Помоги проекту - поделись книгой:
Коби его даже в спину подтолкнул.
Вижу, оба слегка расслабились, уверены, что мальчишка теперь принесет третий мешок. Хозяин даже поинтересовался моей работой:
— Надо же, из такой дряни, и так красиво получается.
Кивает Коби на кучу рассыпанных тряпок:
— Чего стоишь, подбери, сложи обратно.
Я думал, перепугался мой Ицик и не вернется, но нет, прибежал, клюнул на самокат:
— Нигде нету, я и в подъезде искал, и везде, даже в помойном ящике.
Похоже, что хозяин поверил. Говорит злобно:
— Тогда вали отсюда! — И хватает за грудки Коби: — Куда девал?
Забыл, видно, что они ищут Кобину какую-то вещицу.
Ицик выскочил за дверь, голову из-за двери высунул и шепчет мне:
— Михаэль, отдай им один мешок, а? Тебе еще привезут, а они мне…
Я им говорю:
— Только без драки. Так и быть, берите себе один мешок, и оставьте нас в покое.
Ицик губами без звука делает «и самокат».
А я все дальше дурочку рисую:
— Берите, берите, мне от Кольчинского еще привезут.
— Какого еще Кольчинского?
— Из швейной мастерской, берите.
Хозяин бросил мне, как плюнул:
— Ты что, дядя, на голову тоже инвалид? Русская мафия, черт вас дери!
— Нет, — говорю, — он из Польши.
Но хозяин обнял Коби за шею одной рукой, как удавкой, и оба вывалились за дверь. Я поскорей запер, хотя Ицик там все еще стоял.
Уф-ф. Неужто поверили? Теперь между собой будут разбираться. Хозяин будет вытряхивать из Коби несуществующий третий мешок.
Говорю себе так, а сам понимаю — нет, не конец это, они еще ко мне вернутся.
Вот тут меня затрясло.
Господи, о чем я думал? Во что вляпался! А назад качать поздно.
Скорей к окну, может, крикнуть им вниз, и пусть забирают к такой матери? Авось простят на радостях?
Нет, не простят. Поймут, что я в курсе, и не простят.
Вижу, пошарили немного в пролете перед домом, но темно, Коби сбегал в ресторан, принес фонарик. Растаскивает там старые матрасы и прочую рухлядь, а хозяин стоит, светит. Потом драться начали, то есть хозяин Коби по морде, а тот только прикрывается и кричит. На ресторанной площадке вся посуда, все скатерти прибраны, одни голые столы остались, подошли два посетителя, девочка-официанточка в дверях стоит. Услышала крики и мышкой прочь, посетители за ней. А хозяин потащил Коби внутрь ресторана и захлопнул дверь.
Стало мне немного поспокойней. Все подозрение на Коби — и правильно, он во всем виноват.
Может, и обойдется.
Я сходил на кухню, попил воды, посмотрел немного в телевизор — все еще взрыв, и слов все еще не понимаю. Знаю только, что мне теперь думать надо, хорошо думать, а в голове не соображение, а сплошной пульс стучит.
Первым делом — куда спрятать? Хожу по квартире, примериваюсь. Все эти тайники типа матраса, плитки в полу, полки с бельем, холодильника, бачка туалетного знающими людьми давно освоены, и потом, моя прибираться станет, непременно наткнется. Может, зашить в край оконной занавески? Опять же, что угодно может случиться, например, она стирку затеет. Тем более предметы даже в общей массе небольшие, затерять их ничего не стоит. И прихожу к выводу, что лучшего места, как с самого начала, мне не найти — на коврик глядя, никому и в голову не придет. И прятать не надо, и сам я не потеряю. Да хоть в спальне в изголовье повешу, она давно просила, и пусть висит на виду.
Между прочим, замечаю, что хожу по квартире легче, чем обычно, боль в бедрах мало чувствуется, только спина. А ведь я даже вечернего лекарства не принял. И поужинать забыл.
К окну решаю больше не подходить и принимаюсь за работу.
Эх, нервы у меня все-таки не такие устойчивые, как я надеялся. Вон как узор попортил, пока их ждал, не разбери-поймешь. Но расплетать и переделывать — слишком долго, до Татьяны не успеть. А я хочу закончить полностью и на стенку повесить, вроде как ей сюрприз.
И замечаю по всему, что рассказывать ей не планирую. Как же так, ведь очень хотел поделиться, жалел, что ее нет дома? Но это было еще до главного, а теперь всякое желание пропало. Опять же опасно, хоть она у меня и не болтливая.
Размер тоже решил слегка сократить для скорости, хотя узор требует побольше. Все заготовки свои заплел, уже и сам не знаю, в каких есть что, а в каких нету, все узелки одинаково выглядят. Отметил только место, где начал перед их приходом работать, там у меня фигурка получилась, вроде динозавра по форме, и туда все вечерние заготовки пустил, а затем выбрал длинный лоскут, оранжевый с синим, и оплел это место неровным кругом. А чтобы не слишком выделялось, еще в трех местах такие круги сделал, симметрично, но разной раскраски, и начал заделывать край.
И тут слышу ненавистный скрежет. Не выдержал, подошел к окну: Азам в одиночку таскает внутрь столы. Тоже, значит, отпустили, да он, я думаю, и не знает ничего. Интересно, а Коби в курсе? Может, и да, а скорее всего, тоже ни за что страдает. Дверь в ресторане распахнута, свет горит, но никого больше не видно.
Ладно, думаю, меня не касается, пусть разделываются между собой. Снял коврик со станка, слышу, по телевизору стали передавать новости, опять в Гило постреливают. Девять часов. Надо бы пойти на кухню, поужинать чего-нибудь, совсем я себе режим нарушил, но стою и любуюсь на свое изделие. Хоть и подпорченное, но красиво вышло, особенно с этими кружками, непременно использую впоследствии.
И тут звонок в дверь.
Когда мы покупали эту квартиру, нас знакомые отговаривали, в центре никто из наших не покупает, там дома старые и мало кто живет, больше офисы, а если и живут, так или богачи, или богема, то есть всякая шваль. Наш дом, понятно, не для богачей, и никаких, мол, приличных соседей у нас не будет, а какие будут, с нами дела иметь не захотят.
А мне именно понравилось, что дом старый, нестандартный, я в стандартном строительстве и на прежней родине досыта нажился. И пол из старинных плиток, в каждой комнате другие, я с них для ковриков узор снимаю, а моя всегда согласна, как мне нравится. Офисы все больше с фасада, а у нас, с тыла, хоть и мало жильцов, зато вполне приличные.
Внизу живет старый художник, он вообще никогда ни с кем не общается. Квартира у него большая, а повернуться негде, все картинами завалено, видно, не продаются. А напротив него молодая пара, темнокожие такие, из Индии, не знаю, женатые или нет, но мою работу оценили высоко. На нашем этаже мы и Ицик с братьями и родителями. Родители из Аргентины, но очень небогатые. Над нами одну квартиру снимают вчетвером студенты, эти меняются часто, и гостей к ним много ходит, но терпеть можно, а во второй Кармела. Француженка, хотя и из марокканок, и по-французски хорошо умеет.
Вот она нас встретила прямо как родных, пирог принесла на новоселье, другие разные свои блюда носит к субботе, вообще помогает. Когда моя на работе, заходит, шутит всегда, чтоб, говорит, тебе скучно не было. Был бы я здоровый, она бы, конечно, поскромнее себя вела, а инвалида навестить — доброе дело перед Господом.
А я и не против, разведенная, на удивление без детей и совсем еще не старая, максимум сорок, и одевается, следит за собой, не то что моя Татьяна. Впрочем, мне моего возраста тоже никто не дает, ну, в стоячем положении, конечно, фигура не та, но когда сижу, да побритый-помытый, и плечи у меня широкие, разработанные, а что касается лица, Татьяна всегда мне говорит: «Ты мой красавец». Преувеличивает, понятно, от привязанности, но все же.
Вот Кармела и звонит, я ее звонок знаю. Не до нее сейчас, но, с другой стороны, все-таки человек в доме, если вдруг снова придут. Кроме того, отвлечься немного, успокоиться.
Сел в свое инвалидное кресло, хотя настоящей потребности в нем не ощущаю, и покатил к двери. На всякий случай проверил через глазок, она ли, и одна ли. Входит веселая, несет миску с чем-то, очень кстати. Миску мне в руки, чмокнула меня в щеку и прямо к станку.
— Ах, — говорит, — ты уже закончил!
Этот коврик ее заказ был. Хватает его, вертит, щупает, ахает:
— Какой красивый! И узор какой необычный! Мишен-ка, — это она так меня научилась называть, — ты молодец!
Я миску поставил на стол, даже не посмотрел что, подъехал к ней, хочу коврик у нее забрать, говорю:
— Я его испортил, он не годится.
— Нет, нет, — опять меня в щеку, — годится, годится!
И прижимает коврик к груди обеими руками, не драться же с ней.
Я говорю ей убедительно:
— Кармела, ну, посмотри сама, вещь с дефектом.
— Где?
Развернула немного коврик, но держит крепко, двумя горстями.
— Вот, видишь, как я тут напутал. Я не могу такое изделие сдать заказчику, это подрывает мою репутацию. Отдай, я тебе другой сделаю, еще лучше.
Увернулась от меня, кружится по комнате, кобыла такая, девчонку из себя строит:
— А я хочу этот! А я хочу этот!
Флиртует, значит, со мной. Все потому, что чувствует себя в безопасности. Говорю уже совсем серьезно:
— Кармела, отдай коврик. Пожалуйста.
— Не отдам! Не отдам!
— Да зачем тебе бракованное изделие? И размер меньше, чем ты просила.
Остановилась, поглядела на коврик и снова прижала к груди:
— Что размер! У меня будет особенная вещь. Красивая, но с брачком, совсем как ты.
И улыбается, думает, это мы с ней шутки шутим. Не знает, до чего некстати.
Я подъехал к ней, взялся за коврик, тяну — не отдает, смеется и пятится к двери, и меня на кресле за собой тащит. А дернуть как следует боюсь, порвется, да еще в самом опасном месте, где я в спешке слабо заплел. Я с кресла слез, сразу согнулся, конечно, но коврик не выпустил.
Так мы и за порог вышли, на площадку, она смеется-заливается, какие у них тут голоса резкие, никак не привыкну. И начала пятиться вверх по лестнице, а я следом, коврик не выпускаю. Не могу я ей позволить, чтоб унесла.
Очень физически сильная женщина, два раза в неделю ходит в спортзал упражняться на снарядах, и мою подбивала, но я не одобрил. Короче, так и дотащила меня прямо до своей квартиры. Толкнула дверь своим мускулистым задом, втянула меня внутрь и дверь ногой захлопнула.
Стоим мы с ней у двери, оба дышим, оба за коврик держимся, я ей лбом в ключицу уперся. Она уж не смеется, а говорит низким голосом:
— Так тебе этот коврик нужен? Обратно получить хочешь?
— Хочу, — говорю.
— А больше ты ничего не хочешь?
Хотел было я сказать, нет, мол, больше ничего, только отдай, но догадываюсь, что это может вызвать отрицательную реакцию, и совсем не отдаст. Взял и поцеловал, что у меня прямо у рта находилось, в вырезе пониже шеи. Некоторые женщины от этого очень расслабляются, рассчитываю, что отвлечется и отпустит коврик. Но нет, одной рукой держит крепко, а другой схватила меня за пояс и потащила дальше в квартиру.
Да, скажу я вам, француженка.
Не зря про них говорят, хоть и из марокканок. Это тебе не то что русская квашня, распласталась, перетерпела, поохала для порядка, и в храп. Положим, Татьяну я не упрекну, она только последнее время как-то прохладно, не вижу прежнего энтузиазма, возраст или что, а в целом всегда старается. Но тут стараться мало, тут еще и талант нужен.
И вот что интересно, лежу я с Кармелой этой, и нисколько мне мое тело не мешает — ни шею мне не ломит, ни спина не болит, вроде как даже распрямился немного, вроде как гибкость какая-то появилась.
Я ведь сколько лет уже привык всегда снизу, и без особой активности с моей стороны, а она мне на низ перейти не дает, на себе держит, но ни секунды спокойно не полежит, ерзает подо мной, вьется, как угорь, позы принимает, приспосабливаться ко мне даже и не думает, но возбудила дальше некуда.
Потом вывернулась из-под меня, с кровати сползла и стала на колени, руки и голову положила на кровать, а ко всему миру задом. Я смолоду сколько раз Татьяну просил, чтоб так, но она нет, не соглашалась, говорила, чт
Я уж и не помню, когда я больше одного раза мог. Правда, она еще и разозлила меня.
— Что это ты, — говорит, — такой голодный, жена давать не хочет? Или не может?
И хохочет опять. Обидно мне стало, и за Татьяну, и за себя, ах ты цаца какая, самой-то небось и объедков чужих нечасто достается, вон как в меня вцепилась. У меня хоть Танечка, да своя, а у тебя кто, ну, думаю, отделаю ее по-нашему.
Но про коврик, между прочим, не забыл. Она увлеклась и из рук выпустила, но он валяется на полу по ту сторону кровати, я тружусь, а сам думаю, как только кончим, доползу и схвачу, пока она очухивается.
Но какое там кончим! Она вдруг, прямо посередине второго действия, бормочет:
— А теперь, золотко мое, покатаешься на лошадке. Держись крепче!
А чего держись, она меня так защемила, силой не оторвешь. Ну, я ее руками за груди, ногами под живот, и она так вот, со мной на спине, пошла по полу на карачках гарцевать. Говорю же, на редкость физически развитая женщина. Сперва меня сбило немного, охладился я, но она ляжками своими твердыми перебирает, задом выпуклым вверх-вниз потряхивает, и, надо сказать, сильно произвело. Никаких уж мыслей у меня не осталось, одна приятность.
А она по всей комнате прошлась, и чувствую, ей уж тоже невмоготу. Кровать обогнула, и плюхнулись мы на пол, это нам обоим и был окончательный толчок.
Тут со мной произошло некоторое затмение. Просто улетел, да нескоро бы и вернулся, одного хочу — лежать так и не двигаться, но вскоре чувствую, она меня с себя пытается скинуть, пригвоздил я ее к полу неслабо. Глаза разодрал и вижу прямо под носом край коврика, это она на нем животом лежит. Я только было хотел руку протянуть, рука словно ватная, тут она мышцами своими спинными дернула, я сразу скатился, а она вскочила и стоит надо мной, ковриком срам завесила и опять смеется.
Мне, конечно, в женщине веселость нравится, но к месту, а она абсолютно не обращает внимания на мои физические недостатки, что мне с полу встать самому трудно. Не просить же ее. Могла бы и сообразить, но вместо этого хихикает и босой ногой меня под ребра тихонечко поталкивает, словно проверяет, жив ли. Да, с такой и концы отдать недолго.
Однако встал кое-как, сперва на четвереньки, об кровать подержался, потом и сел. Верх у меня одетый, очень была большая спешка, а снизу ничего нет, даже носки с меня содрала. В этой связи чувствую неловкость, хотя она совсем голая стоит, успела. Я слышал, они здесь некоторые под платьем ходят вообще безо всего. Потянул на себя край простыни, прикрылся и хлопаю рукой по кровати:
— Иди ко мне, Кармела.
А она стоит, улыбается, ковриком перед собой покачивает, то приспустит его, то опять прикроется, и говорит:
— Мало тебе, еще хочешь?
Поделиться книгой: