Жемчужины Парлея

Все посмотрели в окна в сторону моря, видневшегося в промежутках между редкими кокосовыми пальмами. Правильно чередуясь, плавно катились громадные волны на коралловый берег.

Несколько минут все смотрели на это страшное зрелище и разговаривали вполголоса; казалось, что даже за эти несколько минут волны увеличились. Было что-то зловещее в этом росте морских волн; жутко было видеть при мертвом штиле волнующееся море; голоса людей в комнате стали невольно еще тише. Старый Парлей неприятно загоготал:

— Еще есть время уйти в море, уважаемые джентльмены. Лагуну вы можете пройти на буксире.

— Все обстоит благополучно, старина, — сказал Дарлинг, помощник с «Кактуса», крепкий двадцатилетний юноша. — Буря несется к югу и минует нас. Мы остаемся совершенно в стороне.

По комнате пронесся вздох облегчения. Разговоры возобновились, голоса зазвучали громче, некоторые из скупщиков возвратились к столу и продолжали рассматривать жемчужны. Снова послышалось тупое гоготанье Парлея.

— Вот это правильно, — подбадривал он. — Если бы даже наступил конец мира, и то вы продолжали бы заниматься торговлей!

— Да, несмотря ни на что, завтра, несомненно, мы раскупим ваш жемчуг, — уверял его Айзекс.

— Наверное, придется вам торговать им уже в преисподней.

Взрыв недоверчивого смеха привел старика в бешенство. Он свирепо набросился на Дарлинга:

— С каких это пор дети стали разбираться в штормах! И кто может указывать урагану, как ему двигаться! В каких книгах вы это найдете? Я плавал здесь раньше, чем старший из вас появился на свет. Я-то знаю всю суть. На востоке ураган мчится по такому широкому кругу, что путь его кажется прямой линией. Здесь, на западе, он круто загибает. Припомните ваши карты. Как это могло случиться, чтобы штормом девяносто первого года были сметены Аури и Хиолау? Все дело в загибе, мой уважаемый мальчик, в загибе! Через час два, самое большее — три обозначится ветер. Прислушайтесь-ка!

Раскатистый удар потряс все коралловое основание атолла. Дом задрожал. Слуги-туземцы с бутылками виски и абсента в руках столпились в кучу, как бы ища защиты друг у друга; с ужасом они таращили в окна глаза, глядя на могучую волну, хлынувшую далеко в глубь побережья, до одного из навесов для копры.

Парлей взглянул на барометр, загоготал и искоса поглядел на гостей. Капитан Уорфилд большими шагами подошел к барометру.

— Двадцать девять, семьдесят пять, — объявил он. — Ртуть опустилась на пять делений. Ей-богу, старый черт прав. Буря надвигается. Я отправляюсь на судно.

— Становится темно, — сказал вполголоса Айзекс.

— Черт побери, совсем как на сцене, — сказал Малхолл, взглянув на часы. — Десять часов утра, а на дворе сумерки. Огни тушат, трагедия начинается. Что же не слышно тихой музыки?

Как бы в ответ, новый раскатистый удар потряс атолл и дом. Почти все бросились в панике к двери. В полумраке лица казались жуткими.

От удушливой жары Айзекс задыхался, как в астме.

— Что вы так торопитесь? — издевался Парлей над уходящими гостями. — Выпьем на прощание, уважаемые джентльмены!

Никто не обращал на него внимания. Когда они вышли на окаймленную раковинами дорожку, ведущую к берегу, он просунул голову в дверь и закричал:

— Не забудьте, джентльмены, — завтра, ровно в десять старый Парлей распродает жемчуг.

III

На берегу происходила любопытная сцена. Вельбот за вельботом поспешно наполнялся людьми и отчаливал. Стало еще темнее. Затишье продолжалось, но при каждом ударе волн о берег песчаная почва дрожала под ногами. Нарий Эринг не спеша прогуливался по песчаному берегу. Он смеялся над стремительной поспешностью капитанов и скупщиков. Его сопровождали трое из его канаков, а также Таи-Хотаури.

— Садись в лодку и бери весло, — приказал ему капитан Уорфилд. Таи-Хотаури подошел к капитану, тогда как Нарий Эринг и три его канака остановились футах в сорока и наблюдали.

— Я больше не работаю на тебя, шкипер, — громко и нахально заявил Таи-Хотаури. Он усиленно подмигивал капитану. — Ругай меня, шкипер, — прошептал он, снова многозначительно подмигивая.

Капитан Уорфилд понял его намек и вошел в свою роль. Он повысил голос и погрозил кулаком.

— Влезай в шлюпку, — заревел он, — или я семь шкур спущу с тебя!

Канак со свирепым видом отскочил назад, а Гриф стал между ними, чтобы успокоить капитана.

— Я теперь буду работать на «Нухиве», — сказал Таи-Хотаури, присоединяясь к другой группе.

— Пошел назад! — неистовствовал капитан.

— Он свободный человек, шкипер, — заявил Нарий Эринг. — Он и прежде плавал со мной и теперь опять хочет ко мне вернуться, вот и все!

— Идите скорей, пора на судно, — настаивал Гриф. — Смотрите, как сгустилась темнота.

Капитан Уорфилд сдался, но, когда лодка отчалила, он, стоя на корме, продолжал грозить кулаками в сторону берега.

— Я еще посчитаюсь с вами, Нарий! — кричал он. — В этих местах вы единственный шкипер, сманивающий чужих матросов. — Наконец капитан уселся и проговорил, понизив голос: — Что задумал Таи-Хотаури? Он что-то затеял, но что же это такое?

IV

Когда шлюпка подошла к «Малахини», над перилами показалось встревоженное лицо Германа.

— Барометр падает черт знает как, — объявил он. — Надвигается шторм. Я велел спустить второй якорь со штирборта.

— Держите наготове также и большой якорь, — приказал капитан Уорфилд, принимая командование. — Втащите шлюпку, переверните ее на палубе вверх дном и привяжите покрепче ремнями.

На палубах всех шхун кипела работа. Слышен был резкий металлический звук спускаемых цепей, одно за другим все суда поворачивались и бросали второй якорь. Те из них, у которых, как у «Малахани», имелся третий якорь, готовились спустить его, как только выяснится направление ветра.

Рев прибоя все усиливался, хотя зеркальная поверхность лагуны продолжала оставаться спокойной. На песчаном берегу, где находился дом Парлея, не было заметно никакого признака жизни. Около навесов, где хранились лодки, копра и раковины, не было никого.

— С удовольствием я бы снялся с якоря и отчалил, — сказал Гриф. — Если бы перед нами было открытое море, я так бы и сделал. Но северные и восточные цепи атоллов держат нас в мешке. Нам лучше всего оставаться здесь. Как вы думаете, уважаемый капитан Уорфилд?

— Я согласен с вами, хотя лагуна и не мельничный пруд, чтобы разъезжать по ней. Хотелось бы знать, откуда начнется ветер. Смотрите-ка! Вот уж летит один из навесов Парлея для копры.

Видно было, как крытый соломой навес приподнялся и свалился, а вспененная волна перекатилась через песчаный гребень и скатилась вниз в лагуну.

— Брешь проделана, — воскликнул Малхолл. — Для начала это кое-что значит. А вот и еще волна.

Обломки сарая были подброшены кверху и брошены на песчаный холм. Третья волна увлекла обломки в лагуну.

— Хоть бы буря скорее, хоть бы охладиться немного, — ворчал Герман. — Я совершенно задыхаюсь. Проклятая жара! Я точно в раскаленной печке.

Своим складным ножом он вскрыл кокосовый орех и выпил кокосовое молоко. Остальные последовали его примеру, остановившись на минуту, чтобы взглянуть, как рушился один из навесов Парлея для раковин. Барометр теперь показывал 29,50.

— Должно быть, мы очень близко к центру полосы низкого давления, — беззаботно отметил Гриф. — Я еще никогда не попадал в центр урагана, да и для вас, Малхолл, это будет небезынтересно. Судя по скорости, с которой падает барометр, нам предстоит увидеть нечто величественное.

Капитан Уорфилд забурчал что-то, и все взоры обратились на него. Он смотрел в бинокль вдоль юго-восточной стороны лагуны.

— Вот и он, — сказал Уорфилд спокойно.

Им уже не было надобности смотреть через стекла. Быстро движущееся грозное облако, казалось, заволокло все над поверхностью лагуны. Одновременно вдоль атолла, как бы отмечая появление урагана, сгибались пальмы и неслись оторвавшиеся листья. Граница, которой достиг ураган на поверхности лагуны, была ясно отмечена темной, резко выделявшейся полосой вздымавшейся от ветра воды. Впереди этой полосы, словно застрельщики, двигались покрытые рябью участки. За этой полосой, в четверть мили шириной, лежала гладкая как зеркало, спокойная полоса. Далее следовала снова потемневшая от ветра полоса, позади которой лагуна была вся в волнах, клокотала и кипела.

— Что это за спокойная полоса? — спросил Малхолл.

— Штиль, — ответил Уорфилд.

— Но он движется с такой же скоростью, как ветер, — возразил Мюлльхолл.

— Он должен двигаться, иначе ветер догнал бы его, и штиля уже не было бы. Это циклон с двумя центрами. Однажды я попал в такой же циклон в Саваи. Это — двойной ураган. Ну и хватило нас! Потом настало затишье, потом снова налетела буря. Держитесь крепче! Ураган уже над нами. Посмотрите на «Роберту».

«Роберту», лежавшую ближе к ветру, вдруг накренило, повернув точно соломинку. Затем ее встряхнуло, цепи натянулись, и она стала носом к ветру. Шхуна за шхуной, в том числе и «Малахини», были подхвачены первыми порывами ветра и сдерживались только якорными цепями. Малхолл и многие канаки свалились с ног, когда «Малахини» рванулась на своих цепях.

Затем наступило полное затишье. Полоса штиля надвигалась. Гриф зажег спичку; не защищенный ничем огонек горел ровно, — воздух был неподвижен. Темнело. Покрытое туманом небо, которое уже в продолжение нескольких часов низко висело над водою, казалось, совсем спустилось на океан.

Цепи «Роберты» натянулись, когда порыв урагана снова налетел на нее; то же самое по очереди происходило и с другими судами. Море побелело от яростно клокочущих волн. Палуба «Малахини» сотрясалась под ногами людей. Крепко натянутые фалы бились о мачты, и от снастей несся вой, точно их колотила чья-то гигантская рука. Невозможно было дышать, стоя лицом к ветру. Малхолл скрылся вместе с другими за выступы рубки; его легкие в одно мгновение так сильно наполнились воздухом, что он не мог продохнуть, пока не повернул головы.

— Что-то немыслимое, — прокричал он, но никто его не слышал.

Герман и несколько канаков ползком стали спускать третий якорь. Гриф дотронулся до капитана Уорфилда и показал на «Роберту». Она двигалась, таща свой якорь. Уорфилд приблизил свой рот к ушам Грифа и крикнул:

— Мы тоже тащим якорь!

Гриф рванулся к рулевому колесу, энергично нажал на него, повернув «Малахини» влево. Третий якорь держал прочно, а «Роберта» прошла мимо на расстоянии ярдов двадцати. Гриф и Уорфилд помахали рукой Питеру Джи и капитану Робинзону, который с несколькими матросами работал на носу.

— Они сшибают якорные цепи, — закричал Гриф. — Пытаются проникнуть в пролив, пройти через него. Якоря не держат.

— Теперь мы держимся, — послышалось в ответ с «Роберты». — А вот «Кактус» летит на «Мизи». Им приходится плохо.

«Мизи» еще кое-как держалась, но «Кактус» сорвал ее с места, и, сцепившись, они понеслись по кипящим, побелевшим от пены водам. Видно было, как матросы пытались расцепить суда. «Роберта», лишенная своих якорей, с поставленным на носу куском брезента, шла к проходу в северо-западном конце лагуны. С «Малахини» было видно, как «Роберта» проскользнула в пролив и вышла в море. «Мизи» и «Кактус» никак не могли расцепиться; их выбросило на берег атолла в полумиле от пролива.

Тем временем ветер все крепчал и крепчал. Невозможно было устоять на ногах против его напора; после нескольких минут ползанья против ветра матросы чувствовали себя обессиленными. Герман со своими канаками продолжал упорно работать, подвязывая паруса.

Ветер рвал с матросов их тонкие рубашки. Матросы двигались медленно, как будто их тело весило целые тонны, и все время держались за что-нибудь обеими руками.

Малхолл дотронулся сначала до одного из матросов, потом до другого и показал на берег. Тростниковые сараи исчезли, а дом Парлея качался точно пьяный. Вследствие того что ветер дул вдоль острова, дом оказался защищенным кокосовыми пальмами, росшими на протяжении нескольких миль, но гигантские волны подмывали и разрушали его фундамент. Дом уже почти съехал с песчаного откоса, он неминуемо должен был погибнуть. Деревья не качались. Согнутые ветром, они так и застыли в этом положении. Внизу, на берегу, клокотала белая пена. Шхуны ныряли и прыгали по волнам, как щепки. «Малахини» по временам черпала носом и даже боком, и палуба ее была залита водой.

— Теперь настало время пустить в ход вашу машину! — заревел Гриф, и капитан Уорфилд пополз к машине, отдавая приказание диким криком.

«Малахини» выправилась, когда машина заработала. Волны продолжали захлестывать палубу, но шхуна не так жестоко дергалась на якорных цепях. Все же невозможно было совершенно ослабить цепи. Вся работа машины в сорок лошадиных сил была достаточна только для того, чтобы заставить цепи натягиваться несколько меньше. А ветер все еще усиливался. Маленькой «Нухиве», стоявшей рядом с «Малахини», ближе к берегу, было плохо: машина была испорчена, и капитан остался на берегу. «Нухива» так глубоко погружалась в воду, что каждый раз возникал вопрос: сможет ли она вынырнуть. В три часа вечера она не успела еще выбраться из одной волны, как на нее нахлынула другая, и больше она не показалась на поверхности моря.

Малхолл посмотрел на Грифа.

— Залило трюм, — последовал ответ.

Капитан Уорфилд показал на «Уинифрид», маленькую шхуну, которая то поднималась, то опускалась на волнах около них, и что-то закричал Грифу на ухо. Слова раздавались неясно, по временам вовсе ничего не было слышно, так как воющий ветер относил слова.

— Жалкое, гнилое суденышко… держали якоря… Как оно только держится… Стара, как Ноев ковчег…

Час спустя Герман указал на «Уинифрид». Битенги, передняя мачта и большая часть носа были разрушены. Осталось пять судов, и из них только на одной «Малахини» работала машина. Боясь, чтобы их не постигла участь «Нухивы» и «Уинифрид», две шхуны последовали примеру «Роберты» и, разорвав якорные цепи, понеслись в пролив. «Долли» шла первой, но у нее тотчас же снесло штормовой парус, и она разбилась на подветренной стороне атолла, близ «Мизи» и «Кактуса». Несмотря на гибель «Долли», «Моана» все же рискнула повторить ее маневр, но и ее постигла та же участь.

— Отличнейшая машина, а? — крикнул капитан Уорфилд.

Гриф пожал ему руку.

— Она себя окупает, — крикнул он в ответ. — Ветер поворачивает к югу, и наше положение улучшается.

Медленно ветер поворачивал к югу или, вернее, к юго-западу, и три уцелевшие шхуны были прибиты к берегу. Остов дома Парлея был подхвачен ветром, брошен в лагуну и теперь несся прямо на шхуну. Миновав «Малахини», он налетел на «Папару», стоявшую на четверть мили дальше «Малахини». На палубе началась бешеная работа, и через четверть часа судно было очищено от обломков дома; передняя мачта и бушприт «Папары» были сломаны. Стройная и похожая на яхту «Тахаа» стояла ближе к берегу; на ней было слишком много мачт. Ее якорь держал ее, но капитан, видя, что ветер продолжается, решил срубить мачты, чтобы уменьшить напор ветра.

— Отличная машина, — поздравлял Гриф своего шкипера, — она спасет наши мачты.

Капитан Уорфилд с сомнением покачал головой. Благодаря переменившемуся ветру волны в лагуне быстро утихали, но зато волны, катившиеся с моря, хлестали через атолл. Деревья сильно поредели. Некоторые из них были сломаны, другие вырваны с корнем. С «Малахини» было видно, как за одно дерево цеплялись три человека, но оно переломилось и в вихре понеслось в лагуну. Двое из находившихся на дереве отцепились от него и поплыли к «Тахаа». Как раз перед наступлением темноты Гриф увидел, как один из этих людей спрыгнул с борта шхуны и понесся к «Малахини» по белым волнам, от которых разлетались брызги.

— Это Таи-Хотаури, — решил Гриф. — Теперь мы узнаем новости.

Канак ухватился за канат, вскарабкался на нос судна, а с него пробрался на корму. После того как ему дали время отдышаться, он, примостившись за рубкой, начал рассказывать, говоря отрывочно и помогая себе знаками:

— Нарий… проклятый разбойник… он хотел украсть… жемчуг… Убить Парлея… Один человек убить Парлея… Ни один человек не знает этого человека… трое канаков… Нарий, я… Нарий подал знак… Пять бобов… шляпа… Нарий говорит, один боб черный… Никто не знает… Убить Парлея… Нарий — проклятый лгун… Все бобы черные… Пять черных… Темные навесы над копрой… Каждый получил по черному бобу… Подул сильный ветер… Не было удачи… Каждый бросился к дереву… этот жемчуг не принесет счастья, говорю вам… Не будет счастья…

— Где же Парлей? — крикнул Гриф.

— На дереве… трое из его канаков с ним. Нарий и еще один канак на другом дереве… Мое дерево унесло к черту, и я поплыл на корабль.

— Где же жемчуг?

— У Парлея, на дереве. Того и гляди, Нарий захватит его.

Рассказ Таи-Хотаури Гриф прокричал на ухо каждому. Капитан Уорфилд особенно рассвирепел и даже заскрежетал зубами.

Герман сошел вниз и вернулся с сигнальным фонарем, но едва только его подняли на уровень рубки, как ветер затушил его. Дело было удачнее с лампой от компаса, которая была зажжена после долгих усилий.

— Довольно приятная ночь с таким ветром, — крикнул Гриф на ухо Малхоллу. — Ветер становится все сильнее.

— Как велика его скорость?

— Сто миль в час, а может быть — и двести миль… Не знаю. Мне еще не случалось видеть такого сильного ветра.

Морские волны, хлеставшие в лагуну через атолл, все сильнее волновали ее воды. Несмотря на отлив, уровень воды в лагуне повышался, так как ураган гнал туда воду с нескольких сотен миль поверхности океана.

Луна и ветер как будто сговорились залить водой всего Южного океана островок Хикихохо. Капитан Уорфилд вернулся из машинного отделения, куда он ходил по временам, и сообщил, что машинист без сознания.

— Между тем машину нельзя останавливать, — беспомощно заявил он.

— Несите его на палубу; я заменю его, — сказал Гриф.

В машинное отделение можно было пробраться только через узкий проход около рубки, так как люк был закрыт. От жары и дыма там можно было задохнуться. Гриф быстро осмотрел машины и все приспособления в этом тесном помещении и задул лампу. Он работал в полной темноте, если не считать мерцания огонька тех бесчисленных сигар, которые он бегал закуривать в рубку. Хотя он отличался хладнокровием, но скоро и в нем стало сказываться сильнейшее напряжение, которое охватывает людей, имеющих дело с этим чудищем техники, которое работало, стонало, тарахтело в жуткой темноте. Гриф был обнажен до пояса, покрыт грязью и нефтью, весь избит и исцарапан от толчков и качки; он натыкался на разные предметы; его голова кружилась от газов и ужаснейшего воздуха, которым ему приходилось дышать. Он работал час за часом, то с любовью благословляя машину, то жестоко проклиная ее и все к ней относящееся. Огонь стал вялым. Еще более вяло стало действовать водоснабжение, а хуже всего было то, что цилиндры начали нагреваться.

В рубке состоялся совет, на котором машинист-метис просил и умолял остановить машину на полчаса, чтобы она охладилась и чтобы водоснабжение снова наладилось. Капитан Уорфилд был против всякого прекращения работы. Метис убеждал его, что машина рано или поздно остановится и при этом она настолько попортится, что ее нельзя будет исправить. Гриф со сверкающими глазами, весь грязный и избитый, громко кричал, посылая их обоих к черту, и начал отдавать приказания. Судовой приказчик, Малхолл и Герман были поставлены на рубку нагнетать газолин. В полу машинного отделения прорезали отверстие, и канак поливал водой из трюма цилиндры, тогда как Гриф смазывал маслом те части машины, которые находились в движении.

— Я не знал, что вы специалист по газолину, — восхищался Грифом капитан Уорфилд, когда Гриф вошел на минуту в рубку подышать несколько менее испорченным воздухом.

— Я купаюсь в газолине, — дико прорычал Гриф сквозь зубы. — Я глотаю его…