Помоги проекту - поделись книгой:
Полина Клюкина
Дерись или беги
Замерзая от внутреннего холода и согреваясь внутренним жаром
Чтобы определить — надо сравнивать. Поэтов за сравнения любят, критиков — ругают. Тогда будем считать, что говорить о Полине Клюкиной — это не критика, а поэзия.
Что видим сразу: нарочитая необязательность линейного сюжета; и даже при наличии истории — чувствуется ее разорванность, расхристанность, лоскутность. Проза Клюкиной держится на почти тактильном ощущении марева, выморочного пространства, смутных человеческих передвижений.
Это как акварельный рисунок, где быстро набросали дерево, дом, женщину у дома — и сразу прикрепили на стену. Дерево, женщина, дом — всё различимо, но краски чуть смешались и чуть оплыли — и ты долго вглядываешься, различая, кто есть кто.
И понимаешь наконец, что настроение только так и можно было передать.
Воздух плывет, небо раскачивается, голоса неразборчивы.
«Вере Ивановне внезапно захотелось в Россию, где „сталинки“ прячутся за новостройками, а под фонарями вьются озабоченные мошки, и подшабашивающие практичные старухи сжимают в газетке безнадежные георгины и возвращаются в темные дворы, выбрасывают цветы и усаживаются на скамью под досыхающую черемуху».
Это акварель.
Клюкина не очень заботится о читателе — она заботится о слове.
Она рано и, как кажется, очень хорошо поняла, что главные события, когда идет речь о настоящей литературе, происходят не в сфере событийной, а в сфере языка.
Правильно поставил слова — и получился жест. Правильно соединил фразу с фразой — и вот он характер. Правильно состыковал абзац с абзацем — рассказ о человеке почти уже состоялся.
Впрочем, у Клюкиной опять же главное даже не люди, а то неуловимое, что происходит между ними или остается от них.
Если Клюкиной нужно описать человеческую тоску — она скорей опишет вещь рядом с человеком, чем самого человека.
«В отсутствие внука она проигрывала пластинки Мирей Матье и прислушивалась к жужжанию белого холодильника. Холодильник периодически замолкал, в паузах вздрагивая и подбрасывая проигрыватель, а потом долго дрожал, замерзая от внутреннего холода. Уже неделю он был почти пуст и все силы бросал на банку горчицы и высохший укроп».
Прислушиваясь к жужжанию этого холодильника, я понял о героине больше, чем если бы Полина Клюкина долго и подробно описывала ее внутренний мир. «Замерзая от внутреннего холода» — это, с одной стороны, совсем о другом, но в то же время — звучит как камертон.
Или другой пример.
«Еще Даня дарил цветы, хотя ей и раньше дарили цветы, но эти… эти были иного происхождения. Их бичевал дождь и сёк ветер, рубали термиты и рвали Данилины пальцы — их особенно нравилось уважать».
Тут речь о цветах или о Дане? На первый взгляд, конечно, о цветах — их же сёк ветер, и рубали термиты, а не Даню. Но с Даней через эти цветы тоже сразу становится всё понятно.
Этот ход придумала не Клюкина, но она здорово умеет им пользоваться.
Кажется, что многие ее тексты — поток сознания, характеризующий одного героя. Но странным образом поток сознания становится током бытия — всё со всем связано: сознательное, несознательное, бессознательное. Жизнь рифмуется едва заметными касаниями. А если попадается грубая, точная рифма, где есть любовь и есть кровь, то делается это со вкусом, с оттягом, сочно.
Мужики в этой прозе появляются редко — и, если появляются, в основном такие… как у молодого Горького: воры, жульё, бродяги.
По крайней мере только на подобных и может всерьез остановиться взор Клюкиной.
В смысле ремесла мы имеем дело со взрослым, ну, или стремительно взрослеющим, автором. Иногда еще заметны швы, но стежки всё крепче, всё жестче.
«Кажется, буквально вчера, испачканный густым деревенским солнцем, он нюхал гнилое пьяное сено на кромках покоса, разглядывал хлюпкие ямки от дедовских громоздких галош».
Речь хрустит на зубах — а то, что попадается песок, — так даже лучше, значит, слово вырвали из земли — а не своровали из воздуха.
Что до мировоззрения — то мы видим автора, у которого его, наверное, нет. Есть мирочувствие.
Но этого более чем достаточно для хорошей литературы.
Мир Клюкиной болит, но она не подает вида. Спрятанная, пережитая, вытерпленная боль — основное в этой книжке, главное.
Это какая-то неженская проза — повествованье часто готово оступиться во всё это мягкое, женское, многословное, — но неизбежно отыгрывает свое суровая, упрямая, не девичья какая-то воля.
Будто бы после случившегося в первом же тексте этой книжки — в «Карнизе» — лирическая героиня разучилась жалеть себя.
Словарь нарочито отстраненной и чуть даже жесткой Клюкиной выдает в ней человека страстного — и эта спрятанная, зажатая в зубах страсть — она куда ценнее так свойственного мужчинам новых времен самоподзавода, их склонности к истерике и вдохновенному неврозу.
Клюкина только начала писать прозу, но у нее уже хочется чему-нибудь научиться.
Упрямству. Честности. Юности. Умению произносить какие-то слова так, что они обретают первые и самые важные свои смыслы.
Потом понимаешь, что этому учиться уже бесполезно. Если какие-то вещи потеряны — их взаймы не возьмешь.
Остается порадоваться, что кто-то еще обладает ими.
Обладает острым и болезненным течением горячей крови, юным и беспощадным зрением.
Всё это — прекрасный человеческий дар.
Всё это, в конце концов, счастье, о котором еще не догадываешься.
И, наверное, не стоит догадываться раньше времени.
Полина, берегите себя.
Карниз
Могла ли я избежать провала? Если бы в нужный момент опустила нужную кулису и незаметно изменила декорации… Нет. Это понимание пришло после занавеса. Каждый день я загибала уголки на нужных страницах и подчеркивала главные реплики. И, наконец, поняла: это не та роль. Это не моя пьеса. И не мне она принесет успех.
Про нас
Мы познакомились на сцене. Потрепанный мальчик из провинциального коми-поселка, с полинявшим лейблом
Он был из актерской семьи. У них не принято говорить правду, зато надо уметь лизать режиссерскую задницу на фоне занавеса с чайкой, трагично махать ресницами и верить в свою элитарность.
Отец целыми днями лежал на диване, а у матери были мозоли на руках. Кроме работы актрисой в провинциальном театре она успевала подрабатывать техничкой и спонсировать Димины попытки поступления в Лит.
Мне понравились его загадочность и страсть к Беккету, хорошее чувство юмора и молчаливый нрав. С самого начала это походило на игру. Я ставлю цель, мне даны обстоятельства, игра затягивает — обстоятельства усложняются.
Получать наслаждение от бессилия может только человек с полным отсутствием инстинкта самосохранения. Заманчиво и вместе с тем зыбко — бессильно кому-то принадлежать. Встретив на улице молодую мать с новорожденным, мы с Димкой одновременно загадочно улыбались друг другу и молча опускали смущенные глаза. Зыбко это.
Про Москву
Мы стояли на перроне и беззвучно чокались, свистом сдувая пену с мягких стаканчиков. С нами расставались друзья, о нас плакали родители, а мне просто хотелось «остановить кремацию».
Я не верила в Диму, за которым словно теленок поплелась в Москву, с которым решила покорять столицу. Зато он точно знал, как сложится его новая жизнь, как привычным жестом он тормознет стремительный поезд «Пермь — Москва» и все немедля падут на колени перед его писательским даром.
Нас встретил город, который отсыпался после пятницы. В густонаселенных домах спали счастливые
Вскоре Димка, как и мечтал, поступил в Литературный институт и поселился в общежитии.
Про лужи
Без ожидания, без паузы, пока люди в солнечных очках найдут зонты, в Москве начался ливень сроком в полгода.
Я нашла работу официантки в казино, исподтишка меняющей пепельницы на столах разжиревших мужчин и их недремлющих женщин, совмещающих поход к педикюрше с посещениями психотерапевтов. Их фарфоровые губы уверяли крупье о крепкой семейной жизни. Затем они просили воды, прятали уставшие глаза за слипшимися ресницами и высокомерием. Я наблюдала за тем, как люди проводили сутки за зелеными пыльными столами, насквозь пропитанными табаком и нервным волнением. Блестящие аппараты с детскими изображениями вишенок глотали не детские стопы денег и надменно смеялись надо мной, ждущей чаевых, хватить которых могло лишь на метро.
Официантки устроили дедовщину, посылали стажеров к лохам, за которыми приезжали на такси бледные жены. Официантки работали здесь годами, они правильно вышагивали по коврам, правильно нагибались в морских юбках и ни в коем случае не подходили к гостю, когда крутилась рулетка. Это к ним на подносы летели крупные фишки, они становились легендами казино.
Про пузыри
С наступлением вечера из одной преисподней я спускалась в другую. Тоже столы, стулья, но вместо табачной пыли и нервного волнения они дышали пылью журнальной и хроническим отсутствием сна. Это походило на муравейник, где из-под дрожащих лапок насекомых выходили десятитысячные тиражи пестрых вонючих страниц. Плавленой резиной мы приклеивали шуршащие пробники никому не известных компаний, а потом с конвейера ловили располневшие журналы, изрыгающие бесплатные прокладки.
Но было и другое применение горячих резиновых капель: в клеящий пистолет я вставляла каучуковый стержень и, как только он становился жидким и почти кипящим, прислоняла к руке его дуло и выстреливала на запястье склизкой массивной каплей. Капля дымилась, застывала, и я с легкостью ее отколупывала, каждый раз удивляясь разнообразию и красоте получившейся аппликации — несуразного, вмиг возникшего пузыря. Вскоре пузырь наполнялся лимфатической жидкостью, и я брезгливо прокусывала его зубами. Боль от свежеиспеченной раны была настолько острой и надоедливой, что теперь я точно знала: сон не вернется.
В это время Димка бил по звонким клавишам компьютера и дарил вымышленные страдания невротическим персонажам своих рассказов. В семь часов утра, отмывшись от мела страниц в ржавой раковине нашего недремлющего цеха, я снова бежала через московские ухоженные дворики в храм проигранных миллионов, разгоняя своры лающих собак.
Тем не менее случались и приятные заработки. «Мосфильм» набирал энергичных и счастливых людей для создания праздничной атмосферы в кадре. Стоя, мы аплодировали звездам, скользящим по льду, играли в восхищение, когда они на десятый раз делали свои па, визжали и по команде расплывались в блаженной улыбке. Периодически эта шабашка выпадала на мои четвертые сутки без сна, а потому я умудрялась засыпать и там, уродуя безупречную картинку центрального канала всероссийского телевидения.
Поделиться книгой: