Помоги проекту - поделись книгой:
Иногда звонил городской телефон, раза два или три давал о себе знать музыкальной заставкой сотовый. Трубку снимал Махмуд; он обменивался со звонившим скупыми репликами на русском или ломаном арабском, клал на место трубку, затем, ощущая на себе вопросительный взгляд брата Гаджи, отрицательно качал головой.
Первый месяц после краха Ситибизнесбанка и связанных с ним ПИФов руководство джамаата, включая специально прилетевшего в Москву закордонного куратора, предпочло не вмешиваться в ситуацию, поскольку считалось, что казначей и сборщик закята Магомедов способен сам, через свои местные связи и знакомства решить возникшую проблему. Потом накинули еще месяц: казалось, средства общины, приумноженные благодаря опыту и умению вести дела Гаджи Магомедова, вот-вот вольются в казну джамаата… Потом дали еще неделю, благо казначей заслужил эту отсрочку и своим авторитетом, и своими прежними делами…
Все предпринятые меры и усилия оказались напрасными, они не принесли нужного результата. На Кавказе говорят: «Золото дороже там, где оно добывается». Кто бы что ни говорил, но он, казначей Магомедов, действовал в своей сфере правильно, хотя ему и приходилось лавировать между нормами шариатского свода законов. Он сам ни разу не преступил строгих норм шариата – разве что в мелочах, сугубо для пользы дела, – и тем не менее он допустил тяжкую ошибку, сродни преступлению.
Его ошибка заключается лишь в одном: он доверился не
Эти люди не только подлы без меры, но и не наделены большим умом: кажется, они так и не поняли, с кем – или
Сорок восемь часов, отведенные казначею Магомедову с тем, чтобы он еще раз попытался уладить возникшие финансовые проблемы, истекли, растаяли, как горсть соли, брошенная в океан вечности.
Незадолго до полудня у ворот посигналили: приехали двое «братьев», молодой Адыгов и
Махмуд впустил гостей в дом. Эти двое вошли, разулись у порога гостиной, сняли верхнюю одежду. Старший поприветствовал хозяина:
– Ассалам алейкум, брат!
– Ва алейкум ассалам ва рахмату Ллахи, братья! – поприветствовал вошедших хозяин.
Не перекинувшись более ни словом, раскатали молитвенные коврики, ополоснулись в принесенном Махмудом тазу, встали на колени: время полуденного намаза.
«Во имя Аллаха милостивого, милосердного!..»
Гаджи Магомедов понимал, что он творит свой последний в жизни намаз. Он виноват в случившемся и должен понести наказание. Такова, видно, воля Аллаха (муфтий и совет старейшин, применяя в отношении «брата» Гаджи столь строгую фетву,[9] лишь четко следовали Его законам). Самоубийство для правоверного – тяжкий грех. Но его, Магомедова, несмотря на допущенные им тяжкие ошибки, спасибо Всевышнему, никто к этому и не склоняет…
Магомедов нараспев произнес вдохновенные, божественные слова первой суры, «Открывающей Книгу». Затем он прочел по памяти «Покаяние», айаты с шестьдесят пятой по шестьдесят восьмую…
Спустя примерно два часа после совершения полуденного намаза Гаджи Магомедов умер от остановки сердца. Вскоре к дому подкатила вызванная Махмудом карета «Скорой», чуть позже подъехал участковый. Врач «Скорой помощи» заключил, что смерть гражданина Магомедова Гаджи Гаджиевича наступила в результате перенесенного им «обширного инфаркта миокарда». Медэксперт подтвердил заключение коллеги и выписал «гробовую справку». Ни родственники, ни власти на вскрытии не настаивали; крошечное отверстие от укола под левой лопаткой умершего от «сердечного приступа» мужчины так и осталась никем не замеченным…
На следующий день, еще до заката, человека, об истинных делах которого даже внутри джамаата знали лишь единицы, похоронили на мусульманском Даниловском кладбище в Москве, в полном соответствии с обычаями. Проводить Магомедова в последний путь пришло совсем немного людей, их всех засняли на видео какие-то мужчины в штатском… тупая, запоздалая реакция каких-то не слишком умных и дальновидных личностей.
В тот же день, так и не появившись на Даниловском кладбище, сразу несколько молодых мужчин, входящих в ядро джамаата, переменили свое местожительство – кое-кто сменил не только адрес, но и комплект документов, – а еще двое «братьев», лучшие из лучших, отправились на юг с миссией, известной только очень узкому кругу посвященных…
Глава 2
Последние трое суток они практически не покидали пределов уютного Светкиного гнездышка – трехкомнатную квартиру на северо-западе столицы, в возведенном пару лет назад для «новых русских» даун-тауне, – послав все остальное человечество к чертовой матери.
Слиплись, как две половинки щедро намазанного маслом бутерброда…
Инициатива возобновить отношения исходила, в общем-то, от Мокрушина. В принципе он был самодостаточным человеком, сильно загруженным работой по своей основной специальности. За плечами у него тридцать три года не самой простой жизни, причем любой из последних десяти годков следовало бы умножить, по меньшей мере, на три. Предпринятая однажды попытка завести семью закончилась разводом: редкие женщины в их бизнесе способны понять, что такое «обратная сторона Луны» и почему их любимые мужчины выходят на связь реже, нежели космонавты с околоземной орбиты…
Да и какая, спрашивается в задачнике, нормальная женщина согласится сожительствовать с мужиком, у которого дурных привычек, как блох у беспризорного пса (ладно бы просто дурных, но ведь есть и очень вредные… например, убивать других особей одного с ним биологического вида)?..
Вот так примерно думал Мокрушин изредка, когда появлялось свободное время, подвергая анализу свою жизнь. И каждый раз искренне удивлялся, когда обнаруживалось, что даже такой специфический товар, как он сам со всеми своими недостатками, пользуется в женской среде устойчивым, довольно серьезным спросом.
В последнее время Рейндж – под таким прозвищем Мокрушин известен в определенных кругах – чувствовал себя прескверно. Проблемы начались примерно пару недель назад, когда его отозвали с Кавказа. А может, и раньше, но он не хотел так глубоко забираться в историю и в собственное подсознание. Сам он считал, что причина всех нынешних напрягов кроется в «курчалоевском деле», после завершения которого, собственно, его и отозвали в Москву, переведя во «временный резерв». С тех пор он находится в подвешенном состоянии: то ли его подозревают в совершении каких-то должностных преступлений (Мокрушина дважды вызывали на беседы с дознавателями из отдела внутренних расследований, которые сняли показания по все тому же злополучному «курчалоевскому делу»), то ли кто-то из начальства поставил вопрос о полной профнепригодности Рейнджа, но соответствующее решение о его дальнейшей судьбе в высшей инстанции по каким-то причинам еще не принято…
По правде говоря, после бесланских событий все ходили, понурив головы – обоср…сь все, сверху донизу. Прежний Антикризисный центр, худо-бедно функционировавший при Совбезе, упразднили закрытым указом президента, временные и сводные оперативные группы ФСБ, МВД и ГРУ, а также отдельных спецагентов, решавших прежде конкретные задачи, теперь пытаются собрать под крыло Федеральной антитеррористической комиссии (ФАК), которой, в свою очередь, будут подчиняться местные спецназы всех субъектов федерации. В этой связи – в связи с такой «перестройкой» – все на фиг окончательно зависло. Генералы и высшие спецслужбисты дружно взяли под козырек: «Есть, товарищ Главком! Будет исполнено!» Но никто в плане «обеспечения мер по противодействию совершению террористических акций на территории РФ» не только ни черта не делает, но даже толком не знает – и не понимает! – что именно нужно делать.
Рейндж высказал свое мнение на сей счет – особо не стесняя себя в выражениях – своему начальнику, бывшему заместителю главы А-центра, а ныне одному из руководителей ФАК генерал-майору Шувалову, выходцу из ГРУ. Тот даже как будто обрадовался: «Вот и хорошо, вот и ладненько, Мокрушин, – сказал Сергей Юрьевич. – А то я решительно не знал, чем вас сейчас занять… Значит, так. Мы готовим свои предложения от ФАКа руководству страны. Нужно что-то менять, верно? Начиная от нормативной базы и должностных инструкций и до перестройки структуры самих органов включительно. Берите пишущую машинку или компьютер и садитесь за работу! Работать можете здесь, на Старой площади, в балашихинском центре… да где угодно! Вы один из пяти федеральных спецагентов, имеющих категорию «элита»! У нас совершенно отсутствуют методички и пособия для командиров и рядовых сотрудников ВСОГ[10] и ССГ![11] А таких групп и подразделений, между прочим, у нас только в Чечне действует около двух десятков! Полная анархия, как в годы Гражданской войны! Нужно систематизировать уже имеющийся материал, проанализировать недостатки и выдать предложения руководству! Задействуйте, Мокрушин, для разнообразия… свои мозговые извилины! Я вас ничем не ограничиваю, кроме времени: ровно через месяц ваш труд должен лежать у меня на столе!..»
Рейндж позвонил одной из своих знакомых пассий в четверг, уже под вечер («писательские» дела и еще некоторые напряги, неожиданно появившиеся в его жизни, сильно его утомили; он решил сбежать из своего балашихинского кабинета… уйти, так сказать, на время «в народ»).
– Здравствуй, Света, это Мокрушин тебя беспокоит, – сказал он, услышав в трубке знакомый голос. – Я понимаю, что ты вычеркнула меня из списков своих знакомых и… наверное, правильно сделала. Я хочу извиниться за то, что произошло первого сентября в Геленджике. За то, что я бросил там тебя, и за то, что потом ни разу не позвонил. Извини. А теперь пошли меня на три буквы… или скажи, где и когда мы можем с тобой встретиться?
В принципе Света Кузнецова имела полное право послать его куда подальше. Они встречались всего раза три или четыре, причем Мокрушин исчезал из ее жизни так же внезапно, как и появлялся. Познакомились они года полтора назад на каком-то междусобойчике, устроенном знакомыми мужиками из верхушки компании «Росвооружение». Ей около тридцати, разведена, бизнесвумен средней руки – дистрибьютор какой-то там западной парфюмерной фирмы, – приходится родственницей одному из «росворовских» шишек. В конце августа Мокрушину наконец дали отпуск, и он сагитировал Кузнецову съездить с ним на юга, рассчитывая отдохнуть у ласкового моря в приятном женском обществе по меньшей мере неделю. Хрен там. На вторые сутки пребывания в Геленджике – около одиннадцати утра 1 сентября – к нему пробился по телефону из Москвы сам Шувалов… отпуск в связи с событиями в Беслане накрылся медным тазом: Рейнджу и таким, как он, предстояло закрыть своими телами очередную разверзнутую адскими силами брешь…
– Влад, миленький, куда ты пропал? – проворковал ему в ухо женский голосок. – Минутку… Я в своем офисе возле «Войковской». Ты меня в дверях застал! А ты где сейчас находишься?
– Я на Носовихинском шоссе… проехал Салтыковку. Когда? Да прямо сейчас… ну, то есть сегодня!
…Хорошо, что его пассия оказалась дамой отходчивой и не отказала ему в общении: Рейндж подозревал, что если он останется еще какое-то время наедине сам с собой или наедине с ноутбуком, в который он не записал пока ни единого слова на заданную тему, то у него элементарно может съехать крыша.
До понедельника, раннего утра, все шло нормально (даже преотлично). Съехались в оговоренном месте, Рейндж вручил подруге букетик любимых ею ирисов, потом пригласил даму в ресторан, после чего был окончательно прощен. Продолжение имело место в уже знакомой Мокрушину Светиной квартире (он был не босяк и имел собственную квартиру в Первопрестольной, но пока толком не успел ее обставить). В пятницу они ненадолго покинули гнездышко: съездили на мокрушинском «иксе» и по его же инициативе в центр. В одном из ювелирных бутиков на Кузнецком Мосту Мокрушин купил подруге скромные часики «Картье» за четыре с небольшим тысячи баксов – расчет с карточки по курсу в рублях. Света подозрительно долго торчала у витрины с обручальными кольцами, украшенными разной величины, качества и стоимости брюликами, но Рейндж удачно закосил под слабоумного… как-то обошлось.
На обратном пути заехали в гипермаркет и набрали столько разного съестного и напитков, что пакеты едва поместились в багажнике (припасов взяли как минимум на месяц совместного автономного проживания… и это обстоятельство Рейнджа в какой-то степени насторожило).
Потом пили, ели, занимались разными приятными вещами, снова выпивали и закусывали, после чего по новой отправлялись в постель (еще для интимных целей использовались джакузи и мягкий уголок в гостиной). Простая растительная жизнь. Пара кролиных особей, добровольно запершиеся в клетке, для того чтобы методично пережевывать корм и столь же методично сношаться. Они были почти счастливы. Вплоть до раннего утра понедельника, когда случилась одна штука, заставившая Рейнджа быстренько вспомнить о всех тех проблемах, от которых, собственно, он и пытался бежать начиная с той поры, как его отозвали с Северного Кавказа…
Он встал первым, в начале седьмого утра. Принял душ, побрился, надел брюки и свежую рубашку (в багажнике он возил небольшую дорожную сумку с джентльменским, или, точнее – холостяцким, набором… кое-что пригодилось, учитывая, что он завис у подруги дольше, чем рассчитывал). Прошел на кухню; когда наливал себе в кружку горячий крепкий кофе, услышал, как закрылась дверь ванной – его пассия, значит, тоже пробудилась и отправилась принимать душ.
Прихватив кружку с кофе, Рейндж прошел в гостиную, где на столе еще сохранились следы их затянувшейся до часу ночи трапезы: нарезанная дольками дыня и тяжелая гроздь винограда, свисающая длинным фиолетовым языком из фруктовой вазы, ломти недоеденного миндального торта, разложенные по тарелкам, подсвечник с тремя прогоревшими и оплывшими воском свечами, пустая бутылка из-под шампанского «Моэт и Шандон» и опорожненная примерно наполовину емкость «ноль-семь» виски «Чивас Ригал сэнчюри»…
Мокрушин включил настенное бра, потому что не хотелось врубать яркий верхний свет. Поставил кружку на стол, прошел к белоснежному шкафу-купе, открыл его. Он чувствовал себя довольно паршиво, причем причиной тому был явно не алкоголь, выпитый им за выходные, и уж тем более не секс. Именно в этот шкаф Света, помнится, убрала его пиджак; в кармане у него где-то завалялась упаковка – початая – с «транками»… Пить с утра не стоит, тем более что праздник кончился и пора возвращаться в серые будни. А ежели принять «колесо», то по крайней мере до полудня голова не будет пухнуть от разных идиотских мыслей…
Шарясь рукой в боковых карманах пиджака, он увидел себя в зеркальном изображении: когда он развел в стороны половинки шкафа, открылись не только его внутренности, но и большое, в человеческий рост, зеркало. Сто восемьдесят семь сантиметров рост, вес около восьмидесяти пяти. В день, когда удалось выбраться из ж… под чеченским райцентром Курчалой, в нем не было и восьмидесяти кг. При том, что его боевой вес все последние годы составляет девяносто плюс-минус пара кило…
Волосы у него темные, почти смолистого оттенка, стрижка по-армейски короткая, виски обметало инеем. Светка, как всякая женщина, сразу обратила внимание на некоторые внешние изменения в его облике. Когда они отправились вместе отдыхать на юга – кажется, что это было в позапрошлом веке, – у него не было ни единого седого волоска. Ему довелось видеть девятнадцатилетнего пацана, голова которого за каких-то пару часов стала походить на одуван. Попадались и такие, у которых голова была отделена от туловища. Так что в каком-то смысле ему еще повезло…
Упаковка с «транками» куда-то запропастилась. Неужели он успел так быстро выесть и эту упаковку? Странно… Он хотел закрыть шкаф-купе, но в зеркале, в которое он зачем-то пристально смотрел, Рейндж теперь видел не только себя, в белой рубашке с закатанными по локоть рукавами, перекрещенной ремнями, на которых крепится подмышечная кобура с пистолетом, но и еще одного человека, которого он предпочел бы никогда и ни при каких условиях более не видеть…
Мокрушин медленно, как-то заторможенно обернулся. Если он увидел чье-то отражение – кроме своего собственного, – то это еще не означает, что увиденное им в зеркале нечто действительно… реально существует в природе. Всякое зеркало – странный, хитро устроенный предмет, в котором вовсе не обязательно отражается истина. В каком-то из виденных им давно фильмов в зеркалах давно заброшенного дома регулярно «светилась» разная нечисть. Может, и с ним, с Мокрушиным, кто-то или что-то пытается шутить подобным образом?..
Но нет, все осталось на своих местах. Рейндж стоял у шкафа-купе, чувствуя, что его ноги приросли к полу. Субъект, чье отражение он заметил в зеркале, не испрашивая разрешения, уселся, как был, в изгвазданном грязью «комке», на любимый Светкин диван, обтянутый приятной глазу нежно-кремовой замшей. На голове повязка из бинтов, грязная, как и он сам, с расплывшимся бурым пятном выше правого виска. Глаза заплыли, превратившись в узкие щелочки. Губы спеклись и потрескались, некогда породистый нос с горбинкой безобразно распух, бледное, землистого оттенка лицо кажется еще бледнее из-за густой многодневной щетины, или, если угодно, из-за бороды…
– Ахмед… это ты? – произнес деревянным голосом Мокрушин.
– Я, кто же еще, – неприятно шевеля разбитыми, в коросте, губами, сказал незваный гость. – Ассалам алейкум, командир. Кажется, ты мне не рад?
– Тебя что, кто-нибудь приглашал сюда? Вали отсюда… от тебя падалью несет!
– Полегче, командир, – наставив на него свои щелочки-глаза, прошамкал Ахмед. – Я, знаешь ли, вольная птица. Я как ветер, над которым никто… а тем более ты, не властен…
Рейндж наконец перестал изображать из себя соляной столб. Чуть сдвинув кресло, он плюхнулся в него; теперь его и незваного гостя разделял стол с остатками вчерашней трапезы…
Он хотел плеснуть себе в стакан виски и даже потянулся было к початой бутылке, но в последний момент передумал: не стоит забывать, что он на своих колесах и что он намеревается вернуться в балашихинский центр и плотно засесть за работу.
Рейндж выковырял из пачки «мальборину», щелкнул «зиппо», прикурил. Гость тем временем подложил себе под спину одну диванную подушку, а на другую положил простреленную в локте левую руку, обмотанную вместо бинта пропитавшимся кровью лоскутом, отхваченным от тельника. Примерно минуту они сосредоточенно молчали; первым не выдержал паузы Мокрушин:
– Нехорошо приходить в гости без приглашения, Ахмед. Здесь тебе не Кавказ, где вы вроде рады всякому гостю! Я лично тебя сюда не звал…
– А я и не нуждаюсь в ничьих приглашениях. Особенно в твоих, командир.
– Тамбовский волк тебе командир, – выпустив сизое колечко под потолок, сказал Мокрушин. – Ну?! На какую тему ты здесь нарисовался? Подсматриваешь за мной? Ты что, извращенец, Ахмед?!
– Зачэ-эм мне подсматривать? – с легким кавказским акцентом сказал Ахмед. – Я и так знаю, чем вы все занимаетесь. В том числе и ты со своей подругой. Вы все эти дни жрали, пили и прелюбодействовали. Короче, вели себя как свиньи.
– Как кролики, – уточнил Рейндж. – Иногда бывает полезно пожить такой простой, незатейливой жизнью. Кстати… Где тебя носило, Ахмед? В последний раз я тебя видел, кажется, в среду. Что, опять хотите
– У тебя, кафир,[12] кишка тонка… от меня ты ничего не узнаешь, – усмехнувшись разбитыми губами, сказал Ахмед. – Скоро… на днях, будет большой-пребольшой «буммм». Твои дела, кстати, тоже плохи. Я говорил тебе, что тебя
– Ну, говорил. Да я ср…ть хотел и на тебя, и на твоих вахов.[13]
Сказав это, Рейндж отщелкнул крепление кобуры и выдернул из нее свой семнадцатизарядный «глок».
– Колись, падаль… иначе волью тебе в глотку остатки этого паршивого вискаря!..
К счастью, Мокрушин успел воткнуть ствол обратно в кобуру прежде, чем в гостиной нарисовалась Светка. Ахмед, надо полагать, тоже обладает обостренным слухом: прежде, чем подруга «кафира» влетела в гостиную – нагишом, мокрая после душа, с банным полотенцем в правой руке, – он успел куда-то свинтить (Рейндж бросил косяк на диване да исчез, не оставив после себя даже пятнышка на обивке)…
– Влад?! – вытаращилась на него хозяйка. – Что происходит?! – Глаза Рейнджа на некоторое время застыли на ее высокой и довольно полной груди – все свое, естественное, никакого силикона, лично проверил – скользнули вниз по влажной, мигом покрывшейся пупырышками коже живота к гладкому эпилированному лобку и крутым бедрам, затем проделали обратный путь, упершись в расширенные от удивления очи его подруги.
– В каком смысле? Ты о чем, Света?
– Ну… – Хозяйка, опомнившись, стала закручивать вокруг себя банное полотенце, не сводя, впрочем, встревоженного взгляда с Мокрушина, который медленно поднялся с кресла. – С кем ты разговаривал, Влад? Сначала мне показалось, что ты по мобиле с кем-то разговариваешь, но…
– Да это я с тобой говорил, глупенькая, – приобняв ее за гладкие мокрые плечи, сказал Мокрушин. – Хороший у тебя слух, однако… свет моих очей…
– А мне показалось, что ты с каким-то Ахмедом разговариваешь, причем на повышенных тонах.
– Ахмед? Гм… Что-то такого не припомню. Тебе послышалось, дорогая. Я говорил: «Ах мне так повезло… я так классно провел время»…
– Да? – успокаиваясь, сказала хозяйка. – А я-то дура… – Она прижалась к нему полной грудью. – Сними-ка свой дурацкий пистолет! Мне нравится, когда у тебя выпуклость в другом месте… почему бы тебе не задержаться еще на полчасика?
Рейндж прерывисто вздохнул.
– Не могу, Света. Мне надо один труд резко навалять. Они думают, блин, что я им Лев Толстой…
– А ты разве писатель? – удивилась Светка. – А я-то думала, что ты совсем… совсем другой человек.
Мокрушин, не в силах разомкнуть ее объятий, стал смещаться вместе с хозяйкой поближе к шкафу, где висит его пиджак.
– Да я и сам не знаю иногда, кто я такой…
– Зато я знаю. Буду откровенна, Влад. – Она чмокнула его снизу вверх в подбородок, потом продолжила: – Двоюродный брат шепнул мне как-то, что ты… ну… перспективный кадр. Что ты вроде как скоро уволишься с госслужбы… и что тебе будет предложен какой-то неплохой пост в «Росвооружении» или в другой крупной компании…
– Похоже, ты знаешь больше, чем я сам.
– Ну так вот, дорогой, – послышался жаркий полушепот. – После всего, что произошло с нами за последние несколько суток… ты, как человек порядочный… просто обязан на мне жениться!
– Кхм… – растерянно произнес Рейндж. – Света, на фига я тебе нужен? Посмотри на меня внимательно. Такие типы, как я, всегда плохо кончают. Фигурально выражаясь, конечно… В том смысле, что никто не узнает, «каков у парня был конец»…
Рейндж едва не сплюнул от досады: куда-то не туда его понесло. Опять же вспомнилась вдруг слышанная где-то мудрая еврейская поговорка: «Если разведенный женится на разведенной, на супружеском ложе спят четверо…» Он почувствовал себя на минутку тупицей и даже идиотом, потому что не знал, как откосить от Светкиного предложения и при этом ее не обидеть. Он открыл рот; Света уставилась на его губы… к счастью для Мокрушина, в этот непростой для него момент кто-то позвонил в дверь.
– Свет, ты кого-то ждешь? – спросил Мокрушин, которому наконец удалось отлепиться от хозяйки.
– Нет. А ты?
Рейндж пожал плечами.
– Нет, конечно. Да и кто может знать, что я здесь, у тебя?
– Там, за дверью, стоит какая-то девушка, – заглянув в дверной панорамный глазок, сказала хозяйка квартиры. – Не хочешь на нее взглянуть?
Рейндж тоже поглазел в стеклышко, после чего принялся молча отпирать замки. «Какого черта сюда притащилась эта Измайлова, блин! – подумал он, распахивая дверь. – Еще только семь утра, а уже объявился второй незваный гость…»
За дверью, так и не переступив порог, стояла молодая женщина, или, если угодно девушка (возраст где-то между двадцатью пятью и тридцатью). Довольно рослая, с рыжими, чуть волнистыми волосами, туго забранными на затылке в пучок. Одета неброско: короткая кожанка и сидящие на ней как влитые классического кроя цвета индиго джинсы «Ливайс». На лице ноль косметики, зеленоватые глаза смотрят внимательно и спокойно.
На Рейнджа, естественно, а не на хозяйку, которую она как бы в упор не видит…
– Шеф, я должна вас отсюда забрать, – сказала Анна Измайлова хорошо поставленным, как у дикторши ТВ, голосом. – Одевайтесь, берите вещи, какие есть… нам пора ехать.
– А вы кто, собственно, такая? – придерживая на груди банное полотенце, ледяным тоном поинтересовалась хозяйка. – И как вы сюда попали?! На первом этаже дверь с цифровым замком и домофон… что-то я не слышала, девочка, чтобы ты звонила мне в квартиру! Влад, а ты что молчишь? Ты можешь мне объяснить, в конце концов, кто
Мокрушин, отчасти досадуя на случившееся, но и радуясь в душе тому, что Измайлова своим внезапным появлением вольно или невольно выручила его в этой довольно щепетильной ситуации, надел пиджак, обулся, сдернул с вешалки свою утепленную кожаную куртку, и лишь после этого – прежде чем захлопнуть за собой дверь – сказал, адресуясь к хозяйке:
– Это моя… гм… секретарша. Срочное дело, как видишь! Ну все, Светик, пока… Я тебе попозже позвоню!..
Когда они вдвоем, Рейндж и Измайлова, вымелись наружу, с лоджии второго этажа до них донесся сердитый Светкин голос:
– Больше не звони мне, псих долбаный! – Она выбросила через открытую фрамугу дорожную сумку, которую Рейндж забыл впопыхах прихватить с собой. – Забери свое барахло! Эй, «Ахмед», или как-там тебя зовут, рыжая? Это тебе он звонил утром? Ну так забирай… мне он и на фиг не нужен!..
Когда они чуток отъехали от комплекса «даун-таунов», Мокрушин скомандовал «стоп-движение».
– Несколько вопросов, Измайлова, – сказал он, прикурив сигарету (Рейндж сидел в кресле пассажира мощного серебристо-серого джипа «Гелентваген», агентесса за рулем, и, кроме них двоих, в салоне никого не было). – Первый: где мой разъездной «икс»? Помнится, я припарковал его прямо под окнами квартиры… гм… своей дальней родственницы, скажем так.
Поделиться книгой: