Нежный человек

– Ах, тетя Лариса, красиво! – единственно, что нашлась произнести Мария, поражаясь увиденной мебели, свету и блеску. – Я так люблю все красивое, душа моя прямо замирает, когда я вижу прекрасное.

– Как ты считаешь, милочка, сколько стоит такое добро? – помолчав, спросила тетя, прямо и величаво стоя у дверей и не сводя глаз с племянницы.

– Не знаю, тетя Лариса.

– Зови меня, милочка, Ларисой Аполлоновной.

– Не знаю, наверное, тысячи три, тетя Лариса, – отвечала Мария первое пришедшее в голову и, стремясь угодить тете, вдвое преувеличивая истинную, как ей думалось, цену. Лариса Аполлоновна саркастически улыбнулась.

– А если утроить твою цену, а? Правда, я еще не показывала тебе спальню, пойдем. – Они прошли в спальню.

– Тетя Лариса, так красиво! – снова восхитилась Мария.

– Не в красоте дело, не в красоте.

– А в чем же дело? Самое дорогое в человеке, тетя, красота. Вся остальная жизнь держится – от красоты.

– Видишь, стоит все это добро десять тысяч, не меньше. Десять тысяч – само по себе красиво. Неважно, что за ними скрывается.

– Но, тетечка, дело не в деньгах, красота цены не имеет. Красота – бесценная, тетя. Возьмите «Сикстинскую мадонну», – Мария была сражена всем этим великолепием и среди замечательных вещей, под все понимающим взглядом тети чувствовала себя пылинкой, случайно занесенной с проселочной дороги. Ей в первое мгновение стало радостно, но вскоре радость упорхнула, и она чуть не заплакала: столько лет прожила, а такой красоты не видела. – Конечно, тетя Лариса, вы живете в столице. Вам все можно. А я приехала в Москву посмотреть, проверить и испытать свою душу.

– Москва, милуша, лучший город в мире, – растроганно сказала тетя Лариса, удовлетворенная волнением племянницы и ее растерянностью. – Москва – город городов, милочка. Красивее его просто нет, справедливее нет, замечательнее нет! Самый большой, самый чистый, самый зеленый город, где нет ни капельки нечистот.

– Но есть и другие города, тетя Лариса, столицы.

– Лучше нет и не будет, – отрубила тетя Лариса, проведя ее в комнату дочери, обставленную чешской мебелью; все стены были заставлены шкафами, полками, потолок облеплен различными картинками из иностранных журналов. Здесь тоже стоял телевизор, но с небольшим экраном, японский кассетный магнитофон, рижская радиола. Ирина, лежа на тахте, подперев ладонями свое лицо, не моргая уставилась в окно, рядом лежала молчаливая Мики. Заметив Марию, собачка с лаем бросилась ей под ноги, закружилась вокруг нее.

– Красиво у тебя тут, – проговорила Мария, но та не обратила, казалось, никакого внимания на вошедших.

– Представляешь, милочка, Ирина, умная девушка, каких еще нужно поискать, заканчивает институт, а ее собираются направить в Сибирь по распределению. Как будто тут нет места умным людям. Это же кощунство. Я пойду куда надо. – Лариса Аполлоновна возмутилась самым искренним образом, присев рядом с дочерью на тахту. – Ужасно бестолковые люди! Они там просто не понимают, с кем имеют дело. Мой муж, генерал, выходит, даром проливал кровь! Как будто я сама не отдавала последние силы для победы над врагом! Мой муж не такой памяти заслужил у народа, ради которого кровь проливал, спас от смерти и рабства.

– Мам, кончай болтать глупости, – буркнула Ирина. – А ты, Маша, ее не слушай. Она тебе наговорит.

Лариса Аполлоновна словно и не слыхала слов дочери, только что-то пробормотала, опять, видимо, повторяя о заслугах своего Григория Тихоновича Сапогова перед людьми, которые остались жить на земле.

– А тебе хочется поехать, – спросила Лариса Аполлоновна, – в Сибирь? В деревню?

– Ничего, мамусь, не поделаешь, раз надо. Уже распределили, и теперь говори не говори, а диплом дадут только с направлением, что хочешь, то и пой. Никому ничего не докажешь, когда дело касается чужого человека, надо держать экзамен на гражданскую справедливость. Знаешь, твоя хорошо обставленная квартира нисколько не потрясает их.

– Не на ту напали, Иринка, – сдержанно ответила Лариса Аполлоновна, приглядываясь к дочери. – Ты не поедешь, я тебе говорю, чего бы это ни стоило. С твоим характером ты выйдешь там замуж за тракториста-ударника, заскулишь, привезешь сюда тракториста, а он, наглый хам, выбросит нас на улицу. Они там все такие.

– Да я при чем здесь?! – воскликнула Ирина. – Маша, повлияй, скажи, от меня ничего не зависит. Меня распределили, я должна ехать. Я собою не распоряжаюсь, мною распоряжаются. Я не хочу, но меня распределили. Что же делать? Я хочу в Сибирь!

– Мы не при рабовладельческом строе живем, у нас все можно. – Лариса Аполлоновна повернулась и вышла из комнаты.

– Вот не хочет меня понять, думает, что я добровольно еду. Зачем мне такая конфетка? Но я в Сибири ни разу не была! Естественно, меня влечет неизвестность…

– Скажи, Ирина, пожалуйста, а когда ты заканчиваешь институт? – спросила Мария, все еще оглядывая комнату, находя много интересных вещей – большие морские раковины, иконы, какие-то изящные безделушки, купленные, видимо, хозяйкой во время поездки за границу.

– Я уже груз с плеч сбросила.

– Чего?

– Да госэкзамены сдала, дипломы нам еще не вручили, а в августе надо ехать на место распределения. Знаешь, то хочется ехать, то вдруг расхочется. Но мне тут вот так жить у нее под хвостом надоело. Сибирь – характер!

– А я по набору, буду на стройке, а если смогу, тут только от меня зависит, поступлю учиться.

– А мне и учиться надоело, – призналась Ирина.

– А чего тебе хочется, Ирина?

– Не знаю. Может, замуж выйти?

– Я тебя за этого бандита не отдам! – раздался голос Ларисы Аполлоновны.

– Так уж я тебя и спрашивать буду, – отвечала Ирина, не поворачиваясь на голос, отвечала спокойно, громко, с неким оттенком довольства, подчеркивающего как бы свою полную свободу и независимость в выборе жизненного пути. – Не подслушивай. Вот человек, Марька, придут ребята, а она подслушивает за дверью. Стоит и слушает! Что ей надо, скажи? Сама хвастается, какие у нее были ребята, а за мной ходит, следит, как будто я только тем и занимаюсь… Дел у меня других нет. Считает себя интеллигенткой, а в замочную скважину подсматривает.

Мария смотрела на Ирину, и ей нравилось, как та лениво глядит перед собой, говорит небрежно, не таясь и не боясь своих слов, ни к кому в особенности не обращаясь, нравились ей и американские джинсы на Ирине, и кофта, туго облегающая плотный и полный торс, и – все нравилось в этой комнате, захотелось и самой пожить вот так, ничего не желая, лениво валяясь на большой тахте, не убираясь, не вытирая толстый слой лежащей на вещах пыли.

– Это твоя комната? – спросила Мария, лишь бы что-то спросить.

– Я хочу поставить замок в дверь моей комнаты, чтобы никто не совался сюда, – отвечала Ирина. – Живу, как хочу. Мать, видишь, заставила все мебелью, боится, мебель подорожает, и она с деньгами останется внакладе, ее одолевает безумная идея вкладывания денег в дорогие вещи. Она установила одну закономерность: мир вещей, увеличиваясь в ассортименте, увеличивается в стоимости.

Мария глядела вокруг, а за нею вела тщательное наблюдение собачонка Мики, понимавшая не без некоторого, впрочем, основания, что если в квартире не находилась хозяйка, то в ней властвовала ее дочь, которую собачонка не любила, но терпела как неизбежность, а нового человека Мики воспринимала, как покушение на свои законные права. Поэтому собачка возненавидела Марию сразу и решительно, при каждом ее движении вздрагивала и, выжидая случая, готовилась отомстить ей. Вот и сейчас стоило Марии подойти к окну, как собачка, захлебнувшись от злости, с повизгиванием бросилась на врага, ухватила за юбку и принялась трепать. Марию никогда не кусали собаки, и поэтому она не испугалась, а Ирина, не сходя с места, запустила в Мики подушку:

– Брысь, дура!

Мики залаяла во весь голос и на замахнувшуюся Марию ответила таким визгом, воплями, что не могла не прибежать Лариса Аполлоновна.

– Не убивайте Мики! – воскликнула она.

– Забери эту дуру, – сказала Ирина. – Все уши пролаяла. Забери, Аполлоновна, а то я выброшу ее с одиннадцатого этажа. Петли не хватает на твоего ангела в образе дворняги.

Мики по случаю была куплена Ларисой Аполлоновной у одной из многочисленных знакомых как болонка по сходной цене, скажем прямо, небольшой. Тогда еще деньги не вкладывали в вещи. Знакомая, уезжая, могла взять с собой Мики, но так как убедилась, что собачка не болонка, а обыкновенная дворняга, то решила сплавить ее Ларисе Аполлоновне, только еще набиравшей гонор, доказав той необходимость иметь болонку, замечательные качества которой незамедлительно скажутся на престиже Ларисы Аполлоновны.

Мики была хитрой бестией и сразу признала новую хозяйку, крепкой любовью ее не любила, но уважала за порядок, строгость нравов, нежелание держать ненавистного рода животное – кошку, сытое питание и определенность характера, да еще за то, что чувствовала себя полноправным членом семьи. Это последнее обстоятельство особенно льстило собачке, и она, будучи от природы хитрой и сообразительной, верой и правдой принялась служить новой хозяйке. Лариса Аполлоновна, все больше и больше убеждаясь в том, что Мики – обыкновенная дворняжка, души в ней не чаяла, видя ее преданность и чистоплотность, и с большим рвением доказывала всем, что собачка – чистопородная королевская болонка. Особенно по душе хозяйке была нетерпимость Мики к чужому человеку в доме, и она всячески поощряла в ней этот порыв. В самом деле, как спокойно себя чувствовала Лариса Аполлоновна, зная, что Мики вовремя подаст голос, если кто-нибудь из гостей, друзей дочери, загорится невинным желанием прихватить с собою, уходя из дому, какую-нибудь из дорогих безделушек, приобретенных неслыханным трудом в комиссионных магазинах на Арбате, на улице Горького или у знакомых по случаю. Лариса Аполлоновна умилялась благородному негодованию собачки и уверяла знакомых, что никогда не любила кошек и собак, вообще животных, а вот попалась ей настоящая собака – и стала как родной человек.

ГЛАВА III

Утром Мария отправилась оформляться на работу, испытывая удовлетворение от прожитого дня; вспоминала вчерашнее, разговоры с тетей Ларисой, Ириной. К ней отнеслись с пониманием, уложили на одну из широченных кроватей в спальне. Хотя тетя Лариса во сне храпела, бормотала и вскрикивала, заставляя племянницу часто просыпаться, все же Мария выспалась, чувствовала себя отдохнувшей. В ее голове витали какие-то приятные мысли, навеянные то ли исполнением ее желания, то ли ощущениями, вызванными прекрасной мебелью, богато обставленной квартирой. День выдался солнечный, ласковый; над городом стояло голубое чистое небо, и солнце ярко освещало дома и улицы, но жары еще не было. Все как-то особенно лучилось, сверкало, приятно гудели в столь ранний час автомобили, густым безостановочным потоком устремившиеся по широченному проспекту. Мария специально не села в троллейбус, который должен довести ее до управления, желая пройтись по Москве, полюбоваться домами, улицами, солнцем, воздухом, торопящимися людьми. Мария глядела вокруг и думала, что и она может жить среди замечательных москвичей. Каким особым словом они называются, с каким-то приятным характерным оттенком – москвичи. Со временем ее тоже станут называть москвичкой, и она, преисполненная заранее благодарностью к этим людям, которые примут ее к себе, с нежностью смотрела на спешащих, в каждом прохожем находя какие-то удивительно прекрасные качества. Так прошла до универмага «Москва», куда заходила неизменно в свои приезды в столицу, посмотрела на витрины и направилась дальше, откладывая на будущее желание походить по нему всласть. Мария протиснулась в автобус, осторожно прошла, как просил водитель, в середину, ощущая разгоряченную близость людей.

В управлении народу оказалось немного, и она довольно быстро оформилась. Лысый толстый мужчина, лет пятидесяти пяти, оглядывая привычным взглядом подошедшую к его столу девушку, тонким голосом уставшего с утра человека сказал:

– Общежитие у нас – обыкновенные квартиры на трех, четырех и пять человек. А для будущих ударников труда есть на два человека. Вам разрешаю выбор сделать, вы первая пришли сегодня. Наше управление набирает, если хотите знать, Дворцова Маша Викторовна, две тысячи человек – по лимиту, а квартир у нас – на полторы, придется уплотнять, так как вы, гражданочка Мария, у нас временная. Как только бросите работу, так прописка теряет силу. Рекомендую выйти замуж.

Он, довольный своей речью, тонким голосом захихикал, подозревая в себе большие данные к остроумию.

– Мне все равно, – отвечала Мария и продолжала с неким вызовом: – Я жить буду у родной тети.

– Так, – раздувая щеки, проворчал мужчина. – Очень распрекрасно. Даю однокомнатную, только не подведи. Часто родственники ведут себя непоследовательно, обещают одно, а делают другое.

– Не знаю, – ничего не понимала Мария. – А на работу когда?

– А выходить на службу завтра, у тебя написано:

«Явиться десятого июля». Или хочется погулять? В столице впервой?

– Нет.

Мужчина приподнялся из-за стола и оказался низенького роста, с брюшком, в новом костюме, который сидел на нем, как говорится, как лопата на горохе. Короткопалые потные руки сильно и цепко хватали бумаги и подносили к глазам. Маша с любопытством рассматривала его. Заметив взгляд, он почему-то торопливо присел, достал расческу и, посетовав на непокорность шевелюры, поправил несколько действительно длинных волосков, чудом державшихся на его розовой лысине.

– Меня зовут Боря или Борис Петрович, – сообщил он голосом, не вызывающим сомнения в исключительной значимости своей особы в ее судьбе. Мария неловко усмехнулась.

– А меня вы знаете по документам, – проговорила она, несколько смущенная взглядом мужчины, его неожиданным желанием навязаться ей в друзья. Она внимательно поглядела на него, и в ее неестественно спокойных глазах он увидел удивление и стушевался, сел на свое рабочее место в удобное кресло, в котором помещался с трудом. Борис Петрович смотрел из своих полных пятидесяти пяти лет, и в такой именно вот момент на него бесшумно садилась славная птица мудрости, приводя его ум к исключительно важной мысли, что он, по существу, человек солидный, редко выпивающий, имеющий сына тридцати одного года. Возникшее в его сердце волнение вело прямой дорогой к заманчивой мысли иметь для своего сына не крикливую эгоистку-жену, какая сейчас была у того, а вот такую добрую и прекрасную девушку, которая бы звала его не грубо и официально «Борис Петрович», а ласково и воркующе нежно «папа». В этом слове ему чудилось нечто такое, что сделало бы его по-настоящему счастливым. Хотя Борис Петрович не желал слыть человеком сентиментальным, но отвязаться от такой вот слабости не имел достаточно сил.

Сладкое это чувство – мечтать. Как это ни удивительно, но мечтатели до сих пор в числе наиболее замечательных людей нашего времени, и, глядя на старания Бориса Петровича, когда он подыскивал лучшие по расположению в доме квартиры для приехавших на стройку из провинции, созванивался с комендантами общежитий, старался сверх всякой меры, нельзя было не сказать: славный человек Борис Петрович! О приезжих он заботился больше, чем о самом себе. Бывало, Борис Петрович последний рубль отдавал приехавшему из провинции новичку.

Мария хлопнула дверью, и Борис Петрович очнулся от сладостных грез.

А она тем временем остановилась в коридоре перед зеркалом, поправила юбку, причесалась и посмотрела на себя: юбка сбилась в сторону, но сидела хорошо, а вот туфли слегка запылились. На улице задумалась над тем, что же делать сегодня: отправиться на работу или подождать? Решила, что нужно позвонить Аленке Топорковой; с радостью услышала в телефонной трубке ее голос. Мария свою подругу очень уважала за ум, за то, что Аленка, не получая никакой помощи от родителей и отказываясь от нее, сумела закончить институт, остаться в Москве, правда, впоследствии с мужем пути у нее разошлись – с кем это в наше время не случается! – но у нее славная работа, отдельная квартира, и, когда Аленка Топоркова приезжала в Поворино, все девчата приходили смотреть на ее модные наряды, качали завистливо головами и удивлялись ее платьям, кофтам, юбкам, джинсам, батникам, а особенно поражало их белье и украшения. Но у кого и где можно увидеть платье с двадцатью пятью молниями или с пятьюдесятью семью пуговицами? Маша тут же поехала к подруге в Измайлово на 14-ю Парковую улицу.

Топоркова отворила дверь своей однокомнатной квартирки на втором этаже, обняла и поцеловала подругу, провела в комнату. Квартира была небольшой, а по справедливости если – маленькой, или, говоря языком Топорковой, «крохотулька», с окном на проезжую часть, с крохотной кухонькой, такой же ванной и туалетом. Но ведь это же отдельная квартира! Доподлинно известно даже последнему человеку на всем Европейском континенте, что лучше иметь маленькую отдельную квартирку, чем большую комнату в необъятной коммунальной квартире. Квартирка выглядела как игрушка. В прихожей всю стену занимал трельяж, всякий свободный кусочек стен был обклеен иллюстрациями из иностранных журналов, на которых изображены мужчины в пляжном виде, упитанные женщины с розовой холеной кожей. Все картинки подобраны со вкусом, приятно на все это смотреть в первый раз.

– Я болею, – заявила Аленка Топоркова, – скажу тебе, а точнее – отдыхаю от трудов праведных. Знаешь, Машок, никогда не помешает подумать о себе. Когда ты о себе думаешь и себя уважаешь, то и о тебе начинает думать коллектив и уважать отдельные личности. – Она предложила сесть в глубокое кресло, покрытое искусственным мехом под леопарда, а сама села на диван-кровать.

– Аленка, как хорошо-то у тебя, – оглядывалась Мария, чувствуя, как ей действительно приятно и хорошо у подруги, приятнее, чем у тети, как-то очень уютно и ласково. – Прямо замечательно, что ты дома оказалась. Я вот решилась приехать в Москву, у нас был набор, ну, я уволилась с работы, жалко хотя, хорошие там люди остались, и вот приехала в Москву работать, пожить.

– Погоди, Маш, погоди, а как же твой Васька любимый и разлюбимый? Ты в кого влюблена была? Ты в кого влюблена была, как сиамская кошечка, а? Или как? – Топоркова поправила на себе махровый халат, оголяя крепкие икры загорелых ног, и принялась растирать лодыжку.

– Аленка, ради всего святого не вспоминай о нем, мне так теперь тяжело вспоминать, ведь я развелась, – проговорила Маша, волнуясь и в то же время с явным облегчением сообщив о своих новостях подруге.

– Ты так его любила, дурака, ту балду здоровую, что я тебе завидовала белой завистью, – в задумчивости проговорила Аленка. – Я еще удивлялась, ты, такая видная, за профессора можешь выйти – раз плюнуть, тело твое – залюбуешься, а ноги! Могла бы найти получше супермена, а он – не стоит он тебя. К тому же шофер малообразованный.

– Ну и я не ты.

– Ты – женщина. Это главное. Женщина – особое существо, которое должно находиться на особом учете, на особом положении, в особых условиях и требовать к себе, извини меня, особых отношений. В Москву приезжают не учиться, в Москву приезжают – пробиться. Так вот, милок, нужно стать на особый учет. Затуркали женщину, заставили кирпичи таскать да детей рожать, а сами, глядя на красное наше от пота лицо, мужики-то проклятые, говорят: мы им дали эмансипацию, равные права, равные возможности. Равные возможности при неравной силе. А ведь сама знаешь, матриархат на земле длился, если хочешь знать, в десять раз дольше, чем патриархат. Я тебе могу на пальцах доказать, что главное на земле сделано – женщинами! Первый аргумент: всех великих людей родили женщины! Вот возьми тебя, одень со вкусом по моде люкс, ты только повернуться должна, сделать один жест рукой, но такой – упадут к твоим ногам! Любой мужик на край света отправится за тобой. Правильно?

– Ой, Аленка, ты совсем не изменилась, мстишь мужчинам по-прежнему. А за что? Любила, знать, своего, – сказала Мария нараспев, глядя смеющимися глазами на подругу, вставая и отправляясь на кухню. На кухне шумел холодильник «Бирюса», стол не убран, на конфорке попыхивал чайник.

– У тебя тут уютно, Аленка. А где купила такую клеенку?

– Привезли из Японии.

– Чего?

– Из Японии, говорю, один друг привез в подарок, у него на большее долларов не хватило. Купил клеенку за десять центов.

– Каких долларов?

– Обыкновенных. За рубежом, дорогуша, доллар властвует.

– Чего говоришь? – переспросила Маша.

– Иди сюда слушать, или давай чай пить на кухне. Садись за стол, а я угожу тебе. Ты у тетки остановилась?

– Ага.

– Мой совет тебе такой: в общежитии место занимай. Слушай меня. Мало ли что произойдет у тебя с теткой, а свой угол будет. Я намыкалась без квартиры, пока не подвернулся один кадр. Хоть хлебнула с ним горя, а все ж ничего, не умерла. Место дадут, стремись к квартире, и очень не рассусоливай, а то можно все проморгать. Бери и не задумывайся, потом будешь гадать. А то гадать мы все умеем, Маня, а вот делать – не все. – Топоркова рада была приходу подруги, далекой своей свояченицы, с которой можно поделиться опытом, накопленным за шесть лет жизни в большом городе, и она ходила возбужденно по кухне, заваривала свежий чай, доставала из холодильника масло, колбасу, а сама все говорила и говорила. Мария и раньше удивлялась, откуда у маленькой росточком, тщедушной на вид, вообще, некрасивой подруги столько энергии, сил, столько целеустремленности. (Правда, были у Аленки длинные черные волосы до пояса, которые она носила распущенными, то и дело встряхивая головой, забрасывая движением головы на плечи.)

– Я так хотела тебя видеть, – сказала Мария. – Мои подружки, как развелась, даже ко мне не пришли. Байкова одна. Думала, вот бы ты, Аленка, успокоила, помогла морально, поплакала со мною. А было так тоскливо, ужасно, такая грязь… Он такой подлец!

– Он, Васька, извини меня, типичный негодяй, – поддакнула Топоркова с непоколебимой уверенностью.

– А ты откуда знаешь?

– Как откуда?

– Он за тобой ухаживал?

– Ты спроси, Маня, за кем тот кобель не бегал! Нашлась ты одна, которая дура.

– А я всегда говорила: подлец он! – заплакала Мария.

– Он негодяй. Только скажу тебе, молодец, что развелась, – всю жизнь себе портить, она-то одна дается. Он будет с той, которая его схватит и не отпустит, будет думать, что золото нашла. Бери печенье, мажь маслом и ешь. Очень вкусно. Я утром так всегда завтракаю, когда тороплюсь на работу: печенье с маслом и кофе с молоком. Не стесняйся, чай, не чужие. Я скажу, когда я приехала в Москву, город большой, а родных нету, малость подсказать – и то некому. Все сама. А у тебя теперь советчица есть. Всегда обсоветуем, что и как. А так, Маня, очень трудно без советов, народ чужой, того и гляди, обманут, где не надо.

– Аленка, я просто не знаю, как мне тебя благодарить, – сказала Мария, прихлебывая чай, осторожно откусывая печенье и стараясь рядом с Топорковой не казаться глупой; у нее от благодарности на глаза даже слезы набежали. – Меня только беспокоит одно: мама осталась одна. То я суетилась рядом, какая-никакая, а все же дочь, а нынче она совсем одна. А так я о себе не беспокоюсь, мне много не надо, проживу как-нибудь. Я свои чувства укоротила.

– Ты такое говоришь, дорогая моя, прожить с такими мыслями в Москве трудно, – обронила Топоркова, внимательно поглядев на подругу.

Когда они напились чая, Аленка принесла на кухню на длинном шнуре зеленый телефон и стала набирать то один номер, то другой. Никто не ответил, и она отставила телефон, потом, выждав, снова принялась звонить и, прервав набирать номер, спросила:

– Хочешь, познакомлю с одним кадром? Кадр как кадр. Параметры: сорок лет, кучерявый, влюбиться сразу не влюбишься, денежки есть у него, работает… толком не знаю, где работает. Скрывает. Но дипломат какой-то страны. Тоже не знаю. Но за ним ты будешь, как за каменной стеной. Обеспеченный человек. Полезет целоваться, обниматься и – все такое, что недорого стоит. Эмоций много, говорит много. Молчит, если молчит, то много. Скрывает что-то. Послам положено скрывать. Деньгами сорит, их у него полно. Это я вижу. Квартира есть, я вижу. У него не была. Не в моем вкусе, потому и держу на всякий случай, отношения не рву. По ухваткам видно, что с женщинами дело имел или женат был. Такой кадр при случае может пригодиться. Говорит: дипломатический код у него. Правда, на дипломата похож. Хочешь познакомиться?

– Нет, Аленка, боюсь, вдруг дипломат.

– Дура ты, я думаю: а вдруг – обыкновенный человек! Дипломат, если хочешь, – цель, стоящая сто свечей. А она – «боюсь».

– А вдруг иностранец?

– А они чего, не люди разве, Мань? Я тебе советую, но ты, конечно, сама решай, тебе видней. Я тебе говорю: есть один такой кадр, приклеился на улице Горького. Я шла, а он догнал: «Мадам, я вас видал. Ви ошень хороший, мадам, и ми с вам встрешались». А я ему: «Не встречались».

– Так и ответила? – удивилась Маша, осторожно привставая с кресла и не спуская глаз с подруги. – Так и ответила?

– А я еще не так умею, – усмехнулась Топоркова холодной улыбочкой с видом женщины, которая ежедневно отвергает ухаживания мужчин. Во время улыбки у нее натягивалась кожа на лбу и носу и худощавое лицо ее принимало выражение какого-то серьезного внутреннего ожесточения, как будто ей в этот момент приходилось вспоминать один из многих случаев, в которых она вышла победительницей. В то же время сквозь эту улыбку проглядывала некая болезненная складка, которая появляется у людей, долго болевших или подверженных недугу мучительных переживаний.

Топоркова провела по лицу рукой и спросила:

– Согласна?