Морской лорд. Том 2

А если и заметили, вряд ли испугались трех всадников. Наверняка думают, что в окрестностях промышляет небольшая шайка валлийцев. Кстати, фламандцы относятся к валлийцам без того остервенения, с каким англосаксы и норманны.

Мы свернули с дороги в лес, отъехали подальше, чтобы жеребцы не учуяли какую-нибудь кобылу и не заржали призывно. Это с ними постоянно случается. Долгое пребывание в компании одних только жеребцов повышает в них тягу к прекрасному полу.

Как я и предполагал, отряд фламандцев прошел мимо нас и остановился на нескошенном и потравленном поле рядом с сожженной, скорее всего, ими же деревней. Верховых коней и награбленный скот пустили пастись на поле, а сами отгородились от дороги четырьмя арбами с награбленным и легли спать под ними или рядом, выставив караул из двух человек. Эти двое, надвинув капюшоны почти до глаз, сидели у еле тлевшего под мелким дождем костра. Лишь иногда и ненадолго появлялись узкие язычки огня. В одном я ошибся – был уверен, что спать будут в лесу под деревьями, где меньше заливает дождем. Видимо, фламандцы уже вырубили у себя леса, поэтому и не любят их. Или привыкли к дождям.

Мы были в лесу метрах в пятистах от них. Лошадей оставили там, где прятались от отряда. И луки тоже. Дождливой ночью от луков мало проку. Поработаем ножами, если получится. Я разбил свой отряд на тройки, в которых у одного был опыт резанья спящих. Остальных показали, как надо делать. По себе знаю, что все мои наставления вылетят из их голов, когда дотронутся до спящего человека и поднесут к его горлу нож. А пока сидели под деревьями и ждали, когда у фламандцев наступит глубокий сон. Я тоже накинул на голову капюшон плаща, обычного, из грубой материи. Плащ уже промок, но даже мокрая шерсть хорошо греет, то есть, не дает уходить теплу тела.

Я смачно зевнул. Мне, «сове», захотелось спать, значит, у «жаворонков» сейчас самый сон. Я снял плащ и молча толкнул сидящих рядом со мной. Они передали сигнал по цепочке. Я встал и вышел из леса. Дождь воде бы закончился. В лесу это не заметил, потому что с деревьев еще капало. Отряд собрался позади меня. Ночи здесь не такие темные, как на юге, но все равно едва различимы были только силуэты арб. Костер часовых потух.

Я положил руки на плечи Умфры и Джона, которые стояли у меня по бокам и подтолкнул обоих вперед. Если у них не получится снять без шума часовых, остальные вернутся в лес и последуют к нашим лошадям. Нападем в другое время и в другом месте.

Чтобы не думать о том, как медленно в таких случаях тянется время, вспомнил, как работал в каботаже старшим помощником одного старого капитана. Нас было двое судоводителей, так что стояли вахту шесть часов через шесть. По уставу штурман должен приходить на мостик за десять минут до начала вахты, чтобы оценить обстановку, а ночью еще и адаптироваться к темноте. Обычно приходят минут за пять, если не меньше. Капитан требовал, чтобы я строго соблюдал устав. Когда я без десяти поднимался на мостик, капитан сразу убегал. У него к тому времени уже стояла на карте точка, где мы будем через десять минут, и сделаны все записи в судовой журнал, в том числе о сдаче вахты ровно в срок. Сам он ни разу не прибыл на вахту раньше, чем закончилась моя. Позже – частенько. Для него сокращение вахты на несколько минут были чуть ли не смыслом жизни.

Умфра и Джон возникли из темноты. Они ничего не сказали, значит, все в порядке. Я повернулся к отряду и еле слышно прошептал:

– Вперед.

Мои бойцы обогнули меня с двух сторон и бесшумно направились к лагерю фламандцев. Умфра и Джон остались рядом со мной. Мы будем прикрывать отступление в случае неудачного исхода этого мероприятия. Я бесшумно вынул из ножен саблю. Умфра и Джон достали палаши, выкованные для них кузнецом Йоро по моему заказу и моей технологии. Мы остановились метрах в десяти от арб.

Опять закапал дождь. Капли стекали по шлему на бармицу и через нее просачивались к шее и дальше под кольчугу, напитывая стеганку. Скоро она станет сырой. Потом долго будет сохнуть, а высохнув, хранить запах половых тряпок, которыми мы в мореходке мыли гектары ротных помещений.

Вдалеке коротко заржал конь. Я вздрогнул. Что-то пугливым становлюсь. Чтобы отогнать неприятные мысли, подошел ближе к арбам. Тех, кто спал под ними, уже должны упокоить. Мне показалось, что учуял запах крови. Кстати, очень энергетический продукт. Я в молодости пил теплую свиную кровь. Она настолько сытная, что от этого меня даже немного подташнивало. А потенция потом была! Впрочем, в молодости она и так не слабая.

Ребята управились где-то за полчаса. Я залез под арбу, вытянув оттуда трупы фламандцев, и заснул. Разбудили меня, когда собрали трофеи, запрягли в арбы волов, привели наших лошадей и сварили на завтрак двух козлов. Я не пью козье молоко, потому что у него «одеколонный» привкус, и козлов недолюбливаю, потому что воняют слишком сильно. Запах от них не сказал бы, что неприятный, но такой ядреный, что через несколько минут у меня начинает болеть голова. Зато козлиное мясо вкусное. После завтрака собрали стадо и сняли путы с трофейных верховых лошадей и погнали всех вместе к нашему лагерю на холме.

5

Последняя треть отряда рыцаря Бодуэна не желала далеко отходить от замка. Наверное, ждали возвращения своих товарищей. Или еще чего-то. Я подумывал, не штурмануть ли замок, но слишком много там народа, причем не городской стражи, а профессиональных вояк. Подумав немного, пришел к выводу: если враг не идет в засаду, засада идет к врагу. Я отобрал три десятка валлийцев, которые выглядели постарше, и послал их по командованием Умфры и Джона напасть на деревню Шеллбрук, которая расположена рядом Эшби. Первый должен был руководить конфискацией имущества, а второй следить за временем. Я дал ему песочные часы, которые отмеряли примерно час. По прибытию в деревню Джон должен был начать отсчет. Между деревнями километров пять. Крестьянин пробежит эту дистанцию самое быстрое за полчаса. Пока объяснит, что на них напали, пока примут решение, пока отряд соберется, пройдет еще полчаса. Плюс на дорогу минут сорок, потому что с оружием и доспехами пехота много не побегает, а без нее всадники не нападут на отряд непонятно какой численности и из кого состоящий. Вот когда они узнают, что нападавших всего три десятка, и это легковооруженные валлийцы, которые медленно уводят награбленный скот… Надеюсь, рыцарь Бодуэн примет смелое решение.

Засаду устроили километрах в четырех от деревни. Здесь дорога поворачивала, а потом метров пятьсот проходила по открытому участку. Отряд валлийцев умудрился за час изрядно прибарахлиться. Не знаю, что они отнимали у бедных крестьян, но к каждому седлу было притачано по паре больших узлов. Они знают, что я всякое говно не беру, только ценные вещи, поэтому что-то стоящее берут в последнюю очередь, хотя им достанется доля побольше, чем со всего остального. То, чем не надо делиться, кажется дороже. Они привязали коней в лесу и заняли позиции. Долго ждать не пришлось.

Рыцарь Бодуэн скакал первым. На нем был шлем с плюмажем из ярких фазаньих перьев, которые местные рыцари не жалуют. На плечах бордовый плащ. Одет в бордовое сюрко, на котором изображено золотом какое-то странное животное, «то ли буйвол, то ли бык, то ли тур». Слева висел щит с бордовым полем, на котором было нарисовано тоже, что и на сюрко. Конь у него был редкой в этих местах изабелловой масти – шерсть цвета топленого молока, а кожа на всем теле розовая. У таких лошадей глаза должны быть голубые. После боя проверю. Метрах в семидесяти от засады возле дороги, слева, паслась телка. Ее специально там оставили, чтобы изображала отбившуюся от стада. Рыцарь Бодуэн обернулся к своим, показал на копьем, которое держал в правой руке, и что-то сказал. Поэтому и не увидел полет болта. Попал я ему в верхнюю правую часть груди. Бодуэн вздрогнул, но не потерял сознание и не упал.

– Засада! – крикнул он и начал разворачивать коня вправо.

Одна стрела пробила его щит, а вторая попала в глаз. Остальные стрелы посбивали всех шестнадцать рыцарей и большую часть из полусотни сержантов, которые скакали за ним. Я перезарядил арбалет и успел послать болт вдогонку улепетывающему сержанту. Вроде бы попал. Ему в спину сразу прилетело еще штук пять стрел, поэтому трудно определить, кто свалил его. Этот был последним. Никто не ушел, значит, продолжаем операцию.

– Вперед! – крикнул я и побежал к дороге, а потом по ней – навстречу отряду пехотинцев.

Им полагалась индивидуальная засада, метрах в трехстах от открытого пространства, до поворота дороги, где не будет видно, что случилось впереди. Десять лучников остались добить раненых и поймать лошадей.

Пехотинцы шли быстрых шагов. Впереди шагал пожилой вояка с багровым лицом, которое украшали длинные густые усы, которые были шире лица, острые кончики торчали, как у таракана. Обычно в Англии лицо или полностью бреют, или отращивают усы и бороду. Скорее всего, обладатель одних только усов был брабантцем. Он обернулся и что-то крикнул на языке, похожем на немецкий. Наверное, подгонял своих. Не пойму, как он увидел мой болт и успел отскочить. Наверное, интуиция и опыт помогли. Плохие наемники так долго не живут. Мой болт все равно попал в шедшего сзади копейщика, но неприятный осадок у меня остался. Усача завалили мои лучники, которые были с другой стороны засады. Я научил парней стрелять не в тех, кто ближе, а в тех, кто спиной к ним. Всех пехотинцев перебить не успели. Они сперва ломанулись по дороге, а затем – в лес, где не страшны были стрелы. Десятка два ускользнуло. Пусть бегут. Роберт де Бомон, граф Лестерский должен знать, куда подевался посланный им отряд.

На рыцаре Бодуэне было что-то типа бригантины, которую я принял за сюрко. Пластин было четыре – две спереди и две сзади. И там, и там они располагались встык, но по бокам между ними было незащищенное пространство. Пластины трапециевидные, со скошенными верхними сторонами. К толстой материи крепились проволокой, продетой через тонкие дырочки по краям пластин. Оказалось, что на бригантине и щите был нарисован золотой краской длиннолапый медведь, высунувший длинный и извивающийся язык. Шел справа налево, что по закону рекламы значило движение назад, в прошлое. У многих баронов на гербе разные звери идут в прошлое, высунув такие же длинные и извивающиеся языки. У Ранульфа де Жернона это золотой лев на алом поле. Мой болт пробил бригантину и кольчугу, но влез в тело рыцаря всего сантиметров на пять. Поэтому Бодуэн и прожил на несколько мгновений дольше, пока не получил стрелу в глаз. Глаза у его коня, действительно, были голубые.

Граф Честерский очень обрадовался, узнав, что, по крайней мере, один крупный отряд больше не будет разорять его владения. По такому случаю он выдал наградные – три фунта серебра мне и еще три – моим лучникам. И купил голубоглазого жеребца рыцаря Бодуэна, заплатив щедро.

– Если когда-нибудь доведется вести переговоры с Робертом де Бомоном, обязательно приеду на этой кобыле! – злорадно улыбаясь, пообещал Ранульф де Жернон.

Я вдруг понял, что главное его чувство, после жадности к земельной собственности, – это мстительность. Алена Черного он держал в кандалах не только из-за титула и замков, но еще и мстя за что-то. Граф Честерский одно время был в фаворе у короля Стефана, а потом вдруг фаворитами стали граф Ричмондский и братья де Бомоны. Постараюсь не перебегать дорогу Ранульфу де Жернону, графу Честерскому и своему сеньору. По крайней мере, до тех пор, пока он мой сеньор.

– Я собираюсь построить монастырь бенедиктинцев рядом с Беркенхедом, – сообщил он.

Его отец дал деньги на строительство рядом с Честером бенедиктинского аббатства, посвященное Святой Вербурге. Видимо, тоже сильно нагрешил. Я заметил, что церковь заинтересована в том, чтобы люди почаще грешили. Не даром придумали поговорку «не согрешишь – не покаешься», то есть не заплатишь церкви.

– Помогу по мере сил, – сказал я вполне искренне.

Монастыри испокон веку служили отстойниками для людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Иногда туда попадали фанатики, но обычно ненадолго. В двадцатом веке одна моя знакомая, кандидат наук, разочаровавшись к тридцати пяти годам в мужчинах, решила посвятить себя богу. Сделала три попытки. Из всех монастырей сбегала потому, что лесбиянки доставали.

Дома меня ждали две радостные новости. Привожу их по степени важности. Первая – теща уехала вместе с дочкой Краген и зятем Гилбертом на новое место жительства. Дом свой продала Джеку, который в последнее время неплохо заработал с помощью арендованного у меня шлюпа. Вторая – у меня теперь два сына. Роды были тяжелые, Фион еле выжила. Сказал ей, что на этом ее участие в приросте населения планеты заканчивается, будем предохраняться. Не хочу, чтобы дети росли сиротами. Она вроде бы отнеслась с пониманием. Здесь женщины реализуются в материнстве: чем больше детей, тем она круче. Принято иметь не меньше пяти. Три – самая нижняя планка. Сына назвал Робертом в честь графа Глостерского. Поскольку он родился в замке Беркет, имя будет носить Роберт де Беркет. Его старший брат Ричард, хоть и родился в окрестностях замка, а не в нем самом, тоже будет де Беркет. Крестили младшего сына в Беркенхеде, который стремительно разрастается, превращается в город. В окружающих Беркенхед валлийских деревнях появилось много денег. Как следствие, вырос спрос на товары, открылись новые мастерские, которые их производят, подтянулся народ из других деревень и городов.

Пленных солдат я разместил на постой в деревнях Морской и Лесной, где не хватало взрослых мужиков. Они должны были проложить дорогу вдоль берега реки Беркет, чтобы можно было таскать лошадьми плоскодонную баржу из Беркенхеда к замку. Обратно она самосплавом доберется. И пристань в Беркенхеде. Там буду швартовать шхуну для перегрузки на баржу трофеев и постановки на зимовку. Несерьезно каждую осень вытаскивать ее на берег, а весной спускать на воду. Да и место у Морской слишком незащищенное. Пока я туда доскачу по тревоге, шхуну успеют сжечь. Под стенами Беркенхеда она будет в большей безопасности. Пообещал пленным, что отпущу с наступлением холодов и заплачу по одному пенсу в день, если будут хорошо работать. По моему, они согласны были вкалывать за одну только сытную кормежку. Рыцарь Бодуэн их не жаловал, держал в черном теле. По рассказам пленных, только во время налетов они ели хорошо, но хуже, чем мы их кормили на переходе. Кстати, очень удивились, что я ем в походе тоже и столько же, что и мои солдаты.

Руководителем дорожных работ я назначил рыцаря Тибо Кривого. Рана у него еще побаливала, но уверенно шел на поправку. Он совершил оммаж мне, после чего получил коня и кольчугу получше тех, что имел. Я собирался выделить ему и оруженосца, но Тибо попросил:

– Хочу взять сына моего друга, который погиб при штурме Вустера. Помнишь его?

– Конечно, – ответил я, хотя не мог даже вспомнить лицо погибшего.

– Малец просился со мной в этот поход, но я отказал. Чуяло мое сердце, что ничем хорошим не кончится, – рассказал Кривой.

– Ты считаешь, что для тебя он плохо закончился?! – шутливо спрашиваю я.

Рыцарь Тибо, смущенно кривит лицо:

– Для меня-то хорошо, но он мог погибнуть.

– Путь воина – это путь к смерти, – выдал ему из философии самураев.

– Постараюсь, чтобы у мальчишки он не был коротким, – пообещал Тибо Кривой.

Большую часть трофейных лошадей мы продали в Честере. У каждого моего лучника теперь были собственный конь, металлический шлем и короткая кольчуга или кожаный панцирь, что переводило их в сержанты. Оруженосцы Нудд и Рис так и вовсе щеголяли в длинных рыцарских кольчугах с капюшонами и рукавицами. Скоро по закону жанра должны начать презрительно фыркать на тех, с кем когда-то бегали без штанов по лугу за околицей деревни.

6

Шхуна идет курсом бакштаг в сторону Бристольского залива со скоростью узлом семь-восемь. Дует свежий северо-западный ветер. Обычно ветры западных румбов приносят дожди, но этот, видимо, то самое исключение, которое подтверждает правило. Небо ясное, облаков почти нет, а воздух прозрачный и прохладный. Идет вторая половина дня. Впередсмотрящий заметил на горизонте парус, и мы спешим к нему, в надежде догнать до захода солнца. Несколько матросов торчат на полубаке, высматривают добычу. Она пока не видна с полубака, даже когда поднимаемся на волну. Вместе с ними там торчит и Моркант, наш кок. Про котел на плите он уже забыл.

– Моркант! – окликнул я. – Ты решил отменить ужин?

– Нет, – виновато произносит он и возвращается к котлу, в котором закипает мясо, снимает накипь.

В плите съемные кольца. Вынув нужное их количество, в отверстие можно вставить котел размером от маленького до не очень большого. Нижняя часть котла окажется в топке, где огонь будет облизывать его закругленное днище. Делать кастрюли или котлы с плоским дном здесь еще не научились. Только сковородки так отливают, причем с низкими бортиками.

Парусов оказалось три. Это были драккары, скорее всего, ирландские скотовозы. Увидев шхуну, они не засуетились, как обычно. Плохой признак.

– Приготовиться к бою! – приказал я. – Рис, ко мне.

Я зашел в каюту, где при помощи оруженосца облачился в бригантину и наручи, опоясался ремнем с саблей и кинжалом. Затем взял арбалет и вернулся на палубу. Мои матросы тоже надели доспехи и приготовили луки и стрелы. Им аж не терпелось пострелять по живым мишеням!

До драккаров оставалось около мили, когда они спустили паруса и начали разворачиваться в нашу сторону, помогая рулю веслами. На одном драккаре был слишком большой экипаж. Видимо, надоело ирландцам, что я их граблю, решили проучить. Ну, что ж, пусть попробуют.

– Право на борт! – приказал я.

Мы сделали поворот фордевинд и пошли курсом бейдевинд на запад. Драккары плыли за нами. Сперва они приближались очень быстро. Дистанциями между нами сократилась кабельтовых до трех, когда шхуна наконец-то набрала ход. Теперь скорость была почти одинаковой, мы даже немного опережали погоню. Мне это не надо было.

– Убрать грота-стаксель! – приказал я.

Шхуна немного сбавила ход. Теперь драккары не отставали от нас, а один, на котором был усиленный экипаж, даже понемногу догонял. Они шли на веслах, паруса убрали, потому что с прямыми не могут идти курсом крутой бейдевинд – это когда угол между направлением ветра и направлением движения судна составляет более ста двадцати градусов.

Когда дистанция между шхуной и ближним драккаром сократилась примерно до полутора кабельтовых, я приказал:

– Поднять грота-стаксель!

Дистанция начала увеличиваться. На драккарах налегли на весла. Как они не пыхтели, но догнать нас не могли. Когда дистанция увеличилась где-то до двух с половиной кабельтовых, я приказал убрать грота-стаксель. Вот так и играл с ними в кошки-мышки. Два драккара постепенно отстали, а потом и вовсе развернулись. Но одни настырно гнался за нами. Наверное, ему пообещали хорошую награду за нас. Да и за шхуну немало получат. Уверен, что уже есть желающие купить ее. Так быстро и круто к ветру здесь пока никто не умеет ходить. А на то, чтобы научиться управлять косыми парусами, много ума не надо. Я же не хотел с ним связываться. Трофеев будет всего-ничего, а могу потерять несколько человек. Я их не для того обучал, чтобы разбазаривать за гроши. Зато пацаны рвались в бой. Они посматривали на меня, ожидая приказа развернуться к драккару и намять ему холку. Так и не дождались.

Драккар прекратил погоню, когда начало темнеть. Наконец-то до них дошло, что не догонят. Или устали грести. Я приказал лечь сперва на курс зюйд-вест, чтобы быстрее оторваться от преследователя, а потом, когда темнота поглотила настырный драккар, повел шхуну на запад, к тому месту, где остались два других. В отличие от них, мы могли идти по компасу и ночью, а им придется лечь в дрейф, потому что ориентируются по солнцу или берегу. Впрочем, хороша была видна Полярная звезда. Может, по ней будут ориентироваться?

Я положил шхуну в дрейф примерно в том месте, где по моим расчетам должны быть два отставших драккара. Оставил на палубе усиленную вахту, а остальным приказал отдыхать. Сам тоже лег. Заснуть никак не мог. Всё ли правильно сделал? Что, если утром окажемся рядом сразу с тремя драккарами?

Разбудили меня, как приказал, с наступлением предрассветных сумерек. На море лег плотный туман. Я загнал юнгу в «воронье гнездо», но и оттуда ничего не было видно. Поэтому, заложив руки за спину, с видом старого морского волка расхаживал по влажной палубе от борта к борту. На теплоходах тоже так расхаживал по ходовому мостику большую часть вахты. Включу на компьютере аудиопроигрыватель и под музыку отмеряю километры. Чем-то же надо заниматься четыре часа?! Судно идет на авторулевом, на мостике я один, работает локатор, на котором установлена сигнализация, предупреждающая, если возникнет ситуация сближения вплотную с другим судном. Так научным языком называется вульгарное столкновение. Но с кем сталкиваться в океане?! Иногда за вахту увидишь всего одно судно да и то на экране радара, разойдешься с ним в нескольких милях. Обычно, когда первый раз приходишь в российскую крюинговую компанию, занимающуюся вербовкой экипажей, там устраивают экзамен по английскому. Принимает его чаще всего цивильный преподаватель. Сразу задает вопрос:

– Расскажите, что вы делаете на ходовой вахте?

Экзаменуемый, чтобы блеснуть знаниями, начинает тарабанить вызубренный текст, в котором подробно и многословно перечисляется, что он якобы делает. Причем большую часть перечисленного он не имеет права делать на ходовой вахте. Однажды мне это надоело и я честно признался:

– Ничего.

– Как ничего?! – удивилась школьная училка, которую время от времени привлекают для экзаменовки.

– Никак, – ответил я. – Слушаю музыку, пью чай, хожу туда-сюда – в общем, убиваю четыре часа, как умею.

– Хорошая у вас работа! – с издевкой сказала училка, решив, видимо, что я издеваюсь над ней или являюсь профессиональным выродком.

Я не стал ей рассказывать, что некоторые читают романы, или смотрят фильмы, или играют в компьютерные игры, а то и вовсе ложатся спать, причем в своей каюте. Вместо этого предложил:

– Давайте поменяемся.

Она отказалась и объявила мои знания неудовлетворительными. Быть честным – это оскорбительный вызов обществу.

– Вон они! – заорал сверху юнга, хотя я приказывал ему доложить тихо, если кого-нибудь обнаружит.

– Сколько их? – тяжело вздохнув, спросил я.

– Два.

– Далеко?

– Не очень, – ответил юнга и показал на восток: – Там они.

Значит, они часть ночи шли под парусом по звездам, а в тумане легли в дрейф. Догнали их быстро. Я приказал расстрелять весь экипаж сперва одного драккара, а потом второго. Только после этого начали сбор трофеев и перегрузку скота на шхуну. В одном, поменьше, везли на продажу овец, а в другом – бычков и свиней. Первых поместили в твиндек шхуны, а вторых – в трюме. Люк в трюм и твиндек я решил не закрывать, чтобы животные не задохнулись, хотя это и противоречит хорошей морской практике. Больший драккар взяли на буксир и пошли в сторону устья реки Эйвон, чтобы подняться по ней к Бристолю. По моим подсчетам должны успеть к первой трети прилива.

Только набрали скорость, как сверху раздался голос юнги:

– Вижу парус!

– Где он? – спросил я.

Юнга показал на запад, где по моим расчетам должен быть третий драккар.

– Следи за ним, – приказал я.

Не думаю, что погонятся за нами. Они при встречном ветре не смогли нас догнать, а при попутном – и подавно. Возьмут на буксир второй драккар, отвезут трупы членов его экипажа родным и близким и расскажут, как лоханулись.

7

На поля и лугах вокруг Бристоля не было больше шатров и шалашей. Императрица Матильда со своим войском сидела в Оксфорде, грабила сторонников короля Стефана, пользуясь тем, что он болеет. На городских улицах попадались рыцари, сержанты и пехотинцы, но уже не в том количестве, что год назад. Крысы начали сбегать с тонущего корабля. А я не собирался. Нисколько не жалел, что оказался не на той стороне. Был уверен, что такой прохиндей, как Ранульф де Жернон, граф Честерский, сумеет вовремя перелинять и договориться с королем. Тому тоже нет смысла враждовать с самым богатым своим вассалом. В любом случае, до моих владений на полуострове Уиррэл гражданская война не скоро докатится, а к своим линкольнширским владениям я относился, как к приятному, но не самому важному дополнению. Мне хватит и того, что есть возле замка. Остальное добуду в море. Все-таки в первую очередь я – морской лорд.

Роберт, граф Глостерский был в замке. Принял он меня с радостью, хотя по осунувшемуся лицу было заметно, что дела у него идут неважно.

– Что у тебя нового? – спросил он, присев со мной за столик в нише у окна.

Слуга принес серебряные бокалы, на стенках которых были изображены грифоны с рубинами или какими-то другими красными камнями вместо глаз, и кувшин из толстого темно-синего стекла с красным вином, налил нам. Вино было из Франции, но не из Бордо. Более терпкое.

– Сын у меня родился, назвал Робертом, – ответил я и спросил с улыбкой: – Угадай, в честь кого?

Ему это польстило. Все-таки англичане очень падки на лесть, потому что, как и русские, чаще говорят друг другу гадости, чем комплименты. То ли дело французы. Эти умеют так незаметно подкрасться и лизнуть, что скорее удивятся тончайшему комплименту в свой адрес, чем поведутся на него.

– А до меня дошли слухи, что ты перебил отряды Вильгельма Ипрского и Роберта де Бомона, – сказал Роберт Глостерский.

– Это разве новость?! – с шутливой наглостью произнес я.

– Уже не новость! – согласился граф Глостерский. – Я жалею, что не наградил тебя за Вустер, не сделал своим вассалом. Тогда бы ты точно не оказался на стороне моих врагов.

– Я и так не окажусь, – поняв, что он имел в виду, пообещал я. – Не привык перебегать с одной стороны на другую, даже если это очень выгодно.

– Можно оказаться в ситуации, когда долг заставит, – возразил Роберт Глостерский.

Видимо, он не был уверен в своем зяте. Если Ранульф де Жернон перейдет на сторону короля Стефана, я, как его вассал, буду обязан воевать с его врагами.

– Будем надеяться, что это не случится, – произнес я.

Но мы оба понимали, что, если дела у императрицы Матильды и дальше пойдут также плохо, то обязательно случится.

– В любом случае всегда можно заплатить щитовые деньги и не принимать участие в нападении на друзей, – добавил я.

– Рыцари предпочитают получать деньги, а не платить, – резонно заметил граф Глостерский.

Ему была непонятна психология верности. В его обществе на первом месте стоит выгода. Постараюсь объяснить свою верность понятным ему языком.