Помоги проекту - поделись книгой:
…Похоронив бабушку, папа целый год сидит дома. Друзья его приходят в гости, рассказывают о восхождениях, показывают фотографии. Теперь фотографии цветные, очень красивые. Папа улыбается, отмахивается, мотает головой, но Алик видит, как ему тоскливо – без гор.
Папа с друзьями заводит кооператив. Алик не знает, что такое кооператив, ему кажется, будто это что-то из мультика про спасение животных. Он думает, что папа – как раз такой человек, который сумел бы спасать животных. Но кооператив – это все-таки что-то другое. Папа делает ремонт. Клеит новые красивые обои, меняет двери, белит потолок. Привозят новую мебель, вешают новый ковер на стену. Дом становится как будто моложе и просторней прежнего, но вместе с тем теряет часть памяти: он уже почти не помнит бабу Зурю. Папе весело делать ремонт, но с горами все равно ничто не сравнится. Папа прибивает гвоздик и вешает на стену большую цветную фотографию в рамочке – обрыв, острые каменистые пики, курится туман в причудливо вырезанной расселине, снежно сияет свет. Мама гладит папу по голове и вздыхает.
Он честно старается, папа, но он не выдерживает, и мама смиряется, потому что очень его любит.
Папа снова уходит в горы.
Становится пусто-пусто, но совсем не так, как было пусто, когда жила баба Зуря. Как-то иначе пусто. Неуютно…
И маме звонят – откуда-то издалека, из тех краев, где папа с верными друзьями покоряет вершины. Мама прижимает к уху телефонную трубку и становится белой как снег. Алик ничего не понимает, только сердце у него бьется очень часто, будто сейчас выпрыгнет из груди. В тот день больше ничего не происходит. Маме звонят назавтра. И еще через день. И еще потом, кажется, звонят. Алик наконец слышит обрывки разговора. Лавина, спасательная операция… не дала результатов… решением суда признан… Признан погибшим. …Утром мама бежит по коридору в туалет, спотыкаясь о разбросанную обувь. Ее тошнит.
Через полгода рождается Иней.
На шкафу стояла свадебная фотография Ясеня и Веселы – скромная невеста с букетом лилий и красавец-жених, гордый, точно бойцовый петух. Когда пришло свидетельство о смерти, Весела убрала фотографию и поставила на ее место другую. На той был просто Ясень – смеющийся, с хитринкой в раскосых глазах.
Когда появился Шишов, эту фотографию она тоже спрятала. Алей потом достал ее из семейного альбома и поставил обратно. Он уважал право матери на личное счастье, но память отца была святыней.
…Ветер стих. День клонился к вечеру, солнце пригревало почти по-летнему. Алей сбросил с плеч кожаный плащ и перекинул его через руку.
Подошел еще один автобус, открыл двери, закрыл и уехал. От метро досюда было три остановки, отсюда до дома – триста шагов.
Дома было пусто.
Выйдя замуж, мама переехала к Шишову и забрала с собой Инея. У Шишова была трехкомнатная квартира – совсем рядом, в Новом Пухове. Алей не уставал дивиться, как они раньше умудрялись вчетвером жить в однокомнатной квартире бабы Зури. Сейчас она ему и одному-то казалась тесной.
С Шишовым мама познакомилась в церкви.
После смерти отца она, до сих пор равнодушная к мистике, вдруг уверовала со всей горячностью неофитки. Ходила на службы, исповедовалась, пела на клиросе. Она крестила новорожденного Инея, а Алей, уже почти подросток, уперся: он помнил бабушку Зурю, и бабушка Зуря нравилась ему гораздо больше, чем церковь.
Лазурь была атеисткой, да не простой, а ругливой – воинствующей. Даже попав в больницу с инфарктом, она не сдалась: все повторяла, чтоб не вздумали ставить на могиле креста, не позорили ее. О близкой смерти она говорила бодро, точно как Ясень о новом восхождении. Сын и невестка пытались ее переубедить, но она знала лучше – она всегда знала лучше.
Выслушав запальчивую отповедь Алея, Весела не стала настаивать. Она никогда этого не умела.
Шишов, Лев Ночин, был человек солидный, надежный и положительный до оскомины. Алею он не нравился. Алей честно пытался задавить свою неприязнь. Он считал, что ревнует мать ради памяти покойного отца, и просто старался поменьше общаться с отчимом.
…Алей обогнул гаражи. За ними, на маленькой гравийной площадке трое парней возились с древними «Жигулями». Завидев Алея, они на миг оторвались от машины. Алей помахал им рукой. Двое были одноклассниками, третий – приятелем из параллельного. В школе Алея любили – он всегда давал списывать и не задирал нос.
Зеленые кроны качались высоко в голубом небе. Под окнами, в палисадниках, зацветали весенние цветы. Над детским садом стоял веселый визг – малыши вышли на прогулку. По узенькому проулку катили коляски две молодые мамы (одна – жена одноклассника, вторая – сестра другого). На скамеечке у подъезда сидели бабульки и переговаривались натужными громкими голосами.
– Здрасте! – сказал им Алей. Баба Медя разулыбалась, собрав в морщины все свое крошечное личико. Ее соседки умиленно покачали головами.
Баба Медя, Медь Морошина, была Алеевой первой учительницей – и ох какого страху натерпелся он когда-то оттого, что жил с нею в одном подъезде! В год, когда Медь Морошина вышла на пенсию, Алик еще даже не родился. Пока оставались силы, она подрабатывала ради нескольких лишних копеек. Потом она совсем состарилась и теперь только сиживала порой на скамеечке у подъезда, даже летом укутанная в синее драповое пальто с коричневым воротником.
А еще она стала совсем глухая.
И когда Алей, поздоровавшись, прошел мимо, баба Медя наклонилась к плечу своей подруги, такой же тугоухой старушки, и пронзительным голосом, на весь двор, произнесла:
– А это Алечка, сосед наш, который Поляне судьбу сломал! Хороший мальчик!
Алей чуть ключи не выронил.
«Так вот оно что, – подумал он, безнадежно закатив глаза. – А я-то Иньку ругать собирался! Это баба Медя растрезвонила… вот дурочка старая! А ей Поляна сказала, точно, к гадалке не ходи».
Дома рассеянным движением Алик открыл холодильник, посмотрел на пустые полки. Надо было чего-нибудь поесть, пусть и не хотелось… В пятнадцать лет, экстерном заканчивая школу, Алей как-то ухитрился упасть, точно девчонка на диете, в голодный обморок и с тех пор не доверял желаниям и нежеланиям организма. Из еды имелись сосиски, пельмени и полпакета молока. Идти в магазин было невыносимо лень. Тянуло сесть за компьютер, погрузиться в код или в Интернет и забыться.
Но на завтра с утра до вечера планировались дела, а вечером обещала прийти Осень. К ее приходу надо было успеть убраться в квартире и что-нибудь приготовить, потому что Осень тоже забывала есть. Голодная Осень умела только работать, а Алей рассчитывал на что-нибудь повеселее.
Тут он вспомнил про апельсины.
Когда Ленька Комаров уговорил его поискать собаку с помощью ассоциативной цепочки, в той оказалось несколько чуждых элементов. Само по себе это было нормально: десять процентов «мусора» в цепочке – результат высокой чистоты, успех даже для мастера.
Но Алей не был мастером.
Он был – лайфхакер.
Взломанных Пределов на его счету было больше, чем у иного мастера – успешных поисков.
Горделивая эта мысль точно отбросила его назад, в прежние времена, и Алей выругал себя. «Все. Я завязал. Ляна – последняя, – хмуро повторил он. – Больше я этим не занимаюсь».
И больше он этим не занимался. Даже заказчики перестали стучаться. Как лайфхакер Алей ушел в историю…
…но мусора в цепочках у лайфхакеров не бывает. Их цепочки ветвятся, сплетаются, врастают одна в другую, становясь сетью – большой сетью, которая способна, если посвятить ее плетению несколько лет, стянуть собою весь мир – и тогда станет видно, как именно взмах крыльев бабочки порождает тайфуны… Собственно, увлекшись витьем личной паутины, Алей и грохнулся в обморок, забыв о еде. С тех пор воспитывал самоконтроль, обуздывал любопытство.
Впрочем, иногда любопытство было на пользу. Например, сейчас. Идти в магазин лень, а надо; пойти туда не ради покупок, а ради проверки одного из ответвлений гораздо интереснее. Заодно и закупиться можно.
– Ладно, – вслух сказал Алей.
После чего обнаружил, что разуться тоже забыл, – потоптался в уличных ботинках на ковре. Ковер и так-то забился пылью до потери цвета, а Осень грязи не любила – предстояло пылесосить.
– Ладно, – повторил Алей. – Хоть развеюсь…
Дверь за собой он запирал аккуратно, осознавая каждое движение ключа в скважине, и думал: «Хорошо, что не курю. Так и дом спалить недолго».
Рядом с продуктовым магазином стояла большая, черная, на танк похожая машина папы-Комарова. Собственно, магазин тоже был его. «Уж не на учет ли закрылись?» – заподозрил Алей, ускоряя шаг. В Новом Пухове магазинов, таких и сяких и супермаркетов понатыкали на каждом шагу, а в Старом до соседней лавочки идти было с километр.
Папа-Комаров вышел на крыльцо. За ним просеменила заведующая, старая крашеная блондинка.
– Так ведь девочки… – донеслось до Алея, – устают они, пятнадцать часов на ногах…
– Этих девочек, – тихо ответил папа-Комаров, – пятачок – пучок. За хамство увольняем. Передайте девочкам.
Заведующая заулыбалась и закивала.
– Еще тест-покупателей буду присылать, – предупредил Комаров. Потом заметил подходящего Алея и едва заметно кивнул. Нищий студент, бывший репетитор Клена, даже слова «здравствуйте» не заслуживал.
– Здравствуйте, – сказал Алей в спину Комарову.
Комаров сел в машину и уехал.
Он был такой же рыжий, голубоглазый и курносый, как Ленька, – вернее, конечно, это Ленька пошел в отца. Но характером Ленька пошел непонятно в кого. Когда Алей приходил к Комаровым работать, мать Леньки, роскошная подтянутая красавица, держалась еще высокомерней, чем Комаров-старший.
С лица завмага пропала приклеенная улыбка. Накрашенный ее рот неприятно перекосился, и она скрылась.
Алей вздохнул и шагнул к крыльцу.
Из магазина вышла девушка.
Высокая, ладная, с толстой русой косой, она напоминала Царевну-Лебедь из старого фильма и двигалась под стать – как плыла. Тяжелые сумки она несла не без труда – напряженно разводила руки в стороны, балансируя на острых каблуках. «Коромысло. – Алей улыбнулся. – Коромысла не хватает…» Девушка медлительно, осторожничая, спустилась по крутым ступенькам.
Тогда Алей окликнул ее:
– Ляна!
Поляна обернулась и ахнула.
Круглое нежное лицо ее залилось румянцем, руки дрогнули. Поставив сумки прямо на землю, она прижала ладони к щекам и вскрикнула:
– Алечка!
Алей приветственно поднял руку. Он немного недоумевал.
– Алечка! – полушепотом повторила Поляна.
И побежала к нему на подворачивающихся каблуках. Пышногрудая, крутобедрая, она чуть не снесла его с ног, с разбегу кинувшись ему на шею.
– Алечка, Алечка, миленький, – частила она, чуть не плача от счастья, – получилось, получилось, все, как ты говорил, вышло! Все правда! Спасибо-спасибо-спасибо тебе, как же мне тебя благодарить!..
– Что? – испуганно вымолвил Алей.
– Ты лучший на свете друг!
– Ляна, да объясни же…
Поляна крепко поцеловала его в щеку, чуть отстранилась и вытерла навернувшиеся слезы.
– Алечка, – хрипловато сказала она. – Как ты сказал – так и вышло! Уже все случилось! Понимаешь? Уже!! – и она, не в силах сдержаться, подпрыгнула на месте и снова стиснула его в объятиях.
– Ляна! – он оторопело смеялся. – Задушишь!
– Задушу-задушу от радости! Алечка, как же мне тебя благодарить? Это так… это так чудесно! Я когда мечтала – даже не мечтала, чтобы так чудесно было!
– Ляна, не кричи, – смущенно просил Алей. – И так-то… Ляна! – он спохватился. – Я тебя просил никому не говорить? Сегодня иду с работы, баба Медя на весь двор вопит – вот Алечка, который Поляночке судьбу сломал.
– Я бабе Меде не говорила, – деловито отозвалась Поляна. – Я только бабе Речке сказала, но она же моя родная бабушка!
Алей закатил глаза.
– Эх… – простонал он.
Поляна наконец поняла, что досада Алея – неподдельная и нешуточная. Почувствовав за собой вину, она страшно испугалась, отпустила его и отступила на шаг, сжав руки у груди.
– Алечка, – повторила она беспомощно. – Ты… прости, пожалуйста, я же не знала, что баба Речка расскажет… я не хотела… ой, что же делать теперь…
Алей вздохнул.
– Ладно, ладно, – примирительно сказал он. – Ничего страшного. Ты лучше расскажи, что случилось.
– Случилось, – Поляна снова просияла улыбкой, зажмурилась. – Как ты сказал, Алик. Я… я встретила… я полюбила… Я ему рассказала, я его тоже к тебе приведу!
– Что? – потрясенно выговорил Алей. – Ляна!
– Все! – по-командирски отчеканила та. – Я придумала!
– Что?!
– Ты небось опять одни пельмени ешь? Пойдем, – Поляна решительно развернулась, – пойдем зайдем в магазин, я свеклу докуплю! Я тебе борщ сварю, хоть поешь нормально. Тебя же ветром сдувает!
На крохотной своей кухне Алей сидел за столом, пригорюнившись. Над столом стояла Поляна и резала овощи в борщ. Так-так-так – дробно стучал по доске нож, ш-шух – летело в кастрюлю мелкое крошево, раз-два – орудовали белые полные руки. «Кухонный ты комбайн, – мысленно обзывался Алей, беззлобно, но тоскливо, – горе луковое, бестолковое! Сообразила мне проблем, будто без того мало было!»
От борща он тоже попытался отказаться, но не преуспел – да, сказать по чести, не очень настаивал. Поляна была не чета Осени, у которой пригорали даже пельмени.
С Поляной они дружили давным-давно. «Еще в детском саду рядом на горшках сидели», – говорила Весела, хотя этой детали Алей совершенно не помнил. Зато в школе они действительно все классы просидели за одной партой. Даже в журнале их фамилии стояли рядом – Обережь и Облакова. Алей всегда решал контрольные в двух вариантах – для себя и для нее.
…Она покончила с шинкованием капусты, смахнула нарезанное в кастрюлю и села, удовлетворенно вздохнув. Алей поднял глаза.
– Я ему сказала, что ты лайфхакер! – со значением сообщила Поляна.
Алей снова уронил голову на руки.
– Ляна, – обреченно сказал он. – Ты что? Зачем?
– Нет, – жарко выдохнула Поляна, навалившись грудью на стол. – Ему можно верить. Он надежный!
Алей вздохнул.
– Ладно… Расскажи, как ты с ним познакомилась.
Ляна мечтательно прикрыла глаза. На румяных губах ее заиграла улыбка.
– Я в центре была, – сказала она, – мылом душистым закупалась и бомбочками для ванн. Пока я в магазине была, дождь пошел. Такой дождь, прямо ливень! Дождь еще с утра шел, везде лужи были, а тут прямо моря стали. Выхожу я из магазина – а передо мной лужища! Никак не обойти. Делать нечего, пошла через лужу. А я на каблуках была. Поскользнулась, упала, мыло уронила, туфлю потеряла… ой.
– И что?
Поделиться книгой: