Помоги проекту - поделись книгой:
— Разумеется, ваша светлость,— ответил капитан Зо.— Впрочем, для большей точности я проверю координаты[83].
— Да, это очень важно… Но все же не могу понять, почему этот островок не нанесен на карту.
— Мне кажется, потому, что он недавнего происхождения. Во всяком случае, для вас это лучше. И мы можем быть уверены, что найдем его на том же месте в любой день, когда вы захотите сюда вернуться.
— Да, капитан, когда пройдут эти смутные времена! И пусть мои сокровища на долгие годы будут погребены под этими скалами! Разве здесь они не в большей безопасности, чем в моем доме в Алеппо? Сюда-то уж не явятся, чтобы меня ограбить, ни вице-король, ни его сын Ибрагим, ни этот негодяй Мурад!… Отдать драгоценности Мураду! Да я лучше брошу их в морскую пучину!
— Это была бы весьма печальная необходимость! — ответил капитан.— Ведь море не возвращает того, что ему доверено… Все же нам посчастливилось открыть этот островок. Он, конечно, сохранит ваши богатства и честно их вернет.
— Пойдем,— сказал Камильк-паша, поднимаясь.— Надо сделать все как можно быстрее, пока шхуну никто не заметил…
— Слушаюсь!
— Ты уверен, что на борту никто не знает, где мы сейчас находимся?
— Уверен, ваша светлость.
— И даже — в каком море?
— Больше того — в каком полушарии, в Старом или в Новом Свете. Мы бороздим моря и океаны уже пятнадцать месяцев, а за это время корабль может покрыть громадные расстояния между континентами.
Камильк-паша и капитан Зо спустились к ялику.
Садясь в лодку, капитан спросил:
— Ваша светлость! Закончив дело, мы повернем в Сирию?
— Нет. В Алеппо я возвращусь не раньше, чем солдаты Ибрагима будут выведены из провинции и страна под властью Махмуда вновь обретет спокойствие.
— А не думаете ли вы, что провинцию могут навсегда присоединить к владениям вице-короля?
— Нет! Клянусь пророком, нет! — вскричал Камильк-паша, выведенный этим предположением из свойственной ему невозмутимости.— Сирия будет владением Мухаммеда-Али только на какое-то время,— думаю, что недолгое. Пути Аллаха[84] неисповедимы! Но чтобы она не вернулась под власть султана!… Аллах этого не допустит!
— Где же, ваша светлость, вы найдете теперь убежище?
— Нигде… нигде! Раз мои сокровища среди этих скал в безопасности, пусть они здесь и остаются! А мы, капитан, продолжим плавание…
— К вашим услугам.
Камильк-паша и его спутник вернулись на борт шхуны.
Около девяти часов капитан произвел первое наблюдение за солнцем, чтобы определить долготу; в полдень, в момент, когда небесное светило пересечет меридиан, предстояло сделать второе наблюдение. И тогда будут известны координаты — долгота и широта. Он приказал принести секстант и, как и обещал Камильк-паше, измерил долготу тщательно и быстро. Записав результат, капитан спустился в каюту, чтобы определить географическое положение острова пока предварительно. Окончательные данные будут получены после измерения широты.
Но прежде чем начать работу, капитан распорядился снарядить шлюпку: погрузить в нее три бочонка, инструменты, кирки, топоры, цемент — все необходимое для того, чтобы привести в исполнение замысел Камильк-паши.
К десяти часам все было готово. Шесть матросов во главе с боцманом спустились в шлюпку. Они не подозревали, чем заполнены бочонки и почему их собираются зарыть на уединенном острове. Это их не касалось и совсем не интересовало. Моряки, приученные к беспрекословному подчинению, действовали согласно приказу.
Камильк-паша и капитан Зо заняли места на корме. Несколько ударов весел, и шлюпка пристала к острову.
Прежде всего следовало выбрать подходящее для тайника место: не слишком близко к берегу, затопляемому во время равноденственных бурь, и не слишком высоко, чтобы ему не угрожали обвалы. Такое место наконец нашлось у подножия остроконечной скалы на юго-восточной стороне острова.
По приказу капитана Зо матросы выгрузили бочонки и инструменты и начали выдалбливать яму.
Работа была тяжелой: кристаллический кварц — очень твердая порода. Разлетавшиеся от ударов кирки осколки кварца тщательно собирались, чтобы засыпать яму после того, как в нее опустят бочонки. Понадобилось не менее двух часов, прежде чем удалось выдолбить впадину глубиною в пять — шесть футов и такою же шириной — настоящую могилу, в которой сон мертвеца никогда бы не потревожили даже самые грозные бури.
Камильк-паша держался в отдалении, как всегда задумчивый, мучимый неотвязными мыслями. Он спрашивал себя: не лучше ли ему лечь рядом со своими сокровищами и уснуть вечным сном?… И в самом деле, где бы он нашел более надежное убежище от человеческой несправедливости и коварства?
Бочонки опустили в глубину ямы, и Камильк-паша взглянул на них в последний раз. В эту минуту вид его показался капитану до того странным, что тот не удивился бы, если бы Камильк-паша отменил сейчас свой приказ, отказался от плана, вынашиваемого так долго, и снова ушел бы со своими сокровищами в море.
Но нет, он жестом повелел продолжать работу. Капитан приказал установить бочонки плотнее — один подле другого,— засыпать осколками кварца и скрепить цементом. Вскоре образовалась сплошная масса, не менее твердая, чем скалы самого острова. Сверху наложили еще груду камней, сцементированных между собой таким образом, что свободное пространство заполнилось до самой поверхности и составило одно целое с каменистой почвой. Пройдет немного времени — дожди и шквалы отполируют поверхность, и будет невозможно найти место, где погребен клад.
А потому необходимо оставить какой-нибудь знак, который позволил бы в нужный момент отыскать сокровенное место. И боцман на вертикальной стене скалы, позади ямы, с помощью резца высек монограмму[85], в точности воспроизводившую обычную подпись Камильк-паши — два К — первая и последняя буквы его имени:
Больше на острове делать нечего. Сокровища замурованы в глубине ямы. Кто найдет их теперь, кто сможет извлечь из тайника?… Здесь они в полной безопасности. И если бы Камильк-паша и капитан Зо унесли эту тайну с собой в могилу, то никто бы о ней ничего не узнал до скончания мира.
Боцман дал команду матросам, и шлюпка отчалила. Через несколько минут, обогнув остров, она подошла за Камильк-пашой и капитаном Зо и доставила их на шхуну, неподвижно стоявшую на якоре.
Было без четверти двенадцать. Погода стояла превосходная. На небе ни облачка. Через четверть часа солнце достигнет меридиана. Капитан взял секстант, чтобы сделать второе измерение. Он рассчитал широту, долгота уже известна по наблюдению, сделанному в девять часов утра. Таким образом, моряк определил координаты острова с точностью до полумили.
Закончив эту работу, капитан хотел подняться на палубу, но в его каюту вошел Камильк-паша.
— Координаты установлены? — спросил он.
— Да, ваша светлость.
— Покажи!
Капитан протянул листок бумаги со своими вычислениями. Камильк-паша читал их медленно, внимательно, как бы навсегда запечатлевая в памяти местонахождение острова.
— Спрячь этот листок и сохрани! — сказал он капитану.— Что же касается судового журнала, где ты пятнадцать месяцев записывал наш курс…
— Ваша светлость, его никто никогда не увидит…
— Для полной уверенности сейчас же его уничтожь…
— Слушаюсь.
Капитан Зо взял журнал, разорвал на клочки и сжег на огне фонаря. После этого Камильк-паша и капитан поднялись на палубу. Остальную часть дня шхуна оставалась на якоре возле острова.
К пяти часам вечера в западной части горизонта появились хмурые тучи. Заходящее солнце отбрасывало сквозь узкие просветы между облаками снопы лучей, покрывая море золотистыми блестками.
Капитан Зо испытывал беспокойство — опытному моряку не нравилась погода.
— Ваша светлость,— сказал он,— эти низкие тучи предвещают сильный ветер… Может быть, даже бурю к ночи!… Островок — для нас плохая защита. До наступления темноты мы успели бы отойти от него миль на десять…
— Нас больше ничто здесь не удерживает,— ответил Камильк-паша.
— В таком случае поднимем якорь?
— А не следует ли еще раз проверить координаты?
— Нет, ваша светлость, в точности вычислений я уверен так же твердо, как в том, что я сын моей матери!
— Тогда снимайся с якоря!
Приготовления проделали быстро. Подняли якорь, поставили под ветер паруса и взяли курс на северо-запад.
Стоя у гакаборта[86], Камильк-паша смотрел на неизвестный остров, пока в неясном вечернем свете еще вырисовывались его очертания. Постепенно скалы исчезли в тумане. Но богатый египтянин знал, что найдет этот островок, как только захочет… а вместе с ним и зарытые сокровища на сто миллионов франков[87] в золоте, алмазах и драгоценных камнях.
Глава четвертая,
Каждую субботу, часов около восьми вечера, дядюшка Антифер, попыхивая любимой короткой трубкой, переживал чувство сильнейшего гнева. А примерно через час, все еще багровый, но уже изливший злость на своего соседа и друга Жильдаса Трегомена, снова успокаивался. Что было причиной такой ярости? А то, что в своем старом атласе на одной из планисферных[88] карт, вычерченных по проекции Меркатора[89], он никак не мог найти то, что ему нужно.
— Проклятая широта! — восклицал он.— Чертова широта! Но даже если бы она проходила через пекло Вельзевула[90], я все равно должен проехать по ней из конца в конец!
В ожидании, когда сможет привести свой замысел в исполнение, дядюшка Антифер проводил ногтем по упомянутой широте. И вообще, вся карта, о которой идет речь, была истыкана карандашом и продырявлена циркулем, словно кофейное ситечко.
Широта, вызывавшая у дядюшки Антифера такое раздражение, была обозначена следующим образом на кусочке пергамента[91], своей желтизной напоминавшем выцветший испанский флаг:
«Двадцать четыре градуса пятьдесят девять минут (с. ш.[92])».
Под этой строчкой в углу пергамента красными чернилами написано:
«Настоятельно советую моему мальчику никогда этого не забывать».
И дядюшка Антифер неизменно повторял:
— Будь спокоен, дорогой отец, я не забыл и никогда не забуду эту широту!… Но разрази меня Господь, если я понимаю, для чего это нужно!
И сегодня, двадцать третьего февраля 1862 года, как всегда под вечер, на дядюшку Антифера нашел его обычный стих. Обуреваемый злостью, он выкрикивал проклятия, будто матрос, у которого выскользнул из рук канат, скрежетал зубами, разжигал раз двадцать свою потухавшую трубку, ломая при этом спичку за спичкой. Потом швырнул атлас в угол, стул — в противоположную сторону и в ярости бросил на пол большую морскую раковину, украшавшую камин. После этого он стал топать с такой силой, что задрожали потолочные балки, и голосом, привыкшим перекрывать грохот морского шквала, завопил в рупор из свернутого в трубку картона:
— Нанон!… Эногат!…
Эногат и Нанон, занятые одна — вязанием, другая — глажением возле кухонной плиты, поняли, что пора появиться и положить конец домашней буре.
Дядюшка Антифер был владельцем одного из лучших старинных домов в Сен-Мало[93]. Дом, построенный из гранита, выходил фасадом на улицу От-Салль. В каждом из трех этажей имелось по две комнаты, а крыша верхнего этажа приходилась вровень с крепостной стеной.
Взгляните на этот дом, с его крепкими гранитными стенами — их не пробили бы метательные снаряды прежних времен,— на узкие окна, перехваченные железными решетками, на массивную дубовую дверь, украшенную металлическими узорами и окованную железом. Стук висячего у двери молотка доносится до Сен-Сервана, когда дядюшка Антифер принимается в нее колотить. А из слуховых окошек под черепичной крышей то и дело высовывается подзорная труба отставного моряка.
Из этого строения, наполовину крепости, наполовину сельского домика, прилегающего к крепостной стене, которая опоясывает весь город, открывается великолепный вид: направо — Гран-бей, уголок Сезамбра, Пуант дю Деколле и мыс Фреэль, налево — плотина и мол, устье реки Ране, пляж Приёре близ Динара и даже дымчато-серый собор в Сен-Серване.
Сен-Мало был когда-то островом, и, может быть, дядюшка Антифер сожалел, что не родился в то время, когда мог бы считать себя островитянином. Впрочем, каждый имеет право гордиться, если родился на этом берегу Армора[94], давшего Франции столько великих людей. Среди них — Дюге-Труэн[95], перед его статуей наш достойный моряк всегда почтительно склонял голову, проходя через сквер; Ламенне[96](дядюшка, правда, совершенно не интересовался этим писателем); Шатобриан[97], вместо произведений которого дядюшка Антифер знал только скромное, но величественное надгробье знаменитого писателя на острове Гран-Бей.
Дядюшке Антиферу Пьеру-Сервану-Мало было сорок шесть лет. Прошло полтора года, как он вышел в отставку, имея кое-какой достаток, что вполне хватало ему и его близким. Несколько тысяч франков годового дохода являлись результатом его плаваний на двух или трех судах, приписанных к порту Сен-Мало. Эти корабли, принадлежавшие торговому дому Ле-Вайиф и К°, совершали каботажные[98] рейсы вдоль берегов Ла-Манша, по Северному, Балтийскому и даже Средиземному морям. Еще до того, как дядюшка Антифер занял высокое положение капитана, он немало постранствовал по свету. Этот опытный моряк, смелый, предприимчивый, требовательный к себе и к другим, спокойно ставил свою жизнь на карту, не останавливался ни перед какими препятствиями и был упрям, как истинный бретонец! Тосковал ли он по морю, оставив его еще молодым?… Быть может, на его решение повлияло ухудшение здоровья? Никоим образом. Он казался высеченным из глыбы безупречного гранита с армориканских[99] морских берегов.
Чтобы в этом убедиться, стоит только на него взглянуть, услышать его зычный голос, почувствовать крепкое рукопожатие,— на это он не скупился! Представьте себе человека среднего роста, коренастого, широкоплечего. Его особые приметы таковы: большая голова кельта;[100] жесткие, как щетина, волосы; лицо обветренное и загорелое, сожженное солнцем южных широт; густая с проседью борода, обрамляющая лицо, словно мох на скале; глаза живые, черные, сверкающие из-под густых бровей, как кошачьи зрачки в темноте; крупный, длинный нос, суженный у переносицы и расширяющийся книзу; крепкие здоровые зубы, вечно держащие трубку; большие волосатые уши с отвислыми мочками; на правом ухе — медное кольцо с впаянным в него якорем; наконец, худощавое тело и крепкие ноги — надежная опора при любой качке.
Во всем облике дядюшки Антифера видна физическая и нравственная сила. Это человек железного здоровья, умеющий вкусно поесть и в свое удовольствие выпить, человек, которому по праву предстоит долгая здоровая жизнь.
Но какую раздражительность, какую нервозность, какую горячность таит в себе этот союз духа и плоти, сорок шесть лет назад занесенный в книгу церковного прихода под именем Пьера-Сервана-Мало Антифера!
И в тот вечер он опять бесновался, опять неистовствовал так, что крепкий дом содрогался; можно было подумать, что это к самому фундаменту подступил один из тех приливов, которые при равноденствии достигают пятидесяти футов высоты и покрывают морской пеной половину города.
Нанон Ле Гоа, вдова сорока восьми лет, приходилась нашему вспыльчивому моряку сестрой. Ее муж, простой крестьянин, служивший счетоводом в торговом доме Ле Байиф, умер молодым, оставив ей дочь Эногат. Дядюшка Антифер взялся воспитывать ее и добросовестно исполнял обязанности опекуна. Добрая Нанон преданно любила своего брата и трепетала перед ним, особенно когда на него находили очередные припадки ярости.
Эногат, очаровательная белокурая девушка с голубыми глазами и прекрасным цветом лица, умная, грациозная, более решительная, чем ее мать, давала иногда своему грозному опекуну отпор.
Дядюшка, впрочем, обожал свою племянницу, считал ее самой красивой девушкой в Сен-Мало и мечтал, чтобы она стала также и самой счастливой. Но, по-видимому, его понимание счастья не совпадало с тем, что думает по этому поводу прелестная Эногат.
Обе женщины появились на пороге комнаты: одна — с длинными вязальными спицами, другая — с раскаленным утюгом.
— О Боже, что случилось? — спросила Нанон.
— Моя широта!… Эта дьявольская широта!…— вскричал дядюшка Антифер и так хватил себя кулаком по голове, что этого не выдержал бы никакой другой череп, за исключением того, которым природа, к счастью, наградила нашего бравого моряка.
— Дядюшка,— сказала Эногат,— стоит ли так горячиться из-за этой широты и устраивать в комнате беспорядок!…
Она подняла с полу атлас, в то время как Нанон подбирала один за другим осколки разбитой вдребезги раковины, словно взорванной пороховым зарядом.
— Это ты ее разбил, дядюшка?
— Я, малютка… Если бы это сделал другой, ему бы не поздоровилось!
— Но зачем же было бросать ее на пол?
— У меня чесались руки!
— Эту раковину подарил нам брат,— сказала Нанон,— и ты не должен был…
— Ну, а что дальше?… Можешь твердить хоть до самого утра, что я не должен был…— все равно ее теперь не починить!
— Что скажет мой кузен[101] Жюэль? — воскликнула Эногат.
— Он ничего не скажет и хорошо сделает, если промолчит! — быстро возразил дядюшка Антифер, сожалея, что перед ним только женщины, на которых он не может сорвать свой гнев.— А в самом деле,— добавил он,— где Жюэль?
— Ты же знаешь, дядюшка, что он уехал в Нант[102],— ответила молодая девушка.
— Нант? Еще что! И что он собирается делать в Нанте?
Поделиться книгой: