорошего специалиста Костю Веселкова, лейтенанта-сапера. Был он мощного телосложения и любил посмеяться, оправдывая свою фамилию. Он быстро сколотил команду, хотя иметь дело со взрывчаткой охотников находилось мало.

Даже бывалые моряки с опаской глядели на хитрые взрыватели, стремительно горевший бикфордов шнур, шипевший, как змея. Минеров с кораблей не давали. Веселков через Юшина набрал отделение из саперного батальона, бывалых, в возрасте, ну и ребят помоложе — пусть учатся.

Пехота с удовольствием сбрасывала протертое исподнее, надевала тельняшки, черные плотные штаны, морские шипованные ботинки, флотские шапки и бескозырки, в форме морской пехоты хоть где можно покрасоваться. И кормежка неплохая, по усиленной норме: наваристый борщ, макароны по-флотски, жирная селедка в мисках. Не каждый день, конечно, такая лафа, но все сытнее, чем в обычных подразделениях.

Сложился крепкий актив. Повезло и с командиром разведки. Невысокий шустрый Слава Фатеев в дело вник быстро, может, жизненный опыт помог. Взрывник Веселков — специалист опытный, и отрядный старшина, хоть и пронырливый, но дело свое знает, люди голодными не сидят. Пусть каша не с говядиной, а с противным тюленьим мясом — зато калории. Раза два кормили котлетами, бойцы нюхали, ели, просили добавку.

– Из чего котлеты? — спросил всегда смурной Чеховских.

– Угадай с трех раз! — хлопал себя по колену подвыпивший старшина.

– Из собачатины небось? — кривился Чеховских.

– Вот и не угадал, — резвился старшина. — В рыбхозе сто килограммов китового мяса выписал, там же на фарш перекрутили, и, пожалуйста, котлеты не хуже домашних.

– Ничего котлеты, можно есть, — одобрил начальник разведки Слава Фатеев. — Подбрось еще парочку.

– Тебе подброшу, как главному разведчику, — соглашался старшина. — Может, подрастешь немного, а то совсем тебя не видно.

– Зато у тебя брюхо на полметра торчит, — не лез в карман за словом шустрый Фатеев.

Наверное, только у таких мелких белобрысых мальцов, вроде Славы Фатеева, жизнь складывается самым необычным и весьма нелегким образом, и получаются ребята на редкость умелые и находчивые.

Семья жила в пригороде Сталинграда, занимая дом-полуземлянку, наполовину сползшую в овраг. Вместе со Славой в семье росло пятеро детей. Отец крепко запивал, отовсюду его выгоняли, а кормила всю эту ораву мать, работая в две смены на ватной фабрике. Жили бедно, выручал огород в овраге, где вырастали огромные тыквы и мелкая сухая картошка.

Когда никудышный муж вылетел в очередной раз с работы, мать, не раздумывая, выкинула его вместе с фанерным чемоданом, громоздким шевиотовым пальто и побитой в пьяных гулянках гармошкой.

– Ступай, жених, куда хочешь. Может, какая дура и подберет, клюнет на такое приданое. А я вдоволь наглоталась.

– Не надо, Вера, — оправдывался так и не протрезвевший муж, — семья у нас… Уладится все, на работу снова устроюсь.

Гармонь, растягивая непонятный звук, покатилась вслед за чемоданом, и муж понял, что разговоры закончены. Мать у Славки была решительная, может, в нее и сын пошел.

Когда, шатаясь, убрался изгнанный муж (никудышный, но все же мужик), Вера словно впервые увидела своих тощих зачуханных дочек-сыновей и от души расплакалась. Одну из дочерей срочно устроила в интернат, а Славку постригла, умыла и повела в фабрично-заводское училище.

Директор подивился тому, что в тринадцать годков Славка выглядит как восьмилетний подросток и закончил всего три класса.

– Он у тебя недоношенный? — с любопытством спросил не слишком деликатный директор.

– Почему? Вовремя на свет появился, — соврала мать, родившая Славку в семь месяцев из-за побоев папаши и плохого питания.

– И четыре года в трех классах топтался.

– Я семье помогал, — вставил свое слово Славка, угрюмо глядя на директора.

– Ну, куда я его возьму? — развел руками директор. — У меня минимум с четырьмя классами учатся, по здоровью прошедшие. А твой молотком как следует замахнуться не сумеет. — И, послушав еще минут пять горестные жалобы обиженной женщины, закончил разговор: — Через год приводи, а лучше через два.

– У-у, буржуй, — не выдержал Славка, который молчать не умел. — Расселся на красном стуле и воду из графина пьет.

Ничего другого выдумать не успел. Мать с бесконечными извинениями выталкивала сына из кабинета. Отвезли к родне в поселок Красная Слобода, где крепко сбитые семьи поколениями выращивали помидоры и возили их на продажу в верховья Волги, зарабатывая на этом хорошие деньги.

Труд тяжелый, явно не для недоростка Славки, которого хотя бы откормили сначала, а не совали на второй же день в жаркую, душную теплицу, где работали с семи утра и до заката. Паскудными, жадными оказались дядька и тетка. Славку за родню не считали, жил он в сарае с наемным рабочим-бродягой. Хозяева жрали щи с бараниной, гречневую кашу со шкварками, а вместо воды пили густое кислое молоко. Славке с бродягой варили постный суп или кашу без масла, хлеб был всегда черствым.

Бродяга удивлялся жадности родственников:

– Ну ладно, я им чужой, а ты ведь родной племянник. За что они тебя гноят?

– Разбогатели, вот и выделываются, — рассудительно отвечал Славка.

Бродяга много чего повидал в жизни, посидел в тюрьмах, научил Славку ругаться, курить, пытался угощать самогоном, но Славка плевался и отказывался пить.

– Самое ценное на свете что? — вещал подвыпивший бродяга. — Не знаешь? А я знаю. Свобода! Я из лагеря два раза бежал. Поймали. Ох и били же меня!

Славка уставал от назойливого соседа и, не выдержав, поддевал его:

– Свободу любишь, а как привязанный на поле пашешь и в сарае ночуешь.

– Пережидаю. В сентябре хозяин со старшим сыном на ярмарку уедет, в доме жена да мелюзга останется. Я знаю, где у твоего дядьки кубышка. Тысяч десять, а то и больше под половицей прячет. Выгребу, и поминай как звали. Могу тебя в долю взять.

Славке такое предложение показалось диким и глупым. Когда бродяга снова напомнил о кубышке, Славка хотел было предупредить жену хозяина — все же не чужие люди и детей у них четверо. Но промолчал, дядька сам его оттолкнул.

Однажды вечером позвал поужинать. Славка подтянул под лавку босые ноги и, пуская слюни, наблюдал, как тетка накладывает в миску жареную свинину с картошкой, подвигает ближе миску с малосольными пупырчатыми огурцами, и пышный пшеничный хлеб нарезан большими ломтями. Ел жадно, как волчонок, разгрызая крепкими зубами кости. Хозяйские дети, то бишь двоюродные братья и сестры, как могли, издевались над бедным родственником:

– Такому дай волю, он все в доме сожрет!

– Эй, Славка, чего от тебя псиной воняет?

– Ты, папаня, больше не сажай его с нами. Вон, третий кусок хлеба тащит.

А подвыпивший дядька, разозлившись, пошел костерить всю семью Славки.

– Ты хоть и родня мне, а я вас за людей не считаю. Гришка, отец твой, пьяница и бездельник. Ходите, как оборванцы. Ну, Гришка какой-никакой, а работник в доме. Зачем его мать выгнала? Чтобы пожить вольно, блядовать, как хочет. Тьфу, дура беспросветная.

Славке стало обидно за мать:

– Она по две смены работает, и младших в доме трое осталось. Их кормить надо. Какие уж тут блядки.

Мясо и картошка были съедены, добавки не предлагали. Славка жевал хлеб, а дядька продолжал костерить его семью, особенно мать.

– Хватит вам, — не выдержал Славка. — Маманя у меня хорошая.

– Пошел вон, гаденыш, — разозлился дядька, а тетка убрала подальше миску с хорошим хлебом.

В сарае Славка долго ворочался на дощатых нарах, даже всплакнул от обиды за мать и решил ничего не рассказывать дядьке о намерениях бродяги. Украдет твои деньги — и черт с тобой, может, язык укоротишь.

В конце лета, когда в основном работы были закончены, дядька накормил племянника супом с чечевицей и велел возвращаться домой.

– Ты не работаешь, а как червяк ползаешь. Прожираешь больше.

– Я стараюсь, дядя Кузьма, и от других не отстаю, — пробовал оправдаться Славка. — К вечеру только немного задыхаться начинаю.

– Ну, вот дома и задыхайся, тут тебе не больница.

– Как же я домой доберусь. Денег бы дали, дядя Кузьма. Рублей десять или двадцать я все же заработал.

– Что заработал, все проел. Счетовод нашелся, жалованье себе посчитал по высшему разряду. К плоту прицепишься и доедешь со всеми удобствами.

– Дай мальчишке хоть харчей на дорогу, — влезла в разговор жена. — Что-то ведь он заработал.

– На суп да кашу без мяса. Ладно, накидай ему в рогожку мелких помидоров, пусть родных порадует. Съел супец? Ну и пошел с богом. Больше не возвращайся, мне с нищетой некогда возиться.

Вот так впервые по-настоящему обидели мелкого шкета Славу Фатеева. Оплевали, не заплатили, хотя Славка старался и какие-то гроши заработал. Рогожку с полведром недозрелых сплющенных помидоров не взял. Пообещал сквозь зубы:

– Может, вернусь повидаться… Как бы тебе тошно, дядя Ефрем, не стало.

До того жалко выглядел низкорослый белобрысый Славка, что дядька лишь отмахнулся и засмеялся. А вот жена его не засмеялась. Суженными от злобы глазами и острым, как клюв, носом, Славка напоминал ее покойника-отца, то бишь Славкиного деда. Тот разбойник был — не приведи Господь.

А Славка прибился к плотовщикам. Бригадир недоверчиво оглядел малорослого парнишку и спросил:

– На что ж ты такой годен?

– Что скажете, то и буду делать.

Бригадир почесал затылок. Бригада нуждалась в помощнике, а мальчишка выглядел шустрым. Целые острова сосновых и березовых звеньев перегоняли тогда по Волге с верховьев до безлесной песчаной Астрахани. Не жалея, проплыл Славка вечером мимо родного дома, не захотел матери на шею садиться. Сестренки и младшие братья подарков ждут, хотя бы булку или конфет дешевых, но пусто было в карманах и тощей торбе. Ничего, заработаю! И побежал, прыгая с бревна на бревно, выполнять распоряжение своего нового начальника — бригадира плотовщиков.

Пять сезонов отплавал по Волге, неплохо оделся и превратился из шкета в смышленого задиристого парня. Ребята-плотовщики озорные. Не зевнут, если увидят на пустынном берегу овцу. Час прошел, уже мясо в котле кипит и литр самогона за два сосновых бревна выменяли. Специально излишек с собой возили для такого обмена. Проплывая, хозяйничали на бахчах и огородах, на стоянках дрались с местными и, как правило, выходили победителями.

Однажды на пристани, заставленной кизлярским вином, украли три ящика и загремели в милицию. Кого-то оставили за решеткой ждать суда, а Славку начальник милиции спросил:

– Чего ж ты, шкет, с таких юных лет воруешь? И вино пить приохотился?

– Я его в рот не беру, — соврал Славка. — Просто ребята попросили покараулить.

– Семья-то у тебя есть?

– Мать, две сестренки и два брата в Сталинграде живут.

– Вот и отправляйся к семье. В Сталинграде заводов много, устроишься, нормальным человеком станешь. Утром пароход на Сталинград пойдет, я тебя там пристрою, только не вздумай убегать.

– А куда мне убегать? — уныло отозвался Славка. — Плот уже далеко ушел, не догонишь.

Пару лет прожил дома, работал на лесозаводе, получил специальность. Мать уже присматривала ему невесту. Славка, кажется, остепенился, однако, на свою беду, занесло его в поселок Красная Слобода, где когда-то работал у дядьки, а тот его несправедливо выгнал, не заплатив за работу, и даже денег на дорогу не дал.

Дождался ночи, сломал, растоптал самую большую теплицу, поджег сарай. Дядька выскочил с ружьем, но Славка опередил его и ударил палкой по руке да еще добавил ногами по ребрам и, забрав двустволку, убежал.

Нашли его быстро, сунули в камеру, начали следствие. Получил бы года два-три, но началась война, и Славка подал заявление с просьбой искупить вину на фронте.