Мятеж не может кончиться неудачей

На подходе к нашим спальням мной внезапно овладела робость, сердце отчаянно забилось в груди. Как я смогу помочь ей пережить это горе? Что я скажу ей? Почему не уберег?

Я остановился в комнате, где этой ночью разыгралась решающая битва против заговорщиков. Луж крови нигде не было видно, сломанную мебель уже вынесли, но отвратительный запах крови и горелого пороха никуда не делся. Я посмотрел на дверь — на уровне мой головы светилась проделанная мной дырка пулевого отверстия. «Хорошо, что промахнулся, — подумалось мне. — Повезло. А мог ведь лейтенантика-то и угробить».

Глубоко вздохнув, я вошел в свою спальню…

— Императрица спит, — громко зашептал поднявшийся мне навстречу Шестов.

— Как она? — шепотом спросил я.

— Горячки нет, дыхание спокойное, ровное. Это хорошо, здоровый сон быстро лечит, — отрапортовал он.

Неожиданно этот ужасно строгий и ученый врач, перед которым я даже немного робел, смягчился. Судя по всему, выглядел я, несмотря на все мои ухищрения, неважно.

— Ваше Величество, не волнуйтесь. Физическому здоровью императрицы больше ничего не угрожает, — проникновенным шепотом принялся успокаивать меня Шестов, взяв за локоть.

— Что значит физическому? — мигом вычленил я главное.

— Ваше Величество, как показывает моя врачебная практика, а она весьма богата, смею вас уверить, — снова надел неприступную маску Николай Александрович, — я не исключаю повторный срыв…

— Какой еще срыв? Почему мне не доложили? — начал повышать голос я.

— Тише, прошу вас, — едва заметно поморщился доктор. Я тут же умолк и знаками показал ему, что буду тише воды ниже травы. — Ваше Величество, без всякого колебания могу заявить, что утрата едва рожденного ребенка — это весьма и весьма тяжелая травма для женской психики. Положение, несомненно, усугубляется тем, что это был первенец… — Видя, как заиграли желваки у меня на лице, врач тут же свернул в сторону. — И конечно, несколько чуждая обстановка, отсутствие привычного окружения и вообще, — он сделал неопределенный жест рукой. — Как врач я прошу вас быть с императрицей как можно мягче и обходительней. — Он замолк, дожидаясь моей реакции.

— Я понял вас, Николай Александрович. Но почему здесь нет других врачей? Вам не нужна помощь? Вы так в себе уверены? — громким шепотом поинтересовался у него я.

— Не горячитесь, Ваше Величество, не горячитесь. Ситуация совершенно ясная, а другим врачам потребуется делать осмотр, для этого придется будить больную, что, знаете ли, чревато. Так что я взял на себя смелость распорядиться никого не пускать, тем более все, что можно, я уже рассказал на консилиуме…

— Быть может, вы хотите пройти в зал, где пробуждения императрицы ожидает ваша глубокочтимая матушка? — после небольшой заминки в разговоре, решил сплавить меня от греха подальше доктор.

— Конечно. Проводите меня к ней, — распорядился я.

Прогулка была недолгой, как оказалось, родственники и просто сочувствующие расположились в одной из соседних комнат.

— Коленька, — бросилась ко мне через весь зал мать, едва я вошел внутрь. — Да как они могли! Как они только посмели? — Она остановилась в двух шагах от меня, взволнованно дыша, разговор с придворными явно разгорячил ее. — Твоей Лизочке очень плохо. Она совсем ослабела, бедняжка, — сочувственно глядя мне в глаза, взяла меня за руку мать. — Когда она проснулась, у нее случилась истерика. Насилу отпоили. Вот теперь спит, — вывалила на меня ворох информации императрица.

Я молчал, переваривая сказанное, незаметно разглядывая придворных. У всех было самое что ни на есть воинственное выражение лица. Вкинь в комнату мятежника — тотчас же в клочья порвут. Вот бы посмотреть на их лица вчера ночью, со злорадством подумал я и тут же себя одернул. Нечего! Я вчера сам был не лучше.

— Хорошо, что Лиза спит. Она действительно натерпелась. — Я снова помолчал. — А с заговорщиками я разберусь. Что заслужили — то и получат!

Обступившие нас с матерью дворцовые шаркуны тут же закивали. Со всех сторон до меня доносились возгласы: «Какое им отделение?!», «Не будем цацкаться!», «Они у нас получат!». Возгласы были порой излишне громкими — многим явно хотелось быть услышанными.

— Все будет хорошо, — склонившись к уху матери и крепко обняв эту разом так постаревшую за ночь женщину, прошептал я. — Не сомневайся. Просто верь мне, — отстранился и посмотрел ей в глаза. — Просто верь.

— Ты так изменился после смерти отца, Николай, — заглядывая мне в лицо, сказала мать. — Возмужал, стал тверже, резче. Совсем уже взрослый. Только глаза стали чужими, как будто это и не ты вовсе.

Я внутренне напрягся. Ответить на это мне было совершенно нечего, да моего ответа никто и не ждал. Постояв с матерью еще пару минут в окружении почтительно смолкших придворных, я отправился на поиски Игнатьева, попросив послать за мной, как только Лиза проснется.

— Ваше Величество, — перехватил меня в коридоре Рихтер. — Перед дворцом собралась огромная толпа горожан, — напористо излагал он. — Среди них бродят порой самые безумные слухи. Ваше появление и всего несколько слов здорово охладили бы пыл толпы.

— Сейчас выйду к ним, Оттон Борисович, — быстро отреагировал я. — Готовьтесь.

Рихтер тотчас откланялся и умчался в сторону ворот, а я, не торопясь, направился к лестнице, ведущей к выходу на Дворцовую площадь. Проходя мимо окон, выходящих на нее, я глянул на улицу — людское море затопило все пространство, докуда только хватал глаз. Вот ведь! А с другой стороны дворца, куда выходили окна моего кабинета, все казалось так спокойно…

Когда я достиг указанного выхода, то обнаружил там небольшое вавилонское столпотворение. В центре его был начальник моей охраны, осипшим голосам втолковывая обступившим его офицерам то, как должны встать войска. Наконец Рихтер отпустил офицеров и они, козырнув, умчались на площадь.

— Ваше Величество, нужно немного подождать, пока мы проведем перегруппировку войск, — завидев меня, принялся объяснять Оттон. — Между вами и толпой встанет Смоленский полк. Удержит толпу в случае чего. Покушение маловероятно, но всякое может случиться. Не стоит сбрасывать со счетов и саму толпу. Опасность несет не только ее гнев, но и любовь.

— Хорошо, — покладисто согласился я. Желание рисковать своей шкурой за сегодня мне отшибло напрочь.

Наконец все необходимые приготовления были завершены, и я получил «добро» от начальника своей охраны. В сопровождении десятка телохранителей я вышел из дворца, прошел к ровным рядам выстроившихся солдат Смоленского полка, поднялся на приготовленный для меня постамент и оглядел площадь. Людское море, разлившееся передо мной за барьером солдатских спин, замерло в ожидании.

— Подданные Российской империи, к вам обращаюсь я! — насколько позволил голос, громко начал свое выступление я. — Сегодня ночью мятежные поляки хитростью проникли во дворец и сделали попытку убить меня. Им это не удалось! — сделав отрицающий жест, констатировал я очевидное. — Но им удалось нанести тяжелую рану прямо мне в сердце! Мой сын, мой едва родившийся первенец умер сегодня ночью, — я замолчал, переводя дыхание. Людское море гневно зашумело. — Оставьте мысли о каре мятежников. Их покараю я и закон! — постарался снизить градус настроений я. — Прошу всех разойтись по домам, — закончил я и спрыгнул с постамента.

* * *

— Андрей Александрович! — обратился я к своему секретарю, едва войдя в приемную. — Узнайте, где, черт побери, Игнатьев?!

— В Петропавловской крепости, Ваше Императорское Величество. Непременно обещает быть к пяти часам, — тут же отозвался Сабуров.

Его до того всегда безупречный костюм был слегка помят, а на лице явно выделялись раскрасневшиеся глаза. «Тоже не спал эту ночь», — подумалось мне. Еще бы, вчера, в день покушения, моя приемная стала своеобразным штабом подавления мятежа. Сюда стекалась вся информация, и я, и Рихтер с Игнатьевым, и министры — все мы обменивались записками через вестовых, которых в такой суматохе, когда никто не знает, где находится адресат послания, некуда было отправить, кроме как в приемную. Андрею выпала нелегкая доля — отслеживать все перемещения Кабинета по городу и организовать обмен информацией между нами. Надо сказать, справился он с ней весьма достойно.

— Позволю себе напомнить, Ваше Величество, что его превосходительство министр финансов и с товарищем все еще ожидают вас в кабинете, — прервал мои мысли секретарь.

— Знаю! — рявкнул я в ответ так, что заставил Сабурова вздрогнуть. С прошлой ночи я никак не мог успокоиться. Нервы плясали, словно струны на гитаре, — опустив руку на твердую поверхность, я то и дело начинал выбивать пальцами какие-то сложные ритмы, чего за мной отродясь не водилось.

— Прости, Андрей, — искренне извинился я за невольный срыв. — Ты всю ночь во дворце? Пойди, поспи часок, я разрешаю.

— Простите, Ваше Величество, но я вынужден вам отказать, — бесстрастно ответил Сабуров.

— Что? — непонимающе переспросил я.

— Я остаюсь, — спокойно ответил мне Андрей. — Здесь еще много работы, и кроме меня ее выполнить некому.

— Но ты вовсе не обязан…

— Обязан. Это мой долг, — отрезал Сабуров, не поднимая взгляда.

— Ну что ж, делай как знаешь, — махнул я рукой и нерешительно остановился на пороге кабинета. — Андрей, скажи, вчера тебе было страшно? — неожиданно для самого себя спросил я.

— Конечно, было, — не отрываясь от работы, спокойно признался мой секретарь. — Не боятся только последние дураки и самые отчаянные смельчаки. Впрочем, одних от других порой ничем не отличить, — добавить он.

Как ни странно, ответ Сабурова меня удовлетворил. Кивнув, я прошел в кабинет, кинув за спину:

— Андрей Александрович, сообщите Игнатьеву, как только он появится во дворце, что я жду его у себя.

— Всенепременнейше, Ваше Императорское Величество! — донеслось мне в ответ.

Отворившись, дверь в кабинет открыла мне Рейтерна и Бунге, сидевших на диване, слева от стола, с самыми мрачными лицами, которые мне когда-либо доводилось у них видеть. Даже многочасовое обсуждение внешних долгов империи не могло настолько вогнать их в депрессию. Едва завидев меня, они вскочили и рассыпались в соболезнованиях.

— Я всем сердцем скорблю о вашей потере, — поклонившись ниже обычного, печально сказал Бунге.

— Примите мои искренние соболезнования, Ваше Величество, — подавленным голосом вторил ему Рейтерн. — Это великая утрата для всех нас. — Мне показалось, что у этого старого циника в глазах блеснули слезы.

— Благодарю за сочувствие, — сдержанно поблагодарил я их.

— Как императрица? Шестов ничего не говорит! Ее здоровью ничего не угрожает? — начал расспрашивать меня Бунге.

— Ее душевному здоровью нанесена тяжелая травма, — выдавил я из себя. — Но врач заверил меня, что она поправится.

— Господи, Николай Александрович! — воскликнул Бунге. — Да на вас лица нет! Вам нехорошо?

— Просто усталость, Николай Христианович. Просто усталость. — Я прошел к своему креслу. — Прошу вас, присаживайтесь, — располагаясь на своем месте за столом, сказал я.

Дождавшись, когда ближайшие сподвижники, немного успокоенные моими словами, рассядутся, Я продолжил:

— К сожалению, Игнатьев запаздывает. Давайте, чтобы не терять времени даром, я введу вас в курс дела. — Финансисты подавленно кивнули.

Не успел я закончить эту фразу, как в кабинет без доклада практически ворвался начальник разведки.

— Вечер, господа, — поприветствовал присутствующих Игнатьев, — не могу сказать, что добрый, но я рад видеть всех вас в здравии.

— Взаимно, граф. Докладывайте, уверен, у вас есть новости, — поторопил я Николая Павловича.

Игнатьев прошел на середину кабинета и остановился в трех шагах от моего стола. Немного развернувшись корпусом в сторону расположившихся на диване Рейтерна и Бунге, он начал доклад.

— Судя по всему, покушение было выполнено силами весьма узкой и закрытой группы заговорщиков. На данный момент в Польше неизвестно даже о факте покушения и обстановка весьма спокойная. Однако, — здесь Игнатьев сделал паузу, — возможно, уже завтра Царство взорвется. В таком случае мы ожидаем масштабных выступлений в Варшаве, Лодзи, Плоцке и других крупных городах. Но есть шанс сделать удар на опережение. Если мы плотно возьмем под колпак газеты и будем очень дозированно выдавать информацию. Циркулирующие в обществе слухи вряд ли смогут сколь-нибудь сильно насторожить польских магнатов и шляхту.

В комнате воцарилось молчание.

— Идея, как мне кажется, разумная, — решил высказаться Рейтерн.

— Я тоже поддерживаю, — закивал Бунге.

— Что вы конкретно предлагаете, Николай Павлович? — спросил я.

— Уже сейчас наши войска, расположенные в Царстве Польском, приведены в повышенную боевую готовность. — Тут же вынул из планшета Игнатьев карту, расчерченную стрелками, и раскинул ее на столе. — 1-й Невский, 14-й Олонецкий и 28-й Полоцкий пехотные полки в полном составе аврально грузятся и отбывают в Польшу по Петербургско-Варшавской железной дороге. Но это только пожарные меры. Для удержания в покорности польских территорий требуется усилить наше военное присутствие в ряде городов и местечек. Распорядитесь, Ваше Величество, — достал он бумагу со списком полков и протянул мне.

— Граф, но ведь мы оставим наши южные границы почти голыми! — воскликнул я. — Хотя турки и увлечены своими внутренними проблемами, но мимо такого подарка могут и не пройти.

— Придется рискнуть, — жестко заявил Игнатьев. — Османская империя совершенно не готова к серьезной войне и до лета приготовиться уже не успеет. К тому же сомнительно, что Порта успела забыть Крымскую кампанию.

— Хорошо, граф. Но все же возьмите разведку планов Османской империи под свой личный контроль, — кивнул я и размашисто расписался на приказе о переводе южных полков.

— Также, Ваше Величество, практически весь четвертый отдел архива Его Императорского Величества канцелярии уже отбыл на новое место службы. На деле интендантов руку набили — должны и с поляками справиться. — Граф ненадолго замолчал, переводя дух. — Но четвертому отделу потребуется помощь. Не могу предложить ничего лучше, кроме как провести частичную мобилизацию донских и кубанских казаков. Усилив, таким образом, четвертый отдел казачьими полками. — Он снова протянул мне бумагу для подписи.

— Хорошо бы проконтролировать, чтобы не сильно увлекались, — буркнул я, ставя подпись.

— Вы знаете, Ваше Величество, — ловким движением свернув карту и пряча подписанный указ в планшет, бросил Игнатьев, — мне и самому-то нелегко сдерживаться, так что за казаков тем более ничего обещать не могу.

Глава 4

СЕРЬЕЗНАЯ РАЗМОЛВКА

Обсудив карательные меры, мы подошли к вопросу, для обсуждения которого я, собственно, и пригласил моих финансистов: конфискация имущества польских и русских мятежников. Как бы ни было мне худо, но упустить такую возможность я не мог. Запущенные мной проекты были весьма затратны и на первом этапе не слишком прибыльны. На те же месторождения драгоценных металлов и камней за два года было ухайдакано почти 40 миллионов рублей, и мы только-только вышли на окупаемость: львиную долю дохода скушали издержки на закупку и доставку необходимого горного оборудования, а также на геологическую разведку. Кое-что удалось выбить из дела крымских интендантов — прошедшая конфискация имущества ворюг, изрядно поднявшихся на Крымской войне, позволила Рейтерну и Бунге несколько сократить растущий бюджетный дефицит.

Вообще финансовая система страны, после знакомства вышеупомянутых господ с экономической теорией и практикой двадцатого и двадцать первого веков, сильно изменилась. Преобразования, начатые Рейтерном в кассовой системе, новые правила для банков и акционерных обществ, а также сильно изменившаяся логика (после штудирования нашими финансистами Кейнса, Фридмана и Хаека) Государственного банка за неполные два года произвели весьма ощутимый переворот в государственных средствах. Настолько ощутимый, что его заметили даже в Европе. Курс рубля на европейских биржах потихоньку пополз вверх, а стоимость бумажных ассигнаций стала неуклонно двигаться в направлении номинала. Успехи Рейтерна неоднократно обсуждались на страницах германской, французской, австрийской прессы, ему посвящали свои статьи даже Великобритания и далекие САСШ. А Бунге мне даже пришлось однажды лично выговорить за то, что он на открытой лекции по финансам перед студентами столичных вузов неосмотрительно принялся распинаться о теории потребительской функции, не посмотрев список аккредитованной прессы. В итоге один ушлый немецкий журналист накатал весьма и весьма любопытную статейку, и только благодаря счастливом стечению обстоятельств она не вышла на первой полосе Ludwigsburger Kreiszeitung. Журналиста удалось перекупить, с Бунге провести вправляющую мозги беседу о мерах секретности, студенты, к счастью или горю, уж не знаю, по итогам контрольной проверки так и не смогли сформулировать, что же именно им рассказывал товарищ[7] министра финансов.

Однако несмотря на все успехи бюджет испытывал хронический дефицит. Железные дороги, строительство казенных заводов, прощение крестьянам недоимок, начавшиеся в прошлом году Великие реформы[8] выжимали и без того весьма скудную казну досуха. Так что деньги польских магнатов, пусть даже доставшиеся такой кровавой ценой, были нужны нам как воздух.

— Николай Христофорович, — вернулся я с небес на землю. — Напомните, каков прогноз бюджета на этот год? Четыреста тридцать миллионов?

— Четыреста двадцать семь, если быть точным, — откликнулся Рейтерн.

— Ну что же, нам определенно стоит пересчитать его в свете последних событий, — постучал я пальцами по столу и развернулся к сидящим полубоком, так, чтобы видеть окно, выходящее на Неву. — Во сколько бы вы оценили имущество мятежной шляхты?

— Мой ответ будет весьма приблизителен, вы же понимаете, не в моих силах заглянуть в каждый карман, да еще и узнать, кто будет мятежником, — начал оправдывать погрешность ответа Рейтерн. После чего черкнул что-то у себя в бумагах и на минуту погрузился в раздумья. — Порядка тридцати-сорока миллионов рублей составят наши приобретения в свободном или быстро конвертируемом в деньги капитале, и где-то в двадцать раз выше оценивается приобретенная нами в случае конфискаций недвижимость, — он замолчал.

— Ну что ж, хватит, чтобы дожить до паники 1866-го, — тихонько пробормотал я.

— Сир? — переспросил Рейтерн.

— Господа, внутренние наши резервы на данный момент, даже с учетом будущего опустошения Польши, явно недостаточны для того, чтобы провести масштабное преобразование страны, — встряхнувшись, снова повернулся я к собравшимся. — Выходов я из этого положения вижу три: первый — уменьшить заданный нами темп преобразований; второй — начать брать зарубежные займы; третий — серьезно поднять налоги.

— Возможно, мы могли бы притормозить второстепенные проекты, а высвободившие средства направить на ключевые направления, Ваше Величество, — предложил Рейтерн.

— Мы уже это делаем, — возразил Игнатьев, недовольно потирая подбородок. — Реформа армии, предложенная Александром Ивановичем Барятинским, застыла на месте, так как в казне нет средств. Из планируемых трех сталелитейных заводов запущен один — в Донецке и начат второй — Курский, третий — Уральский, не начиная, отложили до лучших времен. Выкупные платежи также невозможно отменить, несмотря на желание Его Величества.

— Займы на самом деле неплохой вариант, если, конечно, они будут браться под приемлемые проценты и без политических условий, — сложив руки на груди и подняв глаза к потолку, протянул Николай Христианович.

— И кто нам их даст, черт возьми? — вспылил Игнатьев. — Вы что, не читали ноты, представленные нам Францией и Австрией? Это ведь, по сути, ультиматум! Они ссылаются на решения Венского конгресса 1815 года и требуют восстановления конституции и амнистии мятежникам! И это еще не все; к требованию прекращения подавления восстания и решения «польского вопроса» на европейском конгрессе за последний год присоединились Испания, Португалия, Бельгия, Нидерланды, Швеция, Дания и Турция. Еще чуть-чуть, и мы окажемся в том же положении, что и десять лет назад — мы одни, а против нас вся Европа! У нас пока лишь два преданных союзника — Пруссия и САСШ, Британия отмалчивается, но будь я проклят, если это не англичане затеяли весь этот концерт![9]

— Поэтому и нужно решать польскую проблему как можно быстрее! — прервал я бурную тираду графа. — Мятеж должен быть подавлен, а имущество бунтовщиков конфисковано. Действовать надо быстро. Позже, когда волнения спадут, нужно будет запустить программу деполонизации Привисленского края, а также начать выселять поляков из так называемых Кресов.[10]

— Я думаю, слишком уж спешить все-таки не стоит, — робко возразил мне Бунге, — вряд ли Франция, а тем более Австрия рискнут в открытую объявить нам войну. Скорее всего все их требования и угрозы останутся на бумаге.

— Пусть так, но не учитывать худший вариант мы тоже не можем, — буркнул, успокаиваясь, Игнатьев.

— Согласен с графом, — подал голос Рейтерн. — Будем исходить из худшего. Однако, возвращаясь к теме денежных средств, хотел бы заметить, Ваше Величество, что даже при полном опустошении Польши вопрос с необходимыми ресурсами решен не будет. Наши расходы действительно значительно превышают доходы и, к моему сожалению, я не вижу иного выхода, кроме внешних займов, что предпочтительно, либо же нам будет необходимо сокращение затрат на новые проекты и повышение налогов, — развел руками министр финансов.

— Ваше мнение, Николай Христианович? — спросил я у Бунге.

— Увы, я тоже не вижу иного выхода, кроме как высказанного Николаем Христофоровичем, — подтвердил тот мнения коллеги.

— Хорошо, — сделал я паузу, — а как вы относитесь к идее конфискации не только имущества польских магнатов и гагаринцев, но всех остальных заговорщиков из «Занозы»?

Мои сподвижники переглянулись.

— С финансовой точки зрения это предложение не лишено смысла, но я не решусь предсказывать его политические последствия, — осторожно высказался Рейтерн.

— Что вы думаете, Николай Павлович? Политические последствия — это ведь ваша область, не так ли? — обратился я к Игнатьеву.