Мятеж не может кончиться неудачей

— Да, с кседзами вопрос сложнее, — кивнул, помрачнев, граф. — Основная масса польского духовенства вполне осознанно проводит агитацию и вербовку местного населения для отрядов бунтовщиков. На данный момент мы используем все формальные поводы для арестов: возбуждение к мятежу через соответствующие молитвы и организация панихид по убитым мятежникам; участие в формировании мятежных отрядов; хранение прокламаций и бумаг антиправительственного содержания; подделка документов и организация побегов; убийство военнослужащих или представителей власти; самовольный выезд за границу без разрешения властей; поддержка мятежных отрядов денежными средствами; агитация за переход военнослужащих к мятежникам; непосредственное участие в деятельности повстанческих отрядов. Но, даже при всем нашем желании, мы не можем посылать войска в каждую деревню, и в польском захолустье ксендзы чувствуют себя более чем вольготно. Подспудный страх перед церковным проклятием, сидящий в поляках, сводит на нет всю нашу деятельность.

Массовый переход польских холопов в православие — это единственный путь перебороть нынешнюю ситуацию. В данном контексте могу отметить курирующего эту работу чиновника для особых поручений при генерал-губернаторе Минской губернии Алексея Петровича Стороженко. Ему удалось организовать переход целых селений в православие через ксендзов, изъявлявших готовность обратиться в православных священников в собственном приходе.

— И каковы успехи? — заинтересовался я.

— Довольно неплохие, — отрапортавал Игнатьев. — Несмотря на то, что католическое духовенство отзывается о переметнувшихся, мягко говоря, «неодобрительно», именуя не иначе как иудами и предателями, дело идет весьма бойко. Уже есть известия о десятке приходов, перешедших вместе со своими священниками в православие. Судя по всему, наша ставка на корыстную заинтересованность ксендзов в обращении паствы в православие себя оправдывает. Среди польского католического духовенства весьма сильны традиции иезутства, потому нередко церковный фанатизм служит лишь прикрытием для личных амбиций, а ум, изворотливость и красноречие сочетаются с нещекотливою совестью и тягой к золотому тельцу.

— Лучших пропагандистов трудно отыскать, ксендзы по части прозелитизма — мастера. Если сие мероприятие будет успешным, — осторожно, чтобы не сглазить, постучал по деревянному подлокотнику Константин Николаевич, — те, кто вводил в Западном и Привисленском крае латинство, теперь, по поговорке, выбьют клин клином.

— Будем надеяться, — кисло кивнул я, не слишком веря в нарисованные графом радужные перспективы. — Значит, в отношении ксендзов продолжаем текущую политику. — Я на несколько минут замолчал, обдумывая свежую идею. Мои собеседники не стали нарушать тишину и лишь добавили нового дыма в прокуренном кабинете.

— Ладно, — я легко хлопнул ладонью по столу. — Оставим Польшу в покое, надеюсь, время покажет, как быть с ней дальше. Но как же быть с русской аристократией? Вы, дядя, утверждаете, что аресты и конфискации в сложившейся ситуации просто смерти подобны, — продолжил я после паузы. — Скорее всего, вы правы, дядя. Однако я ясно представляю, к чему приведет сохранение выкупных платежей в отдаленном будущем: к всеобщему обнищанию крестьянства и еще большему, нежели сейчас, оскудению бюджета. И мои министры со мной в этом вопросе согласны — выкупные платежи в перспективе губительны для страны. Так что давайте вместе подумаем, возможно ли нам обойтись без них? — предложил я, осторожно снимая со стола на треть наполненный пузатый коньячный бокал.

Медленно вращая бокал вокруг собственной оси и грея его ладонью, я исподволь наблюдал за собеседниками.

Граф, помня нашу минувшую размолвку, явно не спешил высказываться первым. Великий князь же, по моему примеру, грел в ладони бокал и задумчиво хмурился.

— Есть такая возможность, — немного подумав, устало усмехнулся дядя. — Не простая, рискованная, но такая возможность есть, — повторил он, поднося бокал к лицу и вдыхая аромат янтарного напитка. — Для этого нам все-таки придется повременить с конфискациями как минимум на месяц, а лучше на два, — начал высказывать свои соображения Великий князь, отодвинув коньяк в сторону и чередуя свою речь короткими затяжками трубки. — Первым шагом должна стать подготовка общественного мнения. Мы должны немедленно начать эту работу. Нам придется писать всевозможные воззвания, дискутировать в «Метле» и многое, многое другое, — уже смелее продолжил он. — Вторым шагом станет адресное объявление о конфискации имущества тех причастных к кружку Блудова лиц, кого мы сочтем участниками заговора Гагарина. Остальных «оппозиционеров», которые пока на свободе, посадим под арест в Петропавловку, благо повод имеется весомый — подозрение в участие в заговоре. К ним, возможно, стоит приписать тех, кто хоть и не числился в рядах заговорщиков, но относится к нашим яростным противникам и критикам. Это будет не чрезмерно, а подобным господам крайне полезно иногда давать понять, кто в стране хозяин. Однако я прошу тебя, чтобы большей части арестованных было бы даровано высочайшее прощение. Немалая часть их является выдающимися деятелями в своей области, а их могущество и связи недооценивать просто преступно.

Третьим и последним шагом станет объявление о раздаче имений всем выдающимся офицерам за верную службу. Также следует распродавать конфискованные имения и земли в Царстве Польском и центральных губерниях России за четверть цены всем находящимся на государственной службе дворянам. В сложившейся ситуации нам как воздух будет очень нужна их безоговорочная поддержка.

Разумеется, что второй и третий шаги должны быть предприняты одновременно. Время будет играть на нас, и если восстание не заполыхает сразу, то потом уже просто не сможет. Кроме того, публичная демонстрация заботы о служилом дворянстве покажет, что император по-прежнему считает их главной опорой престола. Необходимо вбить клин между болтунами-оппозиционерами и находящимся на службе дворянством. Раздача нескольких сотен поместий с бывшими земельными владениями польской шляхты и русской аристократии в качестве поощрения и льготная продажа остальных однозначно склонит армию, флот и чиновников на нашу сторону.

Следует, однако, соблюдать осторожность и отпуска по обустройству новых владений выдавать постепенно, чтобы не допустить единовременного чрезмерного оттока ваших сторонников из армии и флота.

Таким образом, мы обопремся на нижнее и среднее звено офицеров и чиновников, для которых все желающие вернуть конфискованное будут приравнены к желающим отобрать у них полученные земли и усадьбы, — закончил Великий князь и замолчал, сложив руки на животе.

— Быть может, стоит заодно ввести единый налог на землю без учета сословных различий? — поинтересовался я.

— НЕТ!!! — хором раздалось с двух сторон.

— Так я же предлагаю не сразу. Скажем, через годик или два и с послаблениями для дворян на государевой службе или ведущих хозяйство самостоятельно и штрафами для бездельников, — поспешил исправиться я.

— Давайте обсудим этот вопрос спустя год, Ваше Величество, — ответил мне дядя. — Сейчас нам бы задуманное воплотить.

— Полностью поддерживаю Его Императорское Высочество Константина Николаевича, — тоже признал тему несвоевременной Игнатьев. — Предлагаю лучше обдумать, как быть с общественным мнением в Европе. То, что в России станет совершенно не до Царства Польского, это бесспорно, но Европа накинется на нас с удвоенной силой.

— Мы что, совсем не можем повлиять на это чертово европейское общественное мнение? — горестно спросил я.

— Можем, но ненадолго. Пользуясь исключительно вашей трагедией, — «порадовал» меня граф. — Через месяца два, как раз во время разгара польских конфискаций и как следствие волнений, тон британской прессы сменится с сочувствующего на осуждающий, и пиши пропало.

— Они не осмелятся начать войну с нами![12] — возразил я. — Британия никогда не полезет в добрую драку в одиночку, ей нужен союзник с сильной армией, — начал перечислять аргументы я, загибая пальцы. — Наполеон III уже отыгрался за поражение своего тезки и потешил самолюбие в Крымской кампании. Пруссия, ведомая Бисмарком, никогда не ввяжется в такую авантюру. Австрийской империи хватит своих проблем на ближайшие годы. Османская империя безнадежно больна, ее уже давно заботит больше удержание своих земель, чем посягательство на чужие. И кто остается? Безнадежно слабые и разрозненные итальянские королевства или Швеция, которая никак не может забыть перехода нашей армии по льду Ботнического залива?

— А кто говорит о войне? — спокойно спросил, выслушав мои аргументы, министр внутренних дел. — В полной политической изоляции тоже нет ничего хорошего.

— Уж с этим я как-нибудь разберусь. Есть у меня парочка идей по данному вопросу. Ничего особенного, — поспешил успокоить я насторожившихся Игнатьева и Великого князя. — Я проведу параллель с усмирением Ирландии Оливером Кромвелем[13] и приложу все усилия, чтобы донести до каждого уха в Европе сведения, с кого я беру пример.

— Браво, Николай! Пожалуй, это поставит Британию в интересное положение, — начал рассуждать вслух дядя. — Твое увлечение всем английским определенно выйдет им боком. Британии станет гораздо труднее открыто обвинять Россию в жестокости по отношению к полякам. — Он ненадолго замолчал. — А при удачном стечении обстоятельств, быть может, даже поставит их в положение оправдывающейся стороны. К тому же подобные статьи в прессе в который раз разбередят застарелые раны ирландцев, возможно, даже шотландцев. Определенно, если преподнести задуманное с умом, Британии станет не до Польши!

— Не стоит сбрасывать со счетов, что я веду себя как их явный сторонник. Самый приблизительный расчет говорит о гораздо более обширных преференциях для лимонников со стороны дружественно настроенной России, чем со стороны покоренной Польши. К тому же никто не сможет помешать им заниматься своим излюбленным делом и по-тихому гадить нам при случае, — закончил я свое выступление.

— Но сколько допущений! — не удержался Игнатьев. — По отдельности все осуществимо, но все вместе это уже попахивает авантюрой. А как много зависит от своевременного и грамотного исполнения! Кто же займется всем этим? Я разорвусь между одним только Царством Польским и нашими внутренними склоками, а на мне еще Чрезвычайная комиссия по расследованию обстоятельств покушения на Его Императорское Величество и его домочадцев 17 февраля 1865 года! — горячо воскликнул министр.

— Беру на себя подготовку общественного мнения внутри страны, — подал голос дядя.

— Я непременно сведу вас с редактором «Метлы», — тут же предложил ему свои услуги Игнатьев. — Журнал уже пользуется заслуженной популярностью.

— Не стоит, — улыбнулся Великий князь. — Думаю, хватит одной вашей рекомендации. Остальное я сделаю сам.

— Но что будет с иностранной прессой? Взвалить ее себе на плечи в такой момент мне просто не по силам! — продолжил гнуть свою линию граф.

— Отдайте сотрудников, занимающихся зарубежной прессой, в мое распоряжение, — после долгого молчания наконец сказал я. — Можете быть спокойны, я найду ахиллесову пяту чертовых островитян! — Я схватил бокал коньяка со стола и сделал большой глоток.

— У меня осталось еще несколько вопросов, требующих немедленного ответа, — не дал затянуться молчанию Игнатьев.

— Ну что еще, граф! — почти в отчаянии воскликнул я. — Британия от нас отвяжется, у Пруссии и Австро-Венгрии самих рыльце в пушку, а Франция ничего не сможет предпринять в одиночку! Что еще мы не обсудили с этой проклятой Польшей?

— Сущие мелочи, Ваше Величество! — язвительно ответил уставший министр. — Как распорядиться жизнями всех восставших и им сочувствующих? Конфисковать владения и оставить без средств к существованию — это несколько половинчатое решение. Вы не находите? — обратился к нам граф. — Вы предлагаете использовать шляхтичей на строительстве железных дорог, — не дождавшись ответа от нас с дядей, продолжил он. — Недурно! В поднятой нами шумихе в России и за рубежом нам уже наверное все простят на некоторое время. Но как же быть с семьями, оставленными без гроша в кармане и безо всяких средств к существованию? — Он опустошил содержимое бокала и налил себе еще.

— Можно предложить сыновьям службу и даже раздать немного земель в Центральной России в долг, — предложил я.

— Не выйдет, — тут же отбросил мое соображение граф. — Все сыновья сколь-нибудь подходящего возраста будут сопровождать своих отцов.

— Выслать в Сибирь ту часть семей, которую смогут перевезти наши дороги за весну и в начало лета. Или просто согнать и пусть убираются куда пожелают, к конце концов, хоть нищенствованием зарабатывают себе на хлеб, мне без разницы. Нам нужны свободные земли для успокоения нашего дворянства!

— Но ведь основная масса семей останется. Как мы в дальнейшем ими распорядимся? — требовал окончательного ответа дотошный Игнатьев.

— Вышлем в Сибирь за последующие пару лет по построенным руками шляхтичей дорогам.

— Это просто ужасно, Николай, — севшим голосом произнес дядя. — Ты затмишь Ивана Грозного своей жестокостью. Польские мерзавцы заслуживают самых страшных кар, но такого не заслуживает никто.

— Пусть так! Но что бы ни случилось, какие бы беды на них ни обрушились, этот гонористый народец будет во всем винить именно нас, русских Это будет продолжаться десятилетиями и веками. Они будут желать отсоединиться от нас при первой же возможности, при первой нашей слабости! А отпусти я их, они мигом станут нашими самыми яростными противниками безо всякой благодарности за свою свободу. Или того хуже, их подберет Пруссия, которая, в отличие от нас, в состоянии держать поляков в кулаке и добилась огромных успехов в ассимиляции, не оглядываясь на их стенания!

— И все равно, такие меры кажутся мне излишне жестокими. Даже к варварским горцам Кавказа вы куда более милосердны,[14] — не согласился со мной дядя.

— Быть может, мы что-то придумаем позже, а пока давайте вернемся к более насущным проблемам, Константин Николаевич, — закрыл обсуждение данного вопроса я. — Вы недавно предлагали свою помощь по формированию нужного мне общественного мнения? — задал риторический вопрос я и, дождавшись утвердительного кивка, продолжил: — Тогда раскройте историю с покушением в свете под нужным нам углом, а то, как утверждает Рихтер, эти лоботрясы скоро пойдут на штурм дворца за ответами. А вас, — обратился я уже к графу, — попрошу определить, какие именно работы необходимо будет провести руками заключенных, учитывая специфику их положения. Согласуйте этот вопрос с Рейтерном и Мельниковым, думаю, они будут вам полезны. Дополнительные материалы, которые вам пригодятся, я предоставлю несколько позже, — имея в виду сведения по устройству советских лагерей, закончил я отдавать распоряжения.

На этой ноте мы и расстались. Дядя уехал к себе в Мраморный дворец, Николай Павлович отбыл домой на короткий сон, с тем чтобы утром вернуться на службу. Я же, проводив их, заперся в своей комнате и обессиленно упал на диван.

«Будет чудо, если сегодня я не сойду с ума, — подумалось мне. — Эти споры с Игнатьевым всю душу мне сегодня вымотали! Но черт меня побери, никакого сюсюканья с мятежниками они с дядей от меня не добьются!»

На протяжении всего существования царского режима, так часто обвиняемого в бездушной жестокости, неслыханная мягкость и снисходительность к заключенным вообще никоим образом не ценились. Теперь хоть будет за что. Пусть эти ясновельможные пшеки поработают на благо государства, которое так мечтают развалить. Vae victis,[15] в конце-то концов!

Подумать только! Чехову жаловались на плохо приготовленную гречневую кашу. И это те, кто находился в ссылке на Сахалине! А в это же время тысячи и десятки тысяч русских крестьян умирали от голода, не выдерживая непосильного труда. Те самые русские крестьяне, на которых держится вся страна. Это что за детские пионерлагеря для политических ссыльных? Я с удивлением, переходящим в возмущение, узнал, что в царской ссылке политические заключенные получали образование, пользуясь библиотеками заклейменного в бесчеловечности царского режима, вынашивали планы революции и вообще развлекались на полную катушку. Так пусть лучше с уголовниками время коротают да трудотерапию проходят на общих основаниях. Поработают, как русский крестьянин, пока не упадут от усталости, глядишь, и мыслей дурных не появится. А то, видишь ли, планы они составляют, образование получают за казенный счет! Пусть лучше пользу стране приносят. Тому же крестьянину, за которого они так издалека борются, на дороги меньше платить придется.

С поляками ситуация несколько другая, но как с этими шляхтичами вообще быть? Чего ради им должно быть в России хорошо? Все бунтуют и все недовольны? Гордость все распирает? «От можа до можа» хотим, видишь ли! Ну так получите и распишитесь. Дам я им причину для недовольства. Они же мне дали — в кошмарах не приснится. Мои русские современники, не знающие жестокостей XX века, вряд ли одобрят эти действия. Заклеймят, как есть заклеймят. Ну да и черт с ними.

«Ну что там опять, надеюсь, не новое покушение?» — мрачно пошутил я про себя, заслышав шум в приемной.

— К вам его превосходительство Оттон Борисович Рихтер, — объявил секретарь. — Прикажете пускать?

— Да, отметьте у себя уже, в конце-то концов, тех, кому разрешен вход без доклада! — поморщился я, выказывая свое неудовольствие Сабурову.

— Ваше Величество, простите, что беспокою, но сложившаяся ситуация требует немедленного решения.

— Рассказывай. — Я налил в бокал коньяка и протянул ему.

— Не положено, — ответил он, вызвав у меня улыбку. — Больше половины солдат охраны, находящихся под моим началом, выбыли из строя. Многие из них ранены, и в строй они встанут не скоро, а дополнительные силы мне нужны уже в ближайшие дни. Солдаты буквально валятся с ног от усталости.

— И… — требуя продолжения, вставил я.

— Прошу подписать распоряжение казачьим полковникам кликнуть сотни две-три добровольцев из казачков. Уж лучше мы тут на месте отберем тех, кто нам больше годится. — С этими словами Рихтер достал из папки бумагу и протянул мне.

— Конечно, — согласился я, размашисто подписал и отдал бумагу назад, но Рихтер не уходил.

— Ваше Величество, вы бы навестили вашего брата, Александра, — негромко сказал он. — Слухи всякие во дворце ходят… Лучше, чем вы, их никто не пресечет.

Глава 6

КОНЕЦ ПЕРВОГО ДНЯ

— Коля, Коленька пришел! — первой увидав меня, тут же, несмотря на шиканье нянек, подбежала ко мне бойкая сестренка.

— А говорили, что подлые гвардейцы затеяли бунт, а поляки пытались тебя убить, — с детской непосредственностью сдал, как стеклотару, побледневших нянек подбежавший братик Вова. Он схватил меня за руку и потянул. — Пошли играть в матросов, ну что встал! — тянул он меня в глубь просторной комнаты, где собрались мои братья с сестрой.

— А кто капитан?

— Ну конечно Сашка, — грустно протянул братишка, — кому он еще эту роль отдаст, раз тебя здесь нет!

— Ладно, поиграйте пока пару минут без нас, — с улыбкой обратился я к детворе, — нам с Сашей надо поговорить, — закончил я, не в силах больше смотреть на то бледнеющего, то краснеющего Александра, судя по всему, испытывающего огромное желание объясниться не при всех.

— Да не думаю я, что ты как-то во всем этом замешан, — опередил его я, едва за нами закрылись двери пустующего зала. — Как ты вообще мог такое подумать! Ты же мой брат! — не давая ему вставить и слова, воскликнул я. Краска залила его лицо, он бросился мне на шею.

— Я так и знал, что ты все поймешь! Я бы первый пришел к тебе, если бы мне лишь только намекнули! Понимаешь? Только намекнули! — сбивчиво объяснялся он.

— Нисколько не сомневался в твоей преданности, брат! Ну что за слезы, разве это к лицу мужчине? — принялся корить его я. — Чего ты заперся с детворой, как сыч, как будто и вправду чего-то стыдишься? Если тебе кто-то хотя бы посмеет только вздохом или косым взглядом намекнуть на твое участие в заговоре, не смей ему спускать! Либо сам отпор дай, либо, коль не сможешь, мне говори! Это не тебя оскорбляют, на всю нашу фамилию тень бросают! Понял?

— Да-да, конечно, — пораженный, быстро согласился Александр. Под таким углом проблему он явно не рассматривал.

— Тогда пошли, поиграю с вами немного. Так, кто у вас за капитана? — будто все позабыв, обратился я к настороженно ждущим нас братьям и сестре.

— Сашка капитанить изволит, — ответил мне видимо больше всех обиженный данным поворотом Володя.

— Ну, тогда я адмирал, — сказал я, на мгновение задумавшись. — Принимаю общее командование над флотом. Если что — я на флагмане, — после чего уселся за столом и задумался. Мой уход через десять минут остался практически незамеченным. Только Сашка кивнул головой, когда я посмотрел на него от двери.

* * *

Возвращаясь от брата, я мечтал лишь о сне на мягком диване в тиши своего кабинета. И пусть все провалится в тар-та-ра-ры!

— Граф Игнатьев ожидает вас в кабинете, — обрадовал меня предупредительный секретарь.

— Простите, что беспокою, — начал оправдываться увидевший мою недовольную мину Игнатьев, — но вы велели предоставить отчет о беспорядках на улице, как только появится такая возможность. Быть может, перенесем доклад на утро?

— Не стоит. С вашего позволения, — я лег на диван и принялся массировать виски. Голова разболелась неимоверно. Граф тактично молчал, сочувственно глядя на мои страдания. — Ладно уже, хватит дырку во мне взглядом сверлить! Рассказывайте. Как обстановка на улицах? — прервал молчание я.

— С утра начались польские погромы, но к вечеру обстановка стабилизировалась, — ввернул новое словечко, почерпнутое из моей литературы, граф. — После вашего короткого выступления перед горожанами городовые постарались донести ваши слова до остальных и преуспели, толпы стали быстро расходиться. В основном жандармы, городовые и горожане вели себя сдержанно, так что особых эксцессов не было.

— Много ли задержанных?

— Да я не сказал бы, — прикидывая в уме размах, медленно ответил Игнатьев. — Блюстители порядка старались не вмешиваться, пока не начались пожары. Речь идет о нескольких десятках арестованных. В основном тех, кто хотел прибарахлиться под шумок. Да городовые забрали остудить сотню-другую горячих голов в околоток.

— Что еще за пожары? Почему мне ничего не доложили? — встревожился я, ведь в XIX веке пожары были куда более страшным бедствием, чем в XXI. Нередко сгорали целые города.

— Пожары быстро потушили, но несколько сотен человек остались под открытым небом.

— Ясно, — я недовольно поморщился. — Подыщите новое жилье погорельцам, — распорядился я. — Что еще?

— В остальных городах беспорядки были куда скромнее, да и после прочтения вашей телеграммы собравшиеся быстро разошлись. Везде, кроме Польши, — уточнил мой начальник разведки. — Там был ряд столкновений между нашими солдатами и поляками. Солдаты утверждают, что поляки нарочно задирали и провоцировали их. В нескольких случаях столкновения вылились в стрельбу. Однако есть и другие данные… — Игнатьев замялся, явно не зная, как продолжить.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился я. В последние дни каждая недосказанность ассоциировалась у меня с явной или скрытой до поры до времени бедой.

— Имеются сообщения свидетелей, что наши солдаты сами напали на поляков, — сказал Николай Павлович и, чуть помолчав, добавил: — Но я не смею их винить ввиду исключительных обстоятельств.

— Каких же? — раздраженно спросил я.

Неумение и нежелание подданных держать себя в руках заставляли меня чувствовать себя виноватым за тот беспредел, в который вылился внешне изящный ход с польским участием в заговорю.

Игнатьев чуть отвернул голову к окну и принялся настойчиво рассматривать укрытый снегом скат крыши напротив. Его голос несколько дрогнул, когда он сообщил мне подробности польских событий.

— В Лодзи к нашему арсеналу подошла толпа в три-четыре сотни поляков. Они были пьяны, размахивали бело-красными флагами и пели песни. Во главе они несли копье со стягом. Подойдя к арсеналу, они принялись выкрикивать ругательства и оскорбления. Солдаты дали несколько залпов в воздух, в ответ из толпы в них полетели грязь и камни. Затем на площадь перед арсеналом вылетела детская кукла в окровавленной одежде, и поляки начали скандировать: «Маленький ублюдок подох, дело за большим!» Солдаты не выдержали и открыли огонь. Более полсотни поляков убито пулями, в давке погибло столько же, число раненых сказать невозможно.

— Сволочи, — саданул я кулаком по столу, — ну какие же сволочи! Неужели все так плохо?

— Я не знаю, — устало вдохнул Игнатьев, — но чувство такое, что мы сидим на вулкане. Еще и ваши планы с аристократией…

— Нам нельзя отступать. Дадим слабину, будет во сто крат хуже. — Я устало откинулся на спинку стула.

Действительно, события в Польше разворачивались совсем не так, как в моем варианте истории. Смерть Александра И сильно подействовала на моральных дух восставших, а некоторая нерешительность кабинета министров, решившего в период перехода власти от одного императора к другому ничего не предпринимать по столь скользкому вопросу, дали полякам время раскрутить маховик мятежа. Спешно назначенный мною, исходя из его заслуг в моем прошлом, руководить подавлением восстаний в Западном крае Муравьев медленно и методично давил все очаги сопротивления. Но, увы, Михаила Николаевича на все не хватало — сказывалось то, что размах восстаний был шире, и то, что Муравьеву пришлось одновременно заниматься и Литвой, и Польшей. Однако к осени 1864 года был наконец-то достигнут перелом. Восстание затухало, умирая под натиском наших войск, лишаясь даже слабой поддержки польского крестьянства, которому панские разборки были уже поперек горла. Число арестованных и ссыльных мятежников в Польше в конце 1864 года уже приближалось к тридцати тысячам против двенадцати с половиной в моей истории, согласно дневнику. Все шло к тому, что к весне 1865 года, ровно на год позже, чем в моей истории, мятеж будет окончательно подавлен. И тут грянул гром заговора Гагарина, черт бы его подрал!

Возложенная, из стратегических и политических соображений, на польскую шляхту вина за покушение стала палкой о двух концах. С одной стороны, это консолидировало общество, лишив польских сепаратистов последних остатков сочувствия среди русских, и позволяло пополнить оскудевший за последнее время бюджет. С другой… эффект от этого известия в самой Польше был похож на вброшенную в затихающий костер бочку бензина. Полыхнуло так, что мало не показалось. Еще бы, смерть одного императора, почти успешное покушение на второго и смерть наследника престола! Вера в то, что еще чуть-чуть, еще самую малость, и русский трон падет, а Польша будет свободна, охватила Привисленский край.

Как ни парадоксально, в Литве революционные настроения, наоборот, резко пошли на спад. Если поляки на волне эйфории, казалось, совсем потеряли голову, то благоразумные литовцы сумели сделать правильные выводы из петербургских событий и просчитать ответную реакцию властей. Еще через три дня после публикаций подробностей покушения восстания в Западном крае прекратились как по волшебству, а в столицу посыпались депеши от местных чиновников о прекращении волнений и массовых службах в церквях и костелах Литвы за упокой души невинно убиенного цесаревича.

Поляки же, напротив, явно решили пойти ва-банк, бросив все на чашу весов. Еще недавно почти сошедшие на нет манифестации и шествия в польских городах стали практически ежедневными, несмотря на комендантский час. Резко активизировались недобитые польские банды под руководством Мариана Лангевича, Юзефа Гауке-Босака, ксендза Станислава Бжуска, Зыгмунта Сераковского и других «благородных панов». Снова, как и в 1863 году, были попытки нападений на русские части, расквартированные в Польше. Ну что ж, сами напросились…

— Реакция на аресты магнатов уже есть?

— Есть, но весьма скромная, — пожал плечами граф. — Аресты только начались, и в основном в провинциях, столичное воеводство мы пока не трогаем, слишком уж там обострена обстановка. Гораздо больше меня волнует, как отреагирует польская шляхта на объявление низложения Царства Польского и разбивку Польши на губернии…

— Думаю, когда Михаил Николаевич закончит наводить порядок в этом чертовом крае, — сказал я со злостью, — реагировать там уже будет некому. Тогда и объявим. Единственная польза мятежей в том, что после них становится меньше мятежников.