Помоги проекту - поделись книгой:
Каденс, как только увидела дом в Болинасе, тут же решила, что в нем есть привидения. Нам было тогда двенадцать. Свой вывод Каденс сделала сразу, едва бросив взгляд на то трехэтажное, похожее на Музей изящных искусств, здание, словно вросшее в склон крутого холма. Они с моей мамой приехали забрать меня после каникул. Войти в дом Каденс наотрез отказалась. Она была храбрая девочка, даже, может быть, самая храбрая в мире, и ей так же, как мне, не раз доводилось жить в старых домах. Я попыталась было ее уговорить — хотелось показать ей комнаты, — но она не пожелала и слушать. Она так и осталась ждать возле машины, на что взрослые, впрочем, не обратили никакого внимания. На меня же ее отказ произвел огромное впечатление. И оттого, что это была Каденс, которая никогда раньше и думать не думала о привидениях, мне немедленно показалось, будто в доме и впрямь что-то не так.
В скором времени оказалось, что там действительно водится настоящее привидение. Когда-то там жила горничная-китаянка, которая потом покончила с собой и с тех пор, как говорили, повадилась его навещать. Вид у дома вполне способствовал таким слухам. До самой, крытой темной черепицей, крыши он зарос диким виноградом. Вокруг росли огромные развесистые деревья. Отец, конечно, держал садовника, но трогать живые ветки и корни не разрешал, так что тот срезал только сушняк. По ночам возле дома стояла жуткая темень, входную дверь находили на ощупь. Вскоре отец среди бела дня сломал ногу, обходя дом от парадного хода к черному. Задавая вопрос, как это у него случилось, я ждала, что он расскажет какую-нибудь невероятную, из ряда вон историю. Но отец лишь вздохнул и сказал: «Зацепился за корень».
Отец стал беспомощным, отчего приходил в отчаяние. Ходить на костылях он так и не научился. Добираясь до бывшего своего дома на Гири-стрит, он так смешно с ними скакал, что я не раз невольно хихикала. Мама прислала ему витамины и укрепляющее питье, которые он, к моему великому изумлению, принял. Но ему не терпелось выздороветь. Когда скачешь, быстрее стареешь, сказал он мне.
Дом в Болинасе был трехэтажный. Наверху были две темные спальни для прислуги, ванная и две светлые спальни, выходившие на одну площадку.
На втором этаже была гигантских размеров кухня, с огромной кладовкой и узенькой черной лестницей, которая вела наверх, к спальням слуг. Там же располагались гостиная с камином в человеческий рост, парадная лестница, еще одна небольшая ванная и рядом с ней французская дверь — выход на очаровательную террасу. В нижнем этаже располагались хозяйская спальня, где всегда пахло плесенью, единственная большая в доме ванная и еще одна комнатка, где стоял старинный обогреватель. Одно время отец поселился в нижней спальне, но, кроме него, там не жил никто — и я, и гости, бывавшие в доме, если и спускались в первый этаж, то только в ванную.
В Болинасе я впервые провела у отца все каникулы. Мне тогда было одиннадцать лет. Он разрешил мне самой выбрать комнату и преподнес приятный сюрприз, развесив по стенам картинки с Микки-Маусом и приколотив ночник, на котором была нарисована улыбающаяся физиономия.
Каникулы были пасхальные, и вечером в пятницу мы собрались смотреть телевизор, но только он хотел посмотреть футбол, а я — «Семейку Брейди».[20] Отец предложил разыграть на спор. Мол, кто выиграет, тот и включит свою программу. Мы с ним часто так делали. Если я в гостях у отца чего-то и добивалась, то главным образом лишь потому, что выигрывала. Поспорить мы могли по любому поводу, например: какой лифт приедет первым. Но, бывало, отец придумывал что-нибудь и позамысловатее. В ту пятницу, часов уже около шести, когда начало смеркаться, мы не поленились карабкаться в гору собирать сосновые шишки. Быстро темнело, но шишки нам были очень нужны, причем только ровные, и мы их искали, а отец, уверенный, что выиграет именно он, все время меня поддразнивал. Потом он подвесил на дерево проволочную мусорную корзинку, которая была нам вместо баскетбольной, и шагами отмерил расстояние, откуда бросать. Выигрывал тот, кто забросит три шишки подряд. В тот раз выиграла я — отец, конечно, поддался, — и я смотрела свой фильм, а он переключал на футбол только во время рекламы.
Ночью в доме было страшно. Я боялась привидения, которое, по моему разумению, непременно должно было пожаловать ко мне в гости. Ночи две меня защищал и утешал веселый ночник. Но дом был деревянный, и когда в темноте что-то начинало скрипеть, то казалось, будто на третий этаж забрался целый полк покойников.
В конце концов, совершенно измучившись, я попросила отца поменять мне спальню. Он переселил меня на второй этаж, в небольшую комнату рядом с собой. Там было лучше, хотя тоже было страшно — вдруг привидения спустятся по лестнице с третьего этажа. Успокаивала я себя тем, что им мешает зеркало на площадке. В довершение ко всем этим кошмарам часто отключалось электричество, и я оставалась без ночника на час, а то и больше.
Зато днем дом преображался. Днем мне там нравилось. Я ставила пластинки, делала отцу апельсиновый сок или смотрела, как кто-нибудь из его подружек печет оладьи. Кто-то дал мне рецепт шоколадного печенья, и я опробовала его сама. Я нашла в, шкафу потайную дверь, соединявшую спальни на третьем этаже. Отец в спальни заглядывал редко и долго предпочитал спать в гостиной на диване возле камина.
Я играла на расстроенном пианино, а потом, взяв ракетку и старые теннисные мячики, ходила на теннисный корт, где стучала в стенку часами. Я обнаружила на берегу дом, который купила одна рок-группа, кажется, «Джефферсон Эйрплейн», и, когда я об этом узнала у меня просто перехватило дыхание, но радости от этого не было в итоге никакой. Мне ужасно хотелось кого-нибудь из них увидеть, а они всё где-то ездили. Приезжая в Болинас, каждый раз я надеялась, что на этот-то раз они дома, и вдруг к ним придет какая-нибудь знаменитость, и будет звать хозяев в переговорник на столбе у ворот, и я их увижу, но надежды мои не сбылись. Мне и в голову не приходило, что у отца собираются люди не менее знаменитые. В основном они были поэты, как, например, Роберт Крили,[21] который любил порой выпить и засидеться в гостях до утра. Посиделки эти мне нравились — звук шагов и громкие голоса наполняли дом, прогоняя мои детские страхи.
Шкафы в доме были забиты старыми киножурналами и «Ридерз Дайджест» за тридцатые и сороковые годы. Я не понимала, как это люди, продавшие дом, не забрали такую ценность. Наверху в комоде я нашла пачки писем, написанных во время Второй мировой войны к некой Полли. Это имя тогда мне ужасно понравилось, потому что казалось одновременно и обычным, и достаточно редким. Днем на третьем этаже было нисколько не страшно. Он был весь залит солнцем и весь наполнен жужжанием пчел, которые жили огромным роем рядом с одним из окон. Я любила сидеть наверху одна, дышать запахом старой бумаги и перелистывать старые страницы. Как-то раз отец нашел в этих шкафах книгу, где героиню звали так же, как и меня. Книга была «Венчание и разлука», автор Шарлотт Брем, год примерно 1901-й. До того я встретила свое имя в книжке лишь однажды: в мне же адресованном посвящении на первой странице «Генерала Конфедерации из Биг-Сура». Меня это не удивляло. От отца я знала, что так в каком-то из мифов называлась горная фиалка и что так поэт Шелли назвал свою дочь. Второе имя у меня Элизабет — родители дали его на всякий случай, вдруг редкое имя мне не понравится. И они не раз говорили, что если я захочу, то меня будут звать Элизабет.
Я не знала ни одного человека с именем Ианте и очень удивилась, когда отец откопал эту книжку. Уж во всяком случае спорить на то, что он там его найдет, точно не стала бы. Героиню романа звали «леди Ианте». Отец у нее был граф, который неудачно вложил куда-то деньги и все потерял. Он впал в жуткое отчаяние. А леди Ианте его спасла, решив выйти замуж не по любви, а по расчету.
— Я люблю только отца, — сказала она своему жениху.
Когда мне исполнилось четырнадцать лет, отец купил ранчо, и с тех пор я стала ездить к нему не в Болинас, а в Монтану. В дом в Болинасе он вернулся через десять лет, и застрелился он тоже там, в гостиной на втором этаже, возле огромного, в человеческий рост, камина, из «магнума» сорок четвертого калибра. Прежде чем сделать выстрел, он стоял перед окном, которое смотрит на океан. Я не могу представить себе этой картины. Знаю, что в том углу гостиной всегда полутемно, а свет от светильника теплый. Что кожа на коричневом диване, рядом с которым он стоял, на ощупь прохладная. Знаю, что пахнет в той комнате хорошим деревом, океанским ветром и старыми, в плесени книгами. Но я здесь, а он там.
В 1984 году, когда Каденс узнала о смерти отца из вечерних новостей, первым ее желанием было прыгнуть в машину, примчаться в Болинас, пустить газ и взорвать этот дом. Она обвинила дом. Мы приехали туда через несколько дней вместе с мужем, мамой и родителями мужа. Они пошли разбираться в отцовских вещах, а я осталась в машине и плакала.
Маме, хотя она и развелась с отцом много лет назад, необходимо было с ним попрощаться. «Там не так страшно», — сказала она, успокаивая меня. Но я, как и Каденс много лет назад, никак не могла себя пересилить и переступить порог. Я осталась сидеть в машине, чувствуя себя там в безопасности, и долго смотрела оттуда на окно гостиной, возле которого он застрелился. Потом я заметила бабочек — сотни, тысячи оранжевых бабочек-монархов. Они вылетали из каминной трубы и садились на стену, покрывая ее живым ковром.
Когда я была маленькой, отец любил находить мне монархов.
— Смотри, — говорил он шепотом, тем благоговейным тоном, каким большинство мужчин говорят о прекрасном спортивном автомобиле, — бабочка. — И я, затаив дыхание, следила за ней, пока та не улетала.
Когда он умер, бабочки сами прилетели к нему, накрыв дом облаком, таким огромным, что от изумления у меня перестали течь слезы. Вскоре мы все уехали, а они остались.
Теперь дом отремонтирован, темные деревянные стены внутри выкрашены светлой краской. На месте огромных мертвых деревьев растут цветы. У семьи, которая здесь живет, родился ребенок. С террасы открывается вид на океан. Однажды я приехала сюда и ненадолго вошла в дом. Я заставила себя посмотреть в ту часть гостиной, где нашли тело отца, и с облегчением увидела, что его там нет.
МАМИНЫ РУКИ
После того звонка в день, когда обнаружили тело, мы отвечали на вопросы полиции, потом занимались вещами. Свекор упаковал все, что было в доме, и перевез к нам. Что-то оставили возле двери. Большую нейлоновую сумку повесили под деревом проветриваться. Часть вещей отправилась в гараж, но коробки с рукописям аккуратно перенесли в гостевую комнату. Свекор перевез даже банки из буфета. И даже мух.
Мне казалось, что, если я не стала входить туда, где лежит тело, я не заразилась. Среди вещей муж нашел запись фортепианного концерта, которую отец поставил и слушал перед тем, как застрелиться. Я ее вспомнила. Ее записал специально для отца кто-то из друзей в те времена, когда ему еще дарили подарки.
Уже поздно вечером, когда совсем стемнело, я собралась наконец спать. Свет, Тьма, День, Ночь, Жизнь, Смерть. Муж тогда уехал часа на два. «Я в порядке», — сказала ему я. Потому от дома родителей мужа — который стоял рядом с нашим, отделенный только рядом деревьев, — по кирпичной дорожке, осторожно, держа за плечи, меня вела моя мама. Прилетев с Гавайев, она не оставляла меня почти ни на минуту. Я открыла входную дверь и увидела свет из ванной, пробивавшийся через щели. Двинулась туда, мимо темных, клубившихся в гостиной, теней. Я хотела почистить зубы и тут же вернуться обратно: оставаться одной мне было нельзя.
В нашей ванной, где светло-зеленые стены по тридцатилетней давности моде были выложены кафелем, я сосредоточенно выдавила на щетку пасту. Начала чистить зубы и, чтобы не смотреть в зеркало, подняла глаза вверх. Сначала мне показалось, будто это новый бордюр на обоях, но я же знала, что нет никакого бордюра. Я присмотрелась и вдруг разглядела мух — сотни и сотни мух. Приехавшие в коробках с рукописями из Болинаса, они проснулись и выбрались наружу. В ванную их привлек свет.
Как была, со щеткой во рту, я выскочила из ванной и, мимо матери, опрометью бросилась вон. Мама кинулась следом. Догнала, схватила меня за руку.
Я швырнула куда-то щетку, стала отплевываться. Мама стиснула мне обе руки за спиной и прижала к себе с такой силой, что я не могла шелохнуться.
— Я умру, мама. Я теперь тоже умру.
Я задыхалась, плакала и все время отплевывалась, пытаясь избавиться от привкуса жизни, в которой столько мерзости. Я рвалась прочь, но мамины руки держали меня крепко.
— Ты не заразилась, нет, — твердила она мне на ухо. — Смерть не заразна.
ПОМОЩЬ
Свекровь отвезла меня в Сан-Хосе к известному врачу, специалисту по нервным срывам на почве самоубийства. Ученая дама приняла меня на бегу. Она торопилась на самолет. Ее визитная карточка хранится у меня до сих пор. За прошедшие десять лет я столько раз брала ее в руки, что она истерлась, уголки обтрепались и стали мягкие, будто кожаные. Не помню, спрашивала свекровь, нужен ли мне этот визит, или решила сама. Помню только, как мы сели в машину, а потом уже — как приехали. Мы вошли в низкое, вытянутое современное здание, где в коридорах сновало множество народу. В кабинете у нашего специалиста все было очень по-деловому. Без конца звонил телефон. В дверь стучали, входили люди, и она доставала папки и листала бумаги.
На меня она посмотрела мельком. Вопросы задавала в промежутках между очередным звонком и стуком в дверь. Я, как могла, отвечала.
— Не похоже, чтобы вы горевали из-за смерти отца.
Я подняла на нее глаза.
— Вы больше похожи на мать, которая оплакивает сына.
Я заплакала, потому что она попала в точку.
— Где он теперь?
Я начала было объяснять, что прах его в урне и что у меня еще не было времени…
Она перебила:
— Теперь он с вами, не так ли?
На мгновение я смешалась и вдруг поняла, что она имеет в виду.
Телефон как раз умолк, папки стояли на месте, в дверь больше никто не стучал.
— Наконец он ваш, — сказала она.
Я кивнула, по щекам потекли слезы.
Она протянула визитку:
— Позвоните, если я вам понадоблюсь.
Перед глазами снова все поплыло. Мы встали, и она, подавшись через стол, протянула руку. Я попрощалась.
Снова зазвонил телефон, в дверях мне пришлось посторониться, уступая дорогу следующему посетителю. Выходя, я спиной чувствовала на себе ее взгляд.
СЛОВА
Помню, что в год после смерти отца наступила холодная дождливая зима, ветер нес мертвые листья, швырял в пруд, и они там подолгу плавали на воде. Дни были серые, и от этого на душе становилось еще тягостнее. Свекровь купила нам билеты в оперу.
— Вам нужно развеяться.
Она привела меня к себе, раскрыла гардероб и выбрала наряд — очаровательное платье из тафты и к нему атласные туфли.
Однако поездка вышла не самой удачной. Я даже не запомнила ни названия, ни музыки, ни сюжета.
— Прекрати ерзать, — шепотом сказал мне муж. — Если не успокоишься, тебя просто пристукнут: платье же шуршит.
Я повернулась и встретила взгляд своих сидевших рядом соседей. И, шевельнувшись еще раз, с удивлением заметила, что платье шуршит действительно очень громко.
Все остальное время я только и старалась, что не шелохнуться.
Когда мне было двенадцать лет, отец взял меня в Оперный театр Сан-Франциско на «Лебединое озеро» посмотреть на Нуриева. Отец был очень взволнован.
— Места отличные. Сейчас мы увидим одного из величайших танцовщиков мира.
Свет погас. Спектакль начался. Танцоры с пустыми кубками изображали пирующих.
— Когда они заговорят? — минут через десять шепотом спросил отец.
— Никогда.
— Совсем никогда?
— Совсем.
— Это что, всё вообще без слов?
— Это же балет, здесь танцуют.
Отец замолчал надолго.
— Пойду-ка я что-нибудь выпью. Когда закончится, встретимся внизу в баре.
Я осталась одна в темном зале перед сияющей сценой.
Когда балет закончился, отец ждал меня внизу — ни на кого не похожий, в синих линялых джинсах, с длинными волосами, сутулый и все-таки грациозный, как сам Нуриев.
— Слова должны быть. Чем же люди еще занимаются в жизни? Они всегда разговаривают, — ворчал отец, когда мы шли по Ван-Несс, и холодный ветер дул нам в лицо.
КРОВЬ И НАДЕЖДА
Как-то я слушала одну писательницу, которая говорила о творчестве. Она сказала, что в метафорическом смысле писатель пишет собственной кровью.
На рукописи отца остались пятна засохшей крови — он застрелился там, где работал. Взявшись приводить ее в порядок, я в первые дни то и дело ходила мыть руки, будто в этом был какой-то смысл. Запах мыла не отбивает запаха смерти.
Разбирая слова сквозь кровь, разглядывая кормившихся ею личинок, я отрывалась, смотрела на лампу, на потолок, думала, и мне казалось, что и меня здесь уже почти ничего не держит.
В день первой годовщины своего замужества я парочку раз пырнула себя в ногу, в мякоть выше колена, ножом «Герберт» для резки мяса, подаренным нам на свадьбу. Нечего и говорить, как отнесся к этому муж. Он сам сделал перевязку и не захотел отменить намеченную на следующий день экскурсию на «Интрепид».[22] Мы поехали вместе с ним и его братом, и полдня мне пришлось хромать.
На свадьбу отец прийти отказался. Он считал, что я еще слишком молода. За свое непослушание я заплатила страшную цену.
Я со стороны наблюдала, как он гибнет. Кровопусканий он себе не устраивал, но были злобные пьяные звонки посреди ночи. Я понимала, что это конец, и чувствовала такую боль за отца, такую беспомощность, что избавиться от них хотелось невыносимо, и вот я и схватилась за нож, как будто одна боль могла заслонить другую.
Родители мужа устроили нам настоящую свадьбу. Мой отец рвал и метал. На какое-то время я убедила себя, будто бегу не от него, а от смерти.
ДЕТИ
Иногда я отправлялся учить язык в продуктовый магазин. Я бродил взад-вперед по проходам и читал баночные этикетки. Картинки на этих банках здорово мне помогали. Я разглядывал нарисованный горох, читал слово «горох» и собирал все это вместе. Болтаясь по отделу консервированных фруктов, я выучивал персики, черешню, сливы, груши, апельсины и ананасы. Дело изучения плодов пошло быстрее после того, как я твердо решил выбраться из первого класса.
В школе, куда ходит моя дочь, я бесплатно помогаю застенчивым маленьким второклассникам научиться читать. Одни оказались вообще не подготовлены к школе, другим не помогают дома. Вместе мы верим, что у нас все получится. К середине первого полугодия читают почти все. Сначала детям не верилось в успех, но они чувствуют нашу поддержку, своей учительницы и мою, и очень и очень стараются. На прошлой неделе одна девочка принесла мне веселую, полюбившуюся ей книжку и стала читать вслух. Смеялись мы обе, но она то и дело поглядывала на меня, словно не верила в это чудо. Я кивнула ей головой: да, ты читаешь сама.
Моя дочь читает хорошо. У нее есть родители, которые способны о ней позаботиться. Моя дочь никогда не ходит грязная или голодная.
Отец ходил и грязный, и голодный. Его и его приятелей называли белым отребьем. Он не всегда помогал мне с уроками, но, как умел, заботился и покупал мне одежду, чтобы никто в школе надо мной не смеялся.
ОТЗВУК СМЕРТИ
Когда отец купил «магнум-357», я стала бояться оружия. Ему нравилось выйти в конце дня с друзьями на заднее крылечко и пострелять в воздух, целясь в сторону гор. Я спасалась тем, что закрывала все двери, садилась на пол и сидела посреди комнаты, заткнув уши пальцами. Револьвер был с хорошей отдачей, так что заканчивалось все быстро. Каждый делал по выстрелу, после чего револьвер аккуратно возвращался на место. Отец относился к нему в высшей степени осторожно. Перед тем как передать оружие в руки следующему, он сам всегда проверял, как вошел патрон, а потом еще проверял и тот, чья была очередь. Я возненавидела револьверы. Лишь убедившись, что выстрелы стихли, я открывала глаза, разжимала уши и медленно поднималась с пола.
Вскоре после гибели отца я начала работать на горячей линии при отделении психологической помощи, и в мой первый вечер, в субботу, раздался звонок молодой женщины, которая хотела покончить с собой. Я говорила с ней тридцать минут, пока не приехала полиция.
— Нет, — поправила она меня, — я не сказала, что хотела что-нибудь с собой сделать. Я хотела покончить с собой.
— Когда это было? — спросила я.
— Две недели назад. Но сейчас опять то же самое.
— Зачем вы хотите это сделать? — спросила я.
Когда в дверь забарабанили полицейские, она сказала, что не знает, как быть.
— Пойдите спросите, кто там, — схитрив, ответила я, и на душе у меня от своего обмана стало скверно. Но, услышав, что дверь она заколотила гвоздями и открыть ее сложновато, я поняла, что правильно сделала, вызвав полицию. — Тогда спросите, кто там, и скажите, чтобы шли через черный ход.
— Хорошая мысль.
Поделиться книгой: