В поисках Голема

— Хорошо, — вздохнула она. — Это долгая история, но придется ее рассказать.

*   *   *

Рассказ вдовы Маркс оказался сбивчивым и зиял хронологическими несоответствиями, но которые мы обе постарались не обращать внимания. Она родилась в Хайфе, в бараках, которые построили для переселенцев из Марокко. Условия жизни в этом «бидонвилле» были такими ужасными, что в год ее рождения произошла демонстрация жителей района Вади Салиб. Людям не нравилось, что их считают третьим сортом за темный цвет кожи и восточное происхождение. Они не могли забыть, как их силой везли и сбрасывали с грузовиков, селили в заброшенных местах и кормили шницелями из куриных обрезков с пюре. Да-да, именно шницелями. Ведь они привыкли совсем к другой пище, и от картошки у них случалось несварение желудка.

Демонстрацию жестоко подавили, а ее лидера, Давида Бен-Хороша полицейские скрутили и отправили в тюрьму.

В бараках еды не хватало. Ее раздавали по талонам: каждый день к школе приезжал грузовик и привозил надоевшее готовое расфасованное пюре и шницель. Но дети не хотели ашкеназской еды. Им нужен был марокканский кус-кус, которые готовили их бабушки из манной крупы и оливкового масла, а учительницы-польки не обращали внимания на детские гримасы и заставляли есть.

Ходившие по баракам медсестры находили у детей вшей и опрыскивали всю семью. Потом долго в комнате стоял густой химический запах.

Карни, будучи сама еврейкой, ненавидела европейских евреев — ашкеназов. Они были учителями, врачами, политиками, начальниками у ее старших братьев и ей казалось, что они относятся к людям со смуглой кожей: йеменцам, марокканцам, ливийцам, как к умственно отсталым. В защиту своих чувств она приводила слова Голды Меир о выходцах из Северной Африки: «Они такие несимпатичные».

Отец и братья Карни работали на самых тяжелых работах, возвращались домой затемно. Одному из ее братьев расхотелось работать на стройке и он исчез. Оказалось, что он собрал воровскую шайку, грабил богатые виллы, но долго веревочке не виться. Мать вздохнула «на все воля божья», и несколько лет подряд возила ему в тюрьму еду и сигареты.

Когда Карни немного подросла, то ей пришла в голову дельная мысль: она решила навсегда вырваться из этой среды. Училась девушка плохо, так как в доме не было книг, кроме ветхой Библии. А еще она считала, что ашкеназы-учителя любят только ашкеназских учеников-подлиз, а ей надеяться было не на что. Зато у нее с двенадцати лет уже начала расти грудь, чем крайне заинтересовались мальчики-старшеклассники.

Аттестата зрелости Карни так и не получила, но ее это совсем не беспокоило. Она часто не ночевала дома. Матери было все равно, она только горевала о младшем сыне, угодившим в тюрьму. Старшие братья изредка поколачивали беспутную сестрицу, но потом махнули на нее рукой. Отец болел и вскоре умер — на него свалился большой бак с известью, он получил ожоги. Проклятый подрядчик выплатил нам какие-то гроши отступного. Стоит ли говорить, что и он был ашкеназским евреем?

В армию Карни не пошла, так как не понимала, зачем нужно было тратить два года молодой жизни? На призывном пункте сказала, что она религиозная и служить ей не позволяют идеологические соображения и религия. По этому поводу она даже сменила мини-юбку на широкий балахон до пола. Отпустили.

В восемнадцать лет Карни была высокая, статная, с налившейся грудью — и хорошо знала себе цену, могла постоять за себя, а если сил не хватало, то на помощь приходили братья — так дубасили обидчика, что тот не подходил к девушке ближе, чем на километр. Она поняла, как можно вертеть мужчинами, и доить их себе на пользу, так как жизнь в «бидонвилле» не оставляет никаких сомнений в том, что мужчины хотят от женщины, и Карни этим отлично пользовалась. Она не считала себя проституткой — у нее всегда был постоянный ухажер, который оплачивал ее шмотки и дарил золотые браслеты. У женщин из Северной Африки считается, чем больше на тебе браслетов, тем ты богаче.

В общем, не жизнь, а малина, причем малина — в том самом, сленговом варианте. Карни не думала, что со ней будет, жила, как жила: просыпалась поздно, за ней приезжали, увозили в ресторан, потом к кому-нибудь на квартиру. Там покуривали травку, играли в карты и шеш-беш, пили и заключали сделки.

В одну ночь ее жизнь перевернулась: один из ухажеров привел Карни на тайную квартиру — в подпольное казино. Девушка не хотела идти, ругалась, он ее не пускал, и даже отвесил пару пощечин. Сидя в уголке, Карни курила травку и думала о том, как же потихоньку сбежать, так как ухажер ей больше не нравился, и она хотела от него избавиться. Но сбежать было невозможно — у двери стоял рослый охранник и следил за присутствующими.

Рулетка крутилась, ставки были огромными, как вдруг погас свет и кто-то крикнул: «Облава!» Грянул выстрел, Карни почувствовала, что ей в руки суют какой-то предмет, а когда свет зажегся, то она увидела ворвавшихся полицейских, собственного ухажера с простреленной головой, а в руке у нее оказался чей-то пистолет, еще горячий от недавнего выстрела.

С криком «Это не я!», Карни отбросила пистолет, но никто ей не поверил — о ее ссорах с приятелем знали все. Девушку скрутили, и она оказалась в камере. У ее родителей не было денег на адвоката, Карни не могла оправдаться, ей светил большой срок за убийство.

Однажды ее вывели на свидание с неким адвокатом, которого звали Иосиф Маркс. Это был уже пожилой человек, лет на сорок старше Карни. Он сказал ей, что будет вести дело. Карни буркнула, что у семьи нет денег заплатить ему за работу, на что он ответил, чтобы она не волновалась, все уже уплачено и от нее ничего не потребуется. Он расспросил ее об обстоятельствах дела и ушел.

И все изменилось, как по мановению волшебной палочки. Карни признали невиновной и отпустили, а за убийство судили подельника ее бывшего ухажера.

Этот эпизод Карни восприняла, как знак свыше — она была очень религиозна. Ей больше не хотелось вести тот образ жизни, все же несколько месяцев тюрьмы научили девушку уму разуму. Не раз она встречалась с адвокатом Марксом, он уговорил Карни окончить курсы и сдать на аттестат зрелости, потом она поступила в университет на социального работника, ведь изнутри знала проблемы таких заброшенных подростков, какой была и сама. А потом Иосиф сделал ей предложение. Девушку не смутила разница в возрасте — лучше, чем Иосиф, она в своей жизни людей не встречала, хотя он и ашкеназ — выходец из Чехии. Его мать была еврейкой, умерла рано, а отец — чех. Глядя на меня, Карни почему-то добавила, что отец Иосифа много рассказывал сыну о России, где ему удалось побывать. Карни прожила с мужем четверть века душа в душу, правда, детей не было, его возраст и ее похождения сыграли с ними злую шутку. Они часто сидели вместе на диване: она смотрела сериалы, а он разгадывал или составлял очередной кроссворд — Иосиф был членом клуба кроссвордистов. А месяц назад он скончался. Вот и вся история…

*   *   *

— Понятно, — кивнула я. — Раз твой муж был родом из Чехии, то у него оставались там связи. Верно?

— Да, именно так. Муж, по меньшей мере, дважды в год ездил в Прагу. Пару раз брал меня с собой, но потом мне стало неинтересно, и я предпочитала другие страны. Поэтому в Прагу он ездил без меня.

— У него там были дела, имущество, друзья?

— Точно не могу сказать. Имущества точно не было, ведь Иосиф — узник концлагеря и в Израиль приехал без ничего. Друзья были — они переписывались, посылали друг другу открытки. А больше не знаю.

— Карни, а что это за общество такое? Ты знаешь о нем что-нибудь?

— Понятия не имею. Мне известно только то, что письма приходят уже много лет, Иосиф, спустя два месяца после получения письма, всегда летал в Прагу, а сами бумаги из Чехии у него всегда были заперты в ящике секретера.

— И ты не заглядывала?

— Меня это никогда не интересовало. Ну, встречаются раз в два года старики, что-то там говорят по-чешски — я же видела однажды, мне хватило.

— Итак, давай вернемся к нашим баранам.

— К кому? — переспросила Карни.

— Неважно, — ответила я. — К нашим делам. Что я должна буду делать?

— Полететь со мной в Прагу, прочитать доклад в этом обществе и переводить мне, когда я буду разговаривать о продаже с Изидором Коном.

— Стоп, Карни. Тут же у меня возникли вопросы: о каком докладе идет речь? На каком языке я его буду читать, и что я скажу, почему именно я читаю? И еще: что ты собираешься продавать?

— Муж работал над докладом перед самой смертью. Он же внезапно умер — пошел на кухню за водой и упал, сердце отказало. А меня дома не было. Поэтому доклад я тебе дам, переведешь его на один из трех языков — русский, чешский или английский. Это официальные языки тамошнего общества. Мне все равно, я не понимаю ни одного. Перед докладом скажешь все, как есть: что Иосиф подготовил доклад, но скоропостижно скончался и что ты его референт, помогала ему в написании. Ну, соври сама что-нибудь по ходу дела, не мне тебя учить.

Мне не очень понравилось ее «соври что-нибудь».

— Нет, Карни, врать я не собираюсь, просто скажу, что я переводчица и по просьбе вдовы перевела доклад. И все.

— Ладно, пусть так, — она махнула рукой. — Теперь что я буду продавать? Вот это проблема, так как я не знаю, что.

— Ты можешь посмотреть в секретере. Вдруг там лежит пакет, а на нем написано: «На продажу в Прагу».

— Тоже верно, — обрадовалась она. — Только вот я не знаю, где ключ, а Иосиф никогда мне его не показывал. Придется попросить Ашера взломать замок. Кстати, где он?

— Понятия не имею.

— Сейчас я его позову, — Карни схватилась за сотовый телефон.

— Подожди, — остановила ее я, — мы не договорились о стоимости моих услуг.

— Хорошо, — согласилась она. — Тебя устроит …

И она назвала сумму, в три раза больше моих самых смелых ожиданий. Но я умею держать себя в руках.

— Это, разумеется, оплата моих услуг, помимо самолета, гостиницы и пансиона. Я тебя верно поняла?

— Конечно.

— У меня будет отдельный номер.

— Хорошо. Так ты согласна? — нетерпеливо спросила она. — Думаю, что за три-четыре дня это хорошая цена.

— Согласна, — кивнула я. — Только ради тебя, дорогая Карни. Когда летим?

— Послезавтра. Бьеннале начинается через три дня. Официант, счет, пожалуйста!

*   *   *

По дороге домой я купила большую дорожную сумку — давно было пора, вот и представился случай.

Дашка лежала на диване, грызла фисташки и не отводила взгляда от телевизора.

— Мам, посмотри! — закричала она вместо приветствия. — Израиль на третьем месте в мире по ожирению детей!

— А кто на первом-втором? — спросила я.

— США и Греция.

— Странно, а почему Греция? — удивилась я.

— Мама, я, наверное, толстая… — Дашка вскочила с дивана и принялась крутиться передо мной.

— Ах, оставьте ваших глупостей, — отмахнулась я. — Слушай, дочь, что я тебе скажу: я уезжаю в Прагу.

— Надолго?

— Дня на четыре. Это по работе. Меня наняли переводить.

— С чешского? А ты его знаешь?

— Немного.

— Молодец! Привези мне что-нибудь.

— Договорились. Но и ты чтобы суп ела. А то переместишь нашу страну на второе место, перед Грецией.

Денису я рассказала о поездке за ужином. Он неторопливо пережевывал кусочек филе рыбки под вычурным названием «Принцессы Нила», в то время, пока я пересказывала ему историю Карни.

— Что-то меня тут настораживает, — сказал он мне. — Пока не пойму что.

— Может, ее биография? — спросила я.

— Нет, не только, хотя с кем не бывает.

— Деньги, которые она мне пообещала?

— Тоже нормально, хотя попроси аванс.

— Тогда что?

— Вся эта история с непонятным обществом потомков бен-Бецалеля. Какой-то доклад, пакет, сделка… Ты уверена, что хочешь в этом участвовать?

— Мне предложили переводить, — насупилась я. — Я и буду переводить, а не заниматься куплей-продажей. Это пусть Карни сама суетится.

— Вот и правильно, — одобрил Денис. — Кстати, ты знаешь, что в Иерусалиме живет одна сумасшедшая старуха, называющая себя праправнучкой славного раввина?

— Нет, не знаю, а почему она сумасшедшая? Тем, что приписывает себе родство?

— Как раз родство настоящее, у нее и бумаги все есть — я в «Едиот Ахронот» читал. Просто она как-то наняла здесь бандитов, заплатила им деньги за то, чтобы они поехали в Прагу, выкопали прах бен-Бецалеля и перезахоронили его в Иерусалиме.

— И как?

— Никак. Бандиты деньги взяли и тут же заложили ее полиции. Ладно, пошли баиньки, утро вечера мудренее.

*   *   *

Но утро мудренее не стало.

Я еще спала, когда раздался телефонный звонок и незнакомый мужской голос сказал:

— Валерия, доброе утро, это Ашер. Будьте любезны, дайте мне номер вашего загранпаспорта, я заказываю билеты на самолет.

— Подождите, Ашер, к чему такая спешка? Я еще не получила аванс, не увидела доклад, который буду переводить, так что я еще не дала согласие на поездку.

В трубке немного помолчали, потом мой собеседник ответил:

— Я сейчас за вами заеду. Адрес я знаю.

Карни жила в прибрежном районе, в двухэтажной вилле, отделанной белым песчаником. Мы прошли по гравийной дорожке, окаймленной бордюром из цветов, и остановились у двери. Ашер достал ключи и отпер дверь.

— Прошу, — сказал он.

Интересно, какую роль играет этот человек в ее жизни?

Заспанная Карни вышла нам навстречу. Полупрозрачный пеньюар не скрывал ее мощных прелестей, но она совершенно не придавала этому значения.

— Ашер, дай огня, — приказала она и, затянувшись, посмотрела на меня: — Ну, что, Валерия, едешь?

— Я хочу посмотреть доклад, и еще… Мне нужен аванс, — выговорить последние слова мне было сложно.

Карни поднялась с кресла, подошла к низенькому комоду и достала оттуда несколько зеленых сотенных банкнот.

— Хватит?

— Более чем. Я выпишу квитанцию, — открыв сумочку, я полезла за расчетной книжкой.

— Оставь, это потом. Доклад в кабинете мужа, Ашер, проводи.

В кабинете было темно и прохладно, пахло старыми переплетами. Я отодвинула жалюзи, в комнату ворвались лучи и в их свете заплясали пылинки. На столе лежала картонная папка. Открыв ее, я увидела несколько страничек, исписанных убористым почерком на иврите. Некоторые слова были обведены в рамку и подчеркнуты. На первой странице было написано: «Друзья мои! Я рад снова видеть вас, моих близких и дальних родственников. Ведь у всех нас общий великий предок — раввин Лёв бен-Бецалель, и главная наша задача — не забывать о той великой миссии, которая возложена на нас в силу нашего происхождения…»

Все понятно — это именно то, что я искала. Конечно, на английский, а тем более на чешский, времени переводить не было, но русский подстрочник я смогу сделать дома, а отредактировать в самолете, благо свой лэптоп я беру с собой.

В папке лежали еще какие-то исписанные листы, но я уже их не смотрела, полагая, что черновики рассмотрю дома, завязала тесемки и вышла в салон.

— Карни, это то, что я хотела видеть, — обратилась я к хозяйке дома. Она видела в кресле и беседовала с Ашером. — Возьму это домой, буду переводить на русский, если ты не возражаешь. Так будет быстрее.