— Безопасность, — сказал он. — Вы едва ли будете нам доверять, если мы познакомим вас с деталями другой операции.

— Вы чертовски правы, не будем, — сказал я.

— Так что если у вас все... — сказал очкастый, захлопывая толстую тетрадь.

— Все, — сказал я. Новых намеков мне не требовалось.

Он сказал:

— В этой операции вы будете служить связным офицером[6] Валкана. Его кодовое имя — Король, а ваше... — Он бросил взгляд на стол. — ...Kadaver.

— Труп, — перевел я. — Миленькое имечко.

Очкастый улыбнулся.

* * *

Вернувшись в отель «Фрюлинг», я задумался о Короле — Валкане. Меня удивило, что он был одним из лучших шахматистов Берлина, впрочем, от него можно было ожидать чего угодно. Я думал о моем кодовом имени — Kadaver — и о Kadavergehorsam, своего рода дисциплине, заставлявшей труп вскакивать и отдавать честь Налив себе виски, я смотрел вниз, на роскошные сияющие огни. Я начинал чувствовать этот город; и с той, и с другой стороны Стены широкие, хорошо освещенные улицы разделялись чернильными озерами темноты. Возможно, это был единственный город в мире, где человек в темноте чувствовал себя в большей безопасности.

Глава 8

Профессионального игрока отличает умелое маневрирование конями.

Берлин, вторник, 8 октября

Посмотрите внимательно в глаза некоторых смелых молодых людей, и в глубине этих глаз вы заметите маленького испуганного человечка. Порой мне казалось, что я вижу этого человечка в глазах Валкана, а иногда начинал сомневаться. Он держал себя, как супермен с рекламы гормональных пилюль, мускулы его бугрились под хорошо сшитыми костюмами из легкой шерсти. Он носил шелковые носки и ботинки, заказанные по личной мерке в магазине на Джермин-стрит. Валкан являл собой новый тип европейца: он говорил, как американец, ел, как немец, одевался, как итальянец, и платил налоги, как француз.

Он употреблял англосаксонские идиомы с изыском, а если ругался, то спокойно и выверенно, никогда не позволяя себе опускаться до злости или ярости. Он сросся с «кадиллаком» марки «эльдорадо»; черная кожа, деревянное рулевое колесо, подсветка для чтения карт, магнитофон высочайшего качества и радиотелефон не бросались в глаза, но все же были заметны. В его машине не водилось шерстяных тигрят, пластмассовых скелетов, вымпелов и чехлов из леопардовых шкур. Сколько ни соскребай шкур с Джонни Валкана, под ними все равно оказывалось золото.

Швейцар в «Хилтоне» отдал честь и спросил:

— Хотите, я поставлю ваш Strassenkreuzer на стоянку? — Он говорил по-английски, и хотя термин «уличный крейсер» для американской машины комплимент сомнительный, Джонни это нравилось. Он швырнул ему ключи от машины заученным движением и пошел впереди меня. Маленькие подковки, которые он прибил к подметкам, клацали по мрамору. Умело спрятанные светильники освещали обильно смазанные каучуконосные деревья и играли бликами на монетах в газетном киоске, где продавались вчерашние «Дейли мейл» и «Плейбой», а также цветные открытки с Берлинской стеной, которые можно отослать друзьям с припиской: «Жаль, что вас нет со мной». Я проследовал за Валканом в бар, в котором было слишком темно, чтобы разглядеть меню, и где пианист с таким трудом находил нужные клавиши, что, казалось, их кто-то перемешал.

— Рад, что приехал? — спросил Валкан.

Я не был уверен в этом. Валкан изменился так же сильно, как и сам город. Оба находились в постоянном чрезвычайном положении и научились жить в таких условиях.

— Потрясающе, — сказал я.

Джонни понюхал свой «бурбон» и выпил его так, словно имел дело с лекарством.

— Признайся, что ожидал увидеть здесь совсем иное, — сказал он. — Тишь и благодать, а?

— На мой вкус, так вообще слишком тихо, — сказал я. — Слишком много «начальников на верандах» и «этих инфернальных барабанов, каррут». Да и солдат-браминов многовато.

— И неприкасаемых гражданских немцев перебор, — подхватил Валкан.

— Однажды в Калькутте я смотрел кино — «Четыре пера». Когда осажденный гарнизон уже больше не мог держаться, на горизонте появилось несколько дюжин англичан в шлемах с воинственными песнями и молодые господа со слугами и опахалами.

— И они обратили туземцев в бегство, — сказал Валкан.

— Да, — сказал я, — но индийская аудитория стала потешаться над бегущими.

— Так ты думаешь, что мы потешаемся над нашими победителями?

— А это ты мне должен сказать, — заметил я, оглядывая зал, прислушиваясь к английской речи и попивая херес, стоивший здесь вдвое дороже, чем в любом другом месте по эту сторону Стены.

— Вы, англичанин, — начал Валкан, — живете посреди своего холодного моря в окружении селедки. Как мы можем вам что-нибудь объяснить? 6 июня 1944 года настал день Д[7]; до тех пор англичане потеряли больше народа в дорожных катастрофах, чем на фронте[8], а наши, немецкие, потери к тому времени составили шесть с половиной миллионов только на Восточном фронте. Германия была единственной оккупированной страной, которая не сумела создать организованного сопротивления. Она не смогла этого сделать, потому что от нее ничего не осталось. В 1945 году наши тринадцатилетние мальчишки стояли здесь, где ты стоишь, и направляли базуки в сторону Курфюрстендам, ожидая, когда танк «Иосиф Сталин» с лязгом выедет из Грюнвальда. Вот почему мы сотрудничали и дружили с победителями. Мы отдавали честь вашим рядовым чинам, свои дома — вашим сержантам, а жен — офицерам. Мы расчищали завалы голыми руками, а в это время мимо нас проносились пустые грузовики из ваших официальных борделей, и мы все терпели.

Валкан заказал еще по одной порции виски. Размалеванная девица в золотом парчовом платье попыталась поймать взгляд Валкана, но, заметив, что я наблюдаю за ней, вынула зеркальце из сумочки и принялась подводить брови.

Валкан повернулся ко мне, пролив виски на руку.

— Мы, немцы, не понимали нашей роли, — сказал он, слизнув виски с руки. — Как проигравшая нация мы навсегда должны были ограничиться ролью потребителей — снабжаемых англо-американскими фабриками, — но мы этого не поняли. Мы стали строить свои собственные фабрики, и мы делали это хорошо, потому что мы профессионалы, мы, немцы, любим все делать хорошо — даже войны проигрывать Мы стали состоятельными к неудовольствию вас, англичан и американцев. Вам нужен повод, чтобы тешить свое очень удобное чувство превосходства. А все потому, что мы, немцы, прихлебатели, слабаки, марионетки, мазохисты, коллаборационеры — лизоблюды, одним словом, причем хорошие.

— Меня слезы душат, — сказал я.

— Пей, — сказал Валкан и опрокинул свой стакан с завидной скоростью. — Мне на тебя совсем не хочется кричать. Ты понимаешь больше других, хотя тоже почти ничего не понимаешь.

— Ты очень добр ко мне, — сказал я.

Около десяти вечера в баре появился светлоглазый молодой человек, которого я видел в Бюро Гелена, сверкнул своими манжетами перед барменом и заказал мартини «Бифитер». Он отхлебнул из бокала и неторопливо огляделся. Заметив нас, он проглотил напиток.

— Король, — сказал он тихо. — Есть сюрприз.

Ничего себе сюрприз — вишня в мартини; впрочем, если ее не обнаруживают, поднимается крик.

— Меня зовут Хельмут, — сказал светлоглазый парень.

— А меня Эдмонд Дорф, — сказал я; двоих уже достаточно для игры.

— Может, вы хотите поговорить с глазу на глаз? — спросил Валкан.

— Нет, — вежливо ответил Хельмут и предложил нам английские сигареты. — Наш последний служащий, увы, попал в беду.

Валкан вынул свою золотую зажигалку.

— Смертельную? — спросил Валкан.

Хельмут кивнул.

— Когда? — сказал Валкан.

— На следующей неделе, — сказал Хельмут. — Мы прищучим его на следующей неделе. — Я заметил, как дрожали руки Валкана, когда он прикуривал.

Хельмут это тоже заметил и улыбнулся. Он сказал мне:

— Русские привозят вашего парня в город через две недели в субботу.

— Моего парня?

— Ученого биологического отделения Академии наук. Он скорее всего остановится в «Элдоне». Вы ведь хотите, чтобы мы переправили именно этого человека?

— Нет комментариев, — сказал я. Этот мальчишка меня очень раздражал. Прежде чем снова пригубить мартини, он широко улыбнулся мне.

— Мы готовим сейчас канал, — добавил он. — Нам поможет, если вы получите эти документы из собственных источников. Все данные вы найдете здесь. — Он протянул мне свернутый листок бумаги, обнажил пару раз свои манжеты, чтобы показать запонки, потом допил мартини и исчез.

Валкан и я смотрели на каучуконосные деревья.

— Геленовский вундеркинд, — сказал Валкан. — Они там все такие.

Глава 9

В определенных обстоятельствах пешки могут превращаться в самую сильную фигуру на доске.

Берлин, вторник, 8 октября

Я передал геленовскую просьбу в Лондон, поместив ее как срочную. В телетайппрограмме говорилось:

Имя: Луи Поль Брум

Национальность: Британец

Национальность отца: Француз

Профессия: Сельскохозяйственная биология

Дата рождения: 3 августа 1920 г.

Место рождения: Прага, Чехословакия

Место жительства: Англия

Рост: 5 футов 9 дюймов

Вес: 11 стоунов 12 фунтов

Цвет глаз: Карий

Цвет волос: Черный

Шрамы: Четырехдюймовый шрам на правой лодыжке

Требуемые документы

1. Британский паспорт, изданный не ранее начала текущего года.

2. Британские права на вождение автомобиля.

3. Международные права на вождение автомобиля.

4. Действующее британское страховое свидетельство на автомашину.

5. Регистрационная книга на автомобиль (тот же самый)

6. Кредитная карта клуба «Дайнерс».

Глава 10

Джон Август Валкан

«О Боже», — подумал Джонни Валкан, человек, которому природа дала в избытке все, кроме веры, и поразиться, по правде говоря, было чему. Бывали времена, когда он видел себя неопрятным отшельником в баварских лесах, в обсыпанном пеплом жилете и с гениальными думами в голове, но сегодня он был рад, что стал тем, кем он стал. Джонни Валканом, богатым привлекательным человеком, воплощением Knal-lharte — стойкости, почти мистического качества, на которое в послевоенной Германии смотрели с обожанием. Лечение в Ворисхофене научило его упругой уступчивости, а именно это и требовалось, чтобы держаться на вершине в этом городе, — сегодня интеллектуалам здесь нечего делать, чего бы там ни говорили о тридцатых годах.

Он был рад, что англичанин ушел. В больших количествах они надоедают. Они едят рыбу на завтрак и все время спрашивают, где можно обменять деньги по самому выгодному курсу. Все заведение отражалось в цветном зеркале. Женщины были одеты в блестящие обтягивающие платья, мужчины — в костюмы за тысячу марок. Все было очень похоже на рекламу виски «бурбон», которую можно увидеть в журнале «Лайф». Он отхлебнул виски и поставил ногу на подставку. Любой посетитель наверняка примет его за американца. Не за вшивого внештатного корреспондента — они десятками ошиваются здесь в поисках сплетен, которые будут напечатаны под рубрикой «От нашего специального корреспондента в Берлине» и оплачены построчно, — а за сотрудника посольства или бизнесмена, такого, например, что сидит у стены напротив с блондинкой. Джонни снова взглянул на блондинку. Боже, о Боже! Он видел, какой пояс она носит. Он улыбнулся ей. Она ответила Пятидесятимарочная шлюха, подумал он и потерял к ней всякий интерес. Он подозвал бармена и заказал еще одну порцию «бурбона». Это был новый бармен.

— Бурбон, — сказал он. Ему нравилось слышать, как он произносит эти слова. — Побольше льда.

Бармен принес виски и сказал:

— Если можно, без сдачи, у меня совсем нет мелочи. — Бармен сказал это по-немецки, что рассердило Валкана.

Валкан постучал сигаретой «Филип Моррис» по ногтю, заметив, как смугла его кожа по сравнению с белой сигаретой. Он сунул сигарету в рот и щелкнул пальцами. Чертов идиот, должно быть, заснул.

За стойкой бара сидели пара туристов и журналист из Огайо по имени Петч. Один из туристов спросил, часто ли Петч бывает на «той стороне».

— Не очень, — сказал Петч. — Комми занесли меня в черные списки. — Он сдержанно засмеялся. Джонни Валкан выругался настолько громко, что бармен поднял голову, ухмыльнулся Джонни и сказал:

— Mir kann keener[9].

Петч по-немецки не говорил и, следовательно, ничего не заметил.

Сегодня было много людей с радио: в спертом ночном воздухе американцы с грубоватыми акцентами своих отцов говорили на странных славянских диалектах. Один из них махнул через зал рукой Валкану, но за свой столик не позвал. Это все потому, что они считали себя культурными сливками города. На самом деле это были интеллектуальные легковесы, вооруженные несколькими тысячами словесных безделушек, годных лишь для светского трепа. Они не могли отличить струнного квартета от вокального трио.

Бармен зажег для него спичку.

— Спасибо, — сказал Джонни. Он отметил про себя, что в ближайшем будущем надо будет поближе познакомиться с этим барменом, и не для сбора информации — на такой низкий уровень он еще не опускался, — а просто потому, что в таком городе это облегчало жизнь. Он потягивал свое виски и размышлял о том, как умиротворить Лондон. Валкан был рад, что человек Доулиша возвращается в Лондон. Против англичан он ничего не имел, но с ними никогда не чувствуешь себя уверенно. А все потому, что они любители и гордятся этим. Иногда Джонни жалел, что работает не на американцев. Он чувствовал, что с ними у него больше общего.

Вокруг стоял гул учтивой беседы. Очкастый человек с большим носом и усами, который выглядел как новенькая монета, был членом английского парламента. У него был властный голос, каким английский высший класс обращается к таксистам или иностранцам.

— Но здесь, в Берлине, — говорил англичанин, — налоги на двадцать процентов ниже, чем в Западной Германии, и, более того, ваши ребята в Бонне не взимают даже четырех процентов, налагаемых на сделки. С небольшой сноровкой вы можете обеспечить свободную доставку и, если вы ввезете сталь, то это вам почти ничего не будет стоить. Ни один бизнесмен не может пренебрегать такими возможностями. Вы каким бизнесом занимаетесь? — Англичанин распушил усы и громко хмыкнул.

Валкан улыбнулся человеку из Еврейского отдела документации. Валкан с удовольствием бы занимался такой работой, жаль, что, судя по слухам, платят за нее мало. Еврейский отдел документации в Вене собирал материалы о военных преступлениях, которые бы позволили привлечь к суду бывших эсэсовцев. Сколько работы вокруг, подумал Валкан. Он оглядел зал, тонувший в табачном дыму, здесь сейчас находилось, по меньшей мере, пять бывших офицеров СС.

— Для британской автомобильной промышленности это самое лучшее из того, что могло случиться. — Громкий голос англичанина снова заполнил зал. — Ваши люди из «Фольксвагена» сразу почуяли, откуда ветер дует. Ха-ха. Потеряли источник дешевой рабочей силы и обрели профсоюзных горлопанов, выкачивающих из них деньги. А что произошло? Цена «фольксвагена» скакнула вверх. И наши парни получили шанс. Говорите что хотите, но эта Стена — лучшее, что можно придумать для британской автомобильной промышленности.

Джонни нащупал в кармане свой британский паспорт. Что касается самого Валкана, то Стена ему была почти безразлична. В каком-то смысле она ему даже нравилась. Если бы коммунисты не прекратили вопить о переходе из зоны в зону в поисках работы, где бы они нашли людей для работы на фабриках? Джонни знал, где бы они их нашли — на Востоке. Кому бы понравилось на пляже Мюггельзее отдыхать среди монголов и украинцев? Возникло бы много шансов на то, что Германия восстановила бы свои права на Восточную Пруссию, Померанию и Силезию. Валкану, вообще-то, было наплевать на «утерянные территории», но те, кого это волнует, могли бы не орать так громко о Стене.

В зале находилась и девушка из Веддинга. Интересно, верно ли то, что говорят о ее шофере? Для девушки ее типа район, в котором она жила, был действительно странный — ужасный рабочий район. Он вспомнил ее малюсенький дом с телевизором над кроватью. Он познакомил ее с вон тем шотландским полковником. Он после еще, кажется, говорил, будто она хочет современную модель с большим цветным экраном и дистанционным управлением. Валкан помнил, как тогда над этим весь бар потешался. Валкан послал ей воздушный поцелуй и подмигнул. Она помахала ему в ответ своей золотистой сетчатой сумочкой. Она по-прежнему очень аппетитная, подумал Валкан и, вопреки своему твердому решению, послал к ее столику бармена с шампанским и запиской, написанной маленьким золотым карандашиком на оборотной стороне красивой визитной карточки.

«Давай поужинаем вместе», — написал он. Он поколебался, стоит ли поставить в конце знак вопроса, но решил, что неопределенность женщинам претит. Властность — вот секрет успеха у женщин.