Помоги проекту - поделись книгой:
Улыбается:
— Они есть. Остались еще... Вот мы, например, улетели, а им ждать. Сменится ветер, начнется отлив, рыба на глубину пойдет... А сейнера не уйдут. Ждать будут. «Одельск»-то я наводил сразу на четыре косяка. Рыба есть, и они теперь отсюда ни-ни... А вот повезет или нет, сказать трудно. И тут одного везения мало. Умение мыслить требуется, опыт и знания...
В четырех милях от острова Аскольд сделали несколько кругов над морем. Внизу, скрытый тучами, ходил сейнер «Громкий» — на нем работал старый товарищ Шкуренко, Герой Социалистического Труда Владимир Данилович Коновалов. Просил и он Ерофеича указать, где есть рыба.
— «Громкий», Данилыч... Извини, все закрыто облаками.— В голосе Шкуренко слышалось явное сожаление.— Иди в Восток. Там есть рыба.
Весь остальной путь самолет летел над облаками, и очертания берегов просматривались лишь на экране локатора.
— Ну что, Ерофеич, будем возвращаться? Время вроде...
— Давай на базу, Иваныч. Пора...
Мы круто взяли на запад. Солнце, ударившее лучами прямо в блистер левого борта, ярко осветило карту промысла, расчерченную на квадраты. Где-то там, в этих квадратах, остались сторожить рыбу сейнеры...
Завтра они снова услышат знакомый голос «Чайки».
Музыкальная ель
Могучий ствол ели клонится, словно раздумывая, потом падает. Управляющий лесничества Иржи Соукуп волнуется. Настоящему леснику всегда больно губить лесную красавицу. Тем более что ель резонансная: заранее не угадаешь, вовремя ли ее спилили и какова она внутри.
Лесоруб Богумил Мареш — за тридцать лет работы в лесничестве он повалил не одного такого великана — отпиливает тонкий кружок древесины для анализа. Только после этого станет ясно: зазвучит благородное дерево в руках музыкантов или пойдет на стройматериалы. На срезе специалисты отметили особенно ценные, четкие, тонкие — резонансные слои — те, что образовались за последние полвека, в пору созревания, когда дерево равномерно обрастало «мускулами». Однако самое важное для резонансной ели на глаз не определишь — удельный вес древесины и ее эластичность. На этот раз материал оказался плотным и упругим: инструменты, сделанные из него, будут обладать нежным, серебристым голосом.
Леса занимают треть площади Чехословакии, в основном они хвойные. На местах порубок чаще высаживают ель — она растет быстрее других пород. Но не только в скороспелости заинтересованы ученые лесопитомника в Каменице-на-Липе. Здесь изучают именно резонансные ели, выращивают материал для музыкальных инструментов. В сущности, из каждого ровного и плотного ствола можно сделать деки для скрипок, виолончелей или резонансные щиты для роялей. Но не случайно скрипичные мастера тщательно отбирают для своих будущих творений деревья, способные отзываться на легчайшее прикосновение. Исстари считали, что единственное место в Чехословакии, где растут подходящие ели,— склоны Шумавы. Но оказалось, что «музыкальный» лес можно растить и на Чешско-Моравской возвышенности, только для этого о деревьях надо особо позаботиться.
В каменицком питомнике — полмиллиона саженцев на одном только опытном участке. Все елочки взяты из местных лесов, потому что для нормального роста лучше родной почвы не бывает. А когда они подрастут и окрепнут, их переселяют на постоянное место жительства, на высоту семисот метров над уровнем моря. Но растут елочки, как и все дети, неодинаково. Раз в десять лет посадки прореживают, чтобы оставшиеся деревца тянулись к солнцу ровно, не искривляясь. Через сорок лет, если дерево здорово, если ствол его прям, и округляется равномерно, с него начинают срезать ветви, чтобы слои древесины нарастали без сучковых гнезд.
Раньше срезали сучья вручную, а сейчас придумали автоматическую пилу с дистанционным управлением, которая сама взбирается по стволу. Леснику остается только укрепить ее на дереве и потом подобрать упавшие еловые лапы. Места срезов затянутся со временем, и тогда по всей длине ствола до самой кроны будет созревать плотная, ничем не поврежденная древесина. Когда минует период бурного прироста, ель будет «полнеть» — медленно и совсем незаметно — на десятые доли миллиметра в год. И чем ближе расположатся друг к другу годичные кольца, тем древесина будет ценнее, однороднее.
Ель должна прожить сто сорок — сто пятьдесят лет, только тогда из нее можно будет сделать инструменты, за которые не придется краснеть мастеру. Непривычный для современной жизни темп! Но пока никому не удавалось заставить природу работать быстрее. Поэтому никакой человеческой жизни не хватит на то, чтобы вырастить маленькую елочку до совсем взрослого — резонансного — возраста. И лесничий Иржи Соукуп знает, что не увидит он большими те саженцы, которые перенес недавно в лес вместе с пионерами из соседней каменицкой школы. Но он уверен, что у его леса всегда будут верные и любознательные друзья — такие, как эти ребятишки. Многие из них, окончив школу, работают в лесничестве. Другие еще учатся, но и из них кто-то да станет лесничим. И тоже будет учить ребятишек из соседней школы. Поколение за поколением— и выросла ель, посаженная твоим прапрадедом. И каждый из ребят надеется, что именно она окажется резонансной.
Даже на первый взгляд этот лес отличается от обычного хвойного. Почти все деревья — ровесники. Стройные исполинские ели — ветви остались только на самой верхушке — делают лес прозрачным. Вольно разносится запах свежей смолы, легкий шелест крон. Кажется, дунь ветер чуть сильнее, и деревья зазвучат, словно органные трубы, и лес наполнится торжественной мелодией. Музыкой будущего.
Маски Неаполя
Опять не повезло. По небу тянутся рваные тучи, роняя противный мелкий дождик. В третий раз приезжаю в Неаполь, и в третий раз солнечный — по определению всех путеводителей и рекламных проспектов — город напускает на себя пасмурный вид. Ладно, промокну так промокну. Очень уж хочется перелицевать в памяти тягостное впечатление, оставшееся от Неаполя осени 1980 года.
Палатки на улицах
Тогда тоже лил дождь. Холодный воздух сквозил через приоткрытое окно, выстуживая машину.
Накануне в Медзоджорно — «Полуденной стране», как называют итальянцы юг страны,— произошло страшное землетрясение. Две области, Кампания и Базиликата, подверглись сильному разрушению. Пострадал и Неаполь — административный центр Кампании, самый населенный город юга страны. В выпусках последних известий телевидение показывало руины, плачущих детей и старух; люди, потерявшие родных и кров, рассказывали о своем горе.
Мы недолго мчались под проливным дождем к Неаполю по скоростному шоссе, носящему имя «автострады Солнца». Автомобильным пробкам в Неаполе мог бы позавидовать даже Рим. И мы застряли, стиснутые разноцветными металлическими коробками, оглушаемые отчаянно гудевшими соседями по затору. Еле-еле вырвавшись из автомобильного плена, петляя по узеньким проулкам, то круто уходящим вниз, то взмывающим к небу, выскочили на какую-то площадь.
— Как проехать в центр? — спрашиваем чуть не в один голос с коллегой Николаем Тетериным у регулировщика в белой каске, который задумчиво взирает на стада машин, В его глазах обреченность: все равно с потоками не справиться...
— Что вы сказали? — переспросил он. Неаполитанский выговор—звонкий, немного тягучий.— В центр?.. Центр большой.
— Ну, где находятся местные власти. Префектура, муниципалитет...
— Э-э, синьоры. Вы не туда заехали. Вам бы налево свернуть, во-он на том перекрестке, а потом,— и он начинает бесконечно долгий рассказ о поворотах и улицах с односторонним движением.
— Послушайте, нам нужно попасть на пресс-конференцию. Мы хотим узнать о землетрясении...
— Землетрясение? Это можно.— Регулировщик, будто радуясь, что нашел себе дело, останавливает встречный поток... и садится в нашу машину.— Поехали, покажу!..
— А как же перекресток?
— А-а! —экспансивно машет он рукой, расстегивает ремешок и снимает белую каску.— Чтоб они все провалились! Я имею право передохнуть или нет?!
Так мы встретились с первым неаполитанцем.
...Пресс-конференция заканчивалась. Хмурый полковник, представитель местных военных властей, отбивался от вопросов журналистов. Итальянская печать, рассказывая о положении в зоне землетрясения, сообщала о непростительных просчетах, опозданиях и ошибках в оказании помощи, о бессмысленной суете чиновников, заботившихся прежде всего о своем престиже, о равнодушии власть имущих, о злоупотреблениях и аферах мошенников, наживавшихся на страданиях обездоленных.
Из ответов полковника вырисовывалась безрадостная картина. Многие села и городки отрезаны от внешнего мира. До иных селений не добраться даже по воздуху: густой туман, видимость — ноль. Чем кормить пострадавших? Во что одеть? Как согреть? Где им жить? Каковы истинные масштабы разрушений? Представитель военной администрации разводил руками.
— А сколько погибших?
— Тысячи. Развалины домов еще разбирают.
— Скажите, а в провинцию можно проехать?
— Попробуйте. Но многие дороги разбиты. Там даже армейские грузовики вязнут в грязи. Видите, какая погода?
Дождь припустил еще сильнее. Направились в префектуру — нужно найти специального правительственного комиссара, откомандированного в район бедствия.
— Самая большая проблема — бездомные,— устало сказал правительственный комиссар Джузеппе Дзамберлетти. И я тут же подумал, что он тоже не ночевал в эти дни в своем доме.— Людей мочит дождь, негде спать, нечем укрыться, негде приготовить пищу. Главное — крыши над головой нет и не предвидится. А скоро зима...
— Есть какие-нибудь данные о числе бездомных?
— Полагаю, их более ста тысяч. О точных цифрах говорить рано...
Возле префектуры два парня попросили подбросить их на машине. Они невероятно обрадовались, что напали на журналистов:
— Меня зовут Сальваторе, я коренной неаполитанец. Мы недалеко живем. Вернее, жили. В воскресенье вечером мы смотрели телевизор. Вдруг стены задрожали, люстра рухнула, со стен попадали фотографии, распятие, зазвенела посуда. Было так страшно!.. Мы — вниз. Лестница крутая. Из других квартир тоже побежали. На улице собрались. Дети плачут, женщины в панике. По всему зданию такие трещины! Того и гляди рухнет. С тех пор в дом мы не возвращались.
— А где сейчас живете?
— У деверя двоюродной сестры моего свояка. У них есть место.
— A y вас в доме никто не погиб?
— Да нет, слава богу, все уцелели, только возвращаться боязно. Дом-то построен, наверное, еще при Бурбонах. Ремонт уже сто лет обещают. Эта халупа и без землетрясения готова развалиться. Вот хлопотали в префектуре о жилье. Снова отказ. Говорят, некуда вас девать, ждите...
Ребята прощаются, высаживаются. Снова петляем по незнакомым улицам, пытаясь выбраться из города.
На набережной выстроилась вереница ярко-зеленых и оранжевых автобусов. Городской транспорт сейчас работает с перебоями: часть машин снята с маршрутов. В автобусах живут люди.
Фасады домов, выходящих на набережную, в трещинах, будто картины старых мастеров. Выбиты стекла. Балконы увешаны выстиранным бельем. Тот воскресный вечер был теплым, хозяйки занимались стиркой. После подземных толчков они выбежали на улицу, а белье так и осталось висеть и теперь который день мокнет под дождем, сохраняя иллюзию жизни среди заброшенности и запустения.
У пассажирского порта — замок Маскьо Анджоино. Его построили в конце XIII века французы, которые владели этими землями. Вокруг — на раскисшей земле, среди луж — разбит палаточный городок. Рядом с этой средневековой фортификацией (толстые стены, круглые башни с машикулями и узкими бойницами, мощные ворота) палатки кажутся особенно ненадежным жильем.
— Торчу здесь который день, а деваться некуда. Наш дом в опасном состоянии.
— Старый дом-то?
— Да новый, новый!.. Эти жилищные спекулянты строят черт знает как! — ругается молодая женщина. Ко лбу прилипли мокрые пряди волос.— Ляпают здания, чтобы строить побыстрее, а продать подороже. Вот дома и не выдерживают...
— Знаете, синьор журналист, только в одном доме в Неаполе не чувствовали землетрясения. Оперный театр Сан-Карло. Знаете? — Грузная старуха смеется, сотрясаясь всем телом.— Вот раньше строили! Даже люстра, говорят, не шелохнулась.
— Большая люстра?
— Не знаю, я там не бывала.
По брезенту палаток барабанит дождь. Сыро, зябко...
На множестве предприятий Медзоджорно — будь то маленькие фабрики, ресторанчики, магазины, стеклодувные или иные мастерские — используется детский труд. Есть даже подпольный рынок, где за бесценок можно купить ребенка. Конечно, пока дети малы, матери стараются не думать о мрачных перспективах. В мечтах они прочат своему потомству безбедное будущее.
В Авеллино, небольшом провинциальном центре в сорока километрах от Неаполя, та же картина. Морось. Палатки на вытоптанном газоне. Покинутые растрескавшиеся дома. Длинная очередь промокших жителей у армейской полевой кухни, одиноко дымящей на центральной площади. И совсем уже страшно: автомобили, раздавленные всмятку каменными глыбами; переулки, в рост человека заваленные кирпичом и щебенкой; дома без стен.
У одного дома, словно бритвой, срезало фасад. Скорбное и беззащитное зрелище обнаженного интерьера на втором этаже: стол, телевизор, опрокинутый стул, шкаф, раковина умывальника. «Скрип-скрип...» — поет дверца шкафа.
...Не идут из головы эти картины. Вереница автобусов у порта, развешанное белье под проливным дождем, пестрые палатки у Маскьо Анджоино... А ведь прошло почти два года.
«Каморра» не всемогуща
...В девятом часу утра Дженнаро Музелла, строительный подрядчик из города Реджо-ди-Калабрия, открыл дверь своего «мерседеса», помахал рукой жене, выглядывавшей из окна, и уселся за руль. Мимо по тротуару пробежали ребятишки, опаздывавшие на занятия. Музелла, не торопясь, включил мотор, вырулил на середину фешенебельной улицы Аполло, проехал метров двадцать. Вдруг мощный грохот разорвал утреннюю тишину. Взрыв высоко подбросил автомобиль, затем машина рухнула наземь и разлетелась на части. В радиусе двухсот метров в окнах вылетели стекла. Ранены четверо прохожих. Полтора десятка припаркованных поблизости машин покорежены. «Мерседес» и его владелец разорваны на мелкие куски. У следствия нет сомнений: «Дело рук мафии».
Чем же провинился Дженнаро Музелла? Не был достаточно послушен? Не согласился участвовать в очередной строительной спекуляции? Урвал слишком большой куш? Проболтался? Установить не удалось.
Эта история показательна во многих отношениях. Она прежде всего свидетельствует о той реальной силе, которой обладает в Медзоджорно мафия.
Строго говоря, слово «мафия» применительно только к Сицилии. В Калабрии огранизованная преступность носит название «ндрангета», в Неаполе — «каморра». Но от смены названий суть не меняется. Банды мафиози в значительной степени захватили в этих областях бразды реальной власти, проникли во все поры общественной жизни. Грабежи, налеты или кражи — подобные криминальные деяния для мелких рыбешек. Мафия проворачивает более крупные операции — прежде всего занимается перевозкой наркотиков и контрабандой. Палермо, областной центр Сицилии, и Неаполь стали едва ли не крупнейшими перевалочными пунктами на пути наркотиков из Азии в Западную Европу и США.
Но и наркотиками не ограничивается сфера деятельности мафии. Кланы преступников прибрали к рукам значительную часть местной экономики, установили связи с отдельными политиками из буржуазных партий, которые прикрывают темные аферы современных «джентльменов удачи». Одна из главных статей дохода мафии — вымогательство, рэкет. Все — от мелких торговцев до владельцев заводов — должны платить бандитам определенную дань. В обмен преступники обещают покровительство — иными словами, обязуются не трогать исправных плательщиков. Откажешься платить — имущество сожгут, поломают или поступят как с Дженнаро Музеллой. Известно, что рэкетиры требуют в качестве «налога» до 10 процентов прибыли. Предприниматели идут на это: ведь хотя одной рукой мафия загребает деньги из кассы, но зато другой рукой помогает держать в узде рабочих, батраков, расправляется с вожаками трудящихся, с профсоюзными активистами. Вот и получается, что местные бизнесмены, финансовые тузы и помещики разного калибра сами оказываются главарями мафии, принимают активнейшее участие в ее преступлениях.
Раньше основными центрами организованного бандитизма в Италии были Сицилия и Калабрия, но в последние годы пальму первенства захватывает Неаполь. Для характеристики сегодняшней обстановки в Неаполе журналисты приводят слова Боккаччо, сказанные в XIV веке: «Не такой город Неаполь, чтобы ходить по нему ночью».
Да, в Неаполе не до шуток. В городе и его окрестностях свирепствует беспощадная «каморра». Она прибрала к рукам вербовку сезонных рабочих и строительные подряды , не говоря о контрабанде и наркотиках.
И вот что самое бесчеловечное в нынешнем наступлении «каморры»: мафия стремится прикарманить те государственные субсидии, которые выделяются на восстановление Кампании после землетрясения. Таким образом, само возрождение области обеспечивает рост силы «каморры». Как писали газеты, преступникам удалось заполучить многие подряды, подчинить своей власти разорившихся мелких и средних промышленников.
Отсталость Медзоджорно — вот та питательная среда, которая создала и сохраняет могущество мафии. Неграмотные крестьяне, сотни тысяч безработных, в первую очередь молодых, запуганное население, обилие деклассированных элементов создают благоприятные условия для мафии и максимально затрудняют борьбу с ней.
«В такой обстановке многие молодые люди могут сделать выбор в пользу насилия»,— писал недавно член руководства ИКП Пио Ла Торре, возглавлявший партийную организацию Сицилии. В конце апреля он сам пал, сраженный убийцами-мафиози, которые расправились с ним за его активную борьбу против засилья мафии.
Демократические силы Южной Италии не сдают позиций, не позволяют себя запугать. Они развернули мощную кампанию по мобилизации населения против мафии.
— Люди должны поверить, что «каморра» не всесильна, не всемогуща, что она не может сладить с объединившимися трудящимися,— говорил мне профсоюзный деятель Пьетро Кардуччи, с которым я познакомился на одной из пресс-конференций.— Кампания противостояния мафии получила в последнее время особый размах, слившись с нарастающим антивоенным движением, охватившим страну. Как известно, на Сицилии, близ местечка Комизо, на месте военного аэродрома времен фашизма, планируется размещение 112 американских ядерных крылатых ракет. Четкое осознание того, что планы военщины превращают остров в ядерный бастион Пентагона, что жертвами ядерного безумия американских генералов станут в первую очередь жители Сицилии, повлекло за собой невиданную мобилизацию общественности. Сборы подписей под петициями протеста, массовые митинги, манифестации, марши мира прокатились по острову. Это встревожило не только правящие круги Италии, руководителей НАТО и США, но и мафию. Ведь залог ее могущества — разобщенность людей. Тем более, как намекали некоторые газеты, определенные работы в Комизо достались подрядчикам, связаным с мафией...
Порочный круг
Сложный город Неаполь, много у него проблем, и все-таки надо быть к нему справедливым. Неаполь — родина многого из того, без чего немыслима Италия. Например, спагетти. Кто не слышал этого слова? Каждая итальянская область, а то и город, может похвастаться своим особенным рецептом приготовления макарон, с которых начинает обед любая семья. Так вот спагетти—тонкие и длинные макароны — впервые появились в Неаполе, а уж оттуда направились на завоевание всей итальянской кухни. По единодушному мнению и римлян, и флорентийцев, и миланцев, наиболее вкусная «паста» (это название объединяет и спагетти, и все прочие виды макарон) делается именно в Неаполе — точнее в неаполитанском пригороде Торре-Аннунциата. Все дело, утверждают специалисты, в воде. Химический состав местной воды — в частности, содержание солей кальция и магния, придающих жесткость,— идеален, для нужд макаронной кулинарии.
Или взять знаменитую «комедию дель арте» — комедию масок, этот осколок античного мира, сохранившийся в тысячелетиях. Несколько основных масок — венецианец Панталоне, Арлекин и Бригелла из Бергамо, неаполитанец Пульчинелла и некоторые другие— создали неповторимый лик национального театра, ту почву, на которой выросли Гольдони, Гоцци, Альфиери. В периоды разрухи, опустошения, жестокой церковной цензуры театр масок объединял Италию, сплачивал разобщенное население полуострова.
Традиционная комедия дель арте жива по сей день. Бродячие театры марионеток — с куклами-масками, известными всем итальянцам,— представляют свои нехитрые сценки в парках и садиках по всей стране. Правда, в наше время чахнет древнее народное искусство. Как ни жаль, его вытесняют из ребячьего мира сказок бессмысленные импортные мультфильмы о галактических войнах и гигантских боевых роботах. Бессмысленные, но сделанные по всем правилам безжалостной коммерции.
Неаполь дал комедии масок несколько ключевых персонажей. Это хитрец Пульчинелла — носатый горбун в неизменном низко подпоясанном белом балахоне, Тарталья — простак и заика, Ковьелло — долговязый бродяга, весельчак и скрипач, Скарамучча — вояка-авантюрист, драчун и интриган.
Наиболее почтенный возраст у Пульчинеллы. Историки отмечают, что под именем Маккуса он участвовал в языческих представлениях времен Древней Греции и Рима, и уже в ту пору сложился его канонический внешний облик: в частности, горб и непременная черная носатая маска. В чем секрет нынешней популярности Пульчинеллы? Наверно, в его естественной связи с характером неаполитанцев. Беззаботный и не утомляющий себя работой нищий, но жаждущий быстро обогатиться, жуликоватый, но верный в дружбе, разоренный непосильными поборами, но никогда не унывающий — таков типичный образ «наполетано», прошедший через века. Недаром именно в Неаполе родилась азартная игра «лоттерйя» — лотерея, в которой бедняки просаживают последние гроши в погоне за призрачным выигрышем.
Конечно, беспечность нынешних неаполитанских пульчинелл — это скорее туристский взгляд на вещи, ибо ни один неаполитанец из гордости не станет выкладывать перед чужаком свои проблемы. Но за внешней легкомысленностью скрывается трагическая озабоченность сегодняшним и завтрашним днем, скрывается горькая бедность — удел большинства жителей Неаполя.
Проблемам «Полуденной страны» посвящены многочисленные труды ученых и писателей. Экономисты делят Апеннинский полуостров на две резко непохожие друг на друга части. Север и центр — индустриальная область с продуктивным сельским хозяйством, а юг — вместе с островами Сицилия и Сардиния — забытый богом край, где мало промышленности, где сильны феодальные пережитки, а уклад жизни сохраняет черты ветхозаветной патриархальности.
— Медзоджорно — вообще не Европа,— напутствовал меня один римский знакомый.— Отъедешь от Рима к югу километров на сто, так начинается какая-то банановая республика...
При некоторой категоричности этого заявления в нем есть доля правды. Контраст между севером (его иногда называют даже «продолжением промышленного Рура») и югом разителен. Уплыли назад за окном автомобиля фабрики римских пригородов, и потянулись однообразные пустоши. Выжженная солнцем растительность, горячие камни, обшарпанные домишки селений, невзрачные городки, где особенно вызывающе выглядят виллы местных богатеев.
Проблема проблем Медзоджорно — безработица. На юге она в полтора раза выше, чем в целом по стране, а Неаполь газетчики окрестили даже «европейской столицей безработицы». Здесь не трудоустроено около полумиллиона человек — почти каждый третий житель! Одна за другой разоряются мелкие мастерские, крупные предприятия задыхаются в тисках экономического кризиса.
Итак, взрослые в Неаполе без работы, зато неисчислима здесь армия трудящихся детей. Ребенок, подросток — выгодный работник. Платить ему можно мало, никаких забастовок, никаких профсоюзов. Четырнадцатилетние мальчики прислуживают в барах, моют посуду в ресторанчиках, разгружают фургоны у магазинов, суетятся в ремонтных мастерских, уходят в море ловить рыбу, стоят за прилавком. Естественно, что многие из них и думать забыли о школе, об учебниках и уроках. Это тоже парадокс Южной Италии. Здесь сохранились формы прямо-таки полурабской эксплуатации детского
труда, а в городке Альтамура в области Апулия существует и поныне подпольный рынок, где за бесценок можно купить ребенка и использовать его на любой работе. Дети пасут овец в горах, убирают виноград, подносят кирпич на стройплощадках...
Делались ли попытки разорвать порочный круг отсталости? Да, существуют даже министр по делам Медзоджорно и специальное финансово-кредитное учреждение — Касса Медзоджорно. В последние десятилетия были попытки индустриализации этих районов. Но...
Область Базиликата, наверное, самая бедная на итальянском юге. Однажды в Риме решили: надо развивать промышленность в долине реки Базенто. Выделили средства, начали строительство химических предприятий, сопроводив это пышной рекламой: мол, отныне с отсталостью покончено.
Сейчас эти огромные сооружения по своей бесполезности можно сравнить разве что с египетскими пирамидами. Заводы стоят как памятники экономическим просчетам, ошибочным выкладкам, поспешным триумфам, обманутым надеждам. На заводе компании «Ликуикимика» «временно уволены» 1100 рабочих, на заводе ЧЕМАТЕР — 160, на ИМПЕКСе —120, на АНИКе— 900. Над этими предприятиями, строительство которых обошлось в свое время в 250 миллиардов лир, нависла угроза окончательного закрытия. По дороге, связывающей эти сооружения, не снуют автомобили, не мчатся грузовики с продукцией, тягачи с цистернами. Здесь царит тишина, нарушаемая, как и сто лет назад, лишь звоном колокольчиков на шеях овец. В чем дело?
Прогорели заводы, построенные без учета экономического обеспечения, опустели дороги, проложенные в целях «борьбы с отсталостью». И снова здесь царит тишина, нарушаемая, как и сто лет назад, лишь звоном колокольчиков на шеях овец.
— Мы стали жертвой показной индустриализации,— считает один из местных профсоюзных лидеров, Пьетро Симонетти.
Поделиться книгой: