Помоги проекту - поделись книгой:
Вскоре пришла Марина Сергеевна, тут же извлекла предмет из стены жилища — он напоминал ларец или шкатулку с ручкой на верхней крышке. И весь был покрыт крупными темно-коричневыми наростами проржавленного песка.
Осторожно, будто хрустальную вазу, Марина Сергеевна и Геннадий перенесли находку в лагерь археологов. Позже мы узнали, что Геннадий нашел в жилище металлический анкерок, в которых и сегодня, как в прошлые времена, хранят моряки пресную воду. То, что напоминало ручку, оказалось горловиной анкерка, заросшего ржавчиной!
— Ну вот тебе и документы...
— Да ведь это же лабретки! — в волнении воскликнула вдруг Фаина Ивановна Тимохина, обнаружив в верхних наслоениях анкерка две костяные палочки, не вызвавшие у нас никаких эмоций.— Понимаете, лабретки!
Осознал я значение этой находки лишь в Никольском. Руководитель еще одной экспедиции, занимающейся поисками следов неолита и палеолита на острове, этнограф Роза Гавриловна Ляпунова буквально пришла в смятение, увидев последние находки.
— Вполне вероятно,— говорила она, бережно держа на ладони две небольшие костяные палочки,— что это из коллекции Георга Стеллера, о потере которой он очень сокрушался многие годы. И, кроме того, у нас в стране нет ни одной четко обозначенной по времени и месту нахождения подобной находки... Вам удивительно повезло...
Георг Стеллер писал, что на лице у местных жителей «были украшения из камня и кости. У одного через носовую перегородку воткнута палочка из сланца длиной дюйма полтора, наподобие грифеля; у другого вдета кость под нижней губой, у третьего такая же кость имеется во лбу, у четвертого были кости в крыльях носа...».
Да, именно лабретки и кусок окаменелого моллюска юрского или мелового периода — белемнит, или в просторечии «чертов палец», применявшийся для остановки крови при ранениях, были найдены в анкерке Мариной Сергеевной Шемаханской...
Вечером 5 июля я передавал в Никольское:
— «Альтаир-7», я «Альтаир-8». Поднято четыре орудия. Просим оставить экскаватор до окончания работ...
Второй день работы на котловане принес еще два орудия. Больше не успели — начался прилив. Но самое неприятное было в том, что появилась течь в патрубке гидравлической системы левой лапы-опоры экскаватора.
— Ничего,— успокаивал Леонид Чернышев.— Вечером постараюсь что-либо сделать. Там ведь еще есть пушки?
— Есть,— без колебаний ответил Андрей.
К Станюковичу возвращалась уверенность. Действительно, едва ли мы смогли бы найти на огромной площади бухты орудия и притом на трехметровой глубине без квантового магнитометра и самого Андрея.
На следующий день, вновь промерив прибрежную полосу, начали очередные раскопки, но смогли поднять лишь одно орудие. Причем в этот момент у котлована были два человека: Андрей и Леонид Чернышев. Мы уходили в лагерь на очередной сеанс радиосвязи, а когда вернулись, пушка лежала на песчаной лайде.
За два последующих часа удалось вытащить из мутной жижи лишь палубный рым и несколько болтов. Скорее всего пушки действительно, как и высказывал предположение Станюкович, были уложены на остатки палубного настила затянутого в песок пакетбота.
Когда поднимали седьмую пушку, трубка гидравлики экскаватора окончательно переломилась, и теперь при каждом движении ковша из трубки струей било масло, а сам экскаватор заваливался на левую сторону, грозя рухнуть в котлован.
— Пора заканчивать,— первым решился я.— Завалится наша «Беларусь» — не достанем.
Но Чернышев будто и не слышал. Однако после третьего напоминания он вышел из кабины и со стороны посмотрел на свою машину.
— Сделал ты более чем достаточно,— сказал Леньков.— Заканчивай...
— А сколько еще там?
Нам всем не хотелось прекращать работу. Кто и когда еще приедет в бухту, чтобы поднять оставшиеся в глубине орудия? Будет ли шторм, который сумеет освободить от трехметровых наслоений песка и гальки пушки пакетбота? Этого никто не знал.
— Сколько их там? — вновь повторил свой вопрос Леонид Чернышев.
— Три или четыре. Сказать трудно...
— А что говорит твой прибор?
— Он лишь дает наличие аномалии... На другой день мы покидали бухту.
Перед тем как погрузиться в вездеход, вновь прошли вдоль засыпанных теперь уже жилищ — таков закон археологических исследований: закончил раскопки — законсервируй раскоп. По тропинке поднялись к мемориалу морякам пакетбота «Св. Петр». У наших ног лежала вся бухта Командор. И опустевшие дюны на правом берегу реки. Там, где еще вчера мы поднимали из-под песка пушки, безмятежно плескались волны.
Как и в день нашего прибытия, ярко светило солнце. Начинался отлив, и все отчетливее выступали из воды каменные рифы, через которые 5 ноября 1741 года был переброшен пакетбот «Св. Петр».
«Закончив приготовления к походу и перейдя на борт нашего судна, мы
13 августа подняли якорь и подтянулись на варповом якоре до глубины пяти, семи и девяти сажен. Затем мы пустили в ход наши восемь весел и стали отгребать от берега. Отойдя примерно на две немецкие мили, мы попали в полосу легкого попутного ветра и воспользовались им для продолжения нашего плавания. Оно (гукор «Св. Петр».— Б. М.) шло под парусом так хорошо, как только можно ожидать от судна такого типа, делало четыре, пять и до шести узлов, свободно маневрировало как по ветру, так и против ветра...» — писал Свен Ваксель.
Но впереди у моряков были новые испытания. Уже через два дня они вынуждены были бросить на волю волн единственную шлюпку, бороться с внезапной течью и освободиться во имя своего спасения от части балласта и собственного багажа. Лишь через 14 дней, 27 августа 1742 года, гукор «Св. Петр» с сорока шестью моряками под командованием Свена Вакселя вошел в Авачинскую бухту и бросил якорь в Петропавловской гавани.
Для нас же все было проще. На борту теплохода «Петропавловск» мы покинули остров, названный именем капитана-командора Витуса Ионассена Беринга.
Во Владивосток мы входили ясным солнечным днем, а на корме пассажирского теплохода «Туркмения» Дальневосточного пароходства на черных лафетах стояли две очищенные от многолетней ржавчины, гальки и песка пушки пакетбота «Св. Петр». Четыре орудия мы оставили на острове Беринга, их установили у входа в Алеутский музей. Седьмое жители Никольского должны были привезти сами и также установить у музея.
За дни, проведенные на борту теплохода, мы подготовили орудия к консервации, а столяр Артур Никитович Дульнев по карандашным наброскам сделал первые через 240 лет лафеты для орудий.
И вот наконец ученый совет Института истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВНЦ АН СССР. Детальный отчет руководителя экспедиции Виталия Дмитриевича Ленькова, выступления членов экспедиции, выставка археологических находок. Поздравления и вопросы, вопросы...
Экспедиция «Беринг-81» оказалась успешной, и это стало возможным благодаря поиску и изучению документов А. Сопоцко, мужеству и самоотверженности яхтенных капитанов В. Манна и Л. Лысенко, совершивших не один поход под парусами по маршрутам русских мореходов, накопивших огромный опыт дальних плаваний и вполне обоснованно мечтавших о более сложных и дальних океанских маршрутах.
Успех этот стал возможен благодаря помощи сотен людей. Ребят из Никольской средней школы-интерната и их воспитателей Т. Соловей и Л. Севастьяновой, курсантов ДВВИМУ, помощи советских, партийных и хозяйственных организаций и работников Приморья, Камчатки, Командор.
Успех экспедиции — итог коллективного стремления людей сохранить память о подвиге русских мореходов, познать реальную картину этого подвига.
Впереди большая и кропотливая работа. Еще предстоит обобщить результаты экспедиции, ответить на многие вопросы не только археологов, но и специалистов по парусному вооружению и оружию XVIII века, профессиональных моряков.
Но один из важнейших итогов экспедиции «Беринг-81» состоит в том, что согласно сообщению на ученом совете директора Института истории, археологии и этнографии, члена-корреспондента АН СССР Андрея Ивановича Крушанова принято решение о создании в институте нового сектора, который будет заниматься изучением истории освоения и исследования Дальнего Востока, первых русских морских путешествий в Тихом океане и в водах дальневосточных морей.
Значит, впереди новые экспедиции, новые находки и открытия.
«Верните родину!»
С раннего утра по Куинз-стрит потянулись из порта к центру города шумные группы молодых парней в синих джинсах и голубых безрукавках. Можно было подумать, что в Порт-Луи, столицу Маврикия, съехались участники спортивных соревнований. У всех на майках одинаковые эмблемы: темно-синий, похожий на спасательный круг, а в нем, на лазурном фоне, контуры территории, похожей на Южную Америку. Впрочем, выстроившиеся по кругу буквы ясно говорили, что это вовсе не латиноамериканские спортсмены: «Диего-Гарсия — Индийский океан». Молодые парни были американскими военными моряками, отпущенными в увольнение на берег с авианосца «Индепенденс».
Маврикийцы называют таких непрошеных гостей «туристами с бесплатным проездом» и стараются держаться от них подальше. Не ровен час что-то придется «туристам» не по вкусу, и они начнут махать кулаками. Правда, обычно это случается к вечеру, когда гости заканчивают знакомство с барами и ресторанами.
Пока парни вели себя скромно, словно ученики воскресной школы. И все-таки они оставались обособленными островками в пестром разноликом потоке прохожих. Неотступно следовавшие за моряками таксисты призывно выкрикивали: «Кам ту чайнатаун! Бест герлз! Бест буз!» — «Поехали в китайский квартал! Самые лучшие девочки! Самая лучшая выпивка!» Им известно, что американских военнослужащих не интересуют ни ботанический сад с уникальной коллекцией пальм, ни «цветные» пески возле холма Шамарель, ни семь сверкающих серебром ступеней водопада Тамарин, к которым едут туристы. Всем достопримечательностям Порт-Луи матросы предпочитают злачные места. Именно поэтому командование отдало приказ увольнять их на берег в цивильном, чтобы не позорили форму. Когда американцы свернули на Мейн-стрит, ведущую к площади Дворца правительства, их глазам открылась необычная картина: вдоль всей улицы, прямо на тротуаре, у стен домов сидели смуглые женщины в цветных накидках. Потухшие взгляды и скорбные лица красноречивее всяких слов говорили, что у них большое горе. Вид этих изможденных женщин казался странным на фоне залитой солнцем Мейн-стрит с ее красивыми особняками, веселым гомоном уличной толпы. Удивленные моряки остановились возле сидящих. Кто-то бросил к ногам женщин несколько медяков. Но те даже не пошевелились.
— Что это с ними? — спросил один из парней, обращаясь к прохожим.
— Это голодная забастовка,— с вызовом ответила девушка в черных широких брюках, смерив американца презрительным взглядом.
— Почему они бастуют? — тщетно допытывались заинтригованные моряки у проходивших мимо индийцев, креолов, китайцев, но никто не удостаивал их ответом. Молчали и таксисты, чьи машины вереницей застыли у тротуара.
Наконец к морякам подошел худой черноволосый сикх с большим тюрбаном на маленькой голове.
— Вы с Диего-Гарсия? — указал он на эмблемы, красовавшиеся на груди у парней. Те дружно закивали.— Эти женщины тоже. Только вы их выгнали с родной земли. Поэтому они объявили голодовку. Им нужно совсем немного, можете сами убедиться,— сикх сделал жест в сторону ближайшего подъезда.
Американцы повернули головы и умолкли. На алом фоне белели написанные от руки слова: «Верните нам нашу родину Диего-Гарсия!» По сравнению с тщедушными фигурками островитянок с Диего-Гарсия американские парни, пышущие здоровьем, выглядели до неприличия самодовольными и преуспевающими. Контраст был столь разителен, что вокруг начала собираться толпа, раздались насмешливые возгласы, свист. Атмосфера отнюдь не дышала дружелюбием. И у моряков сдали нервы. Словно по команде, грубо расталкивая людей, они бросились к такси. Когда машины отъехали, вдогонку понеслось дружное улюлюканье. Лишь сидевшие у стен забастовщицы остались безучастными к происходящему.
Американские парни с авианосца «Индепенденс» не знали, что бывших жителей атолла Диего-Гарсия на Маврикии называют «илуа» — «островитяне» (от французского слова «иль» — «остров»). Для оккупантов этот клочок суши посреди Индийского океана — богом забытая дыра, где за время стоянки можно умереть от скуки. На 15-мильном атолле, ширина которого нигде не превышает полутора миль, а наивысшая точка возвышается над океаном всего на 23 фута, нет никаких развлечений. Высокопоставленных чиновников в Вашингтоне мало волнует судьба полутора тысяч «туземцев», когда речь идет о стратегических планах самих Соединенных Штатов. Еще в начале 60-х годов Пентагон принял решение создать на Диего-Гарсия военную базу. Англии было обещано уплатить за остров ракетами «Поларис». И началось то, что на дипломатическом языке именуется грубейшими нарушениями международного права.
Декларация ООН о предоставлении независимости колониальным странам и народам запрещает расчленение какой-либо территории перед тем, как она становится суверенным государством. Однако по праву сильного Англия отторгла у Маврикия архипелаг Чагос, в который входит Диего-Гарсия. Всеобщая декларация прав человека гласит: никого нельзя принуждать к изгнанию, лишать родины. Но в Лондоне и Вашингтоне исходили из принципа: нет населения — нет проблем. И сотни семей илуа, не спрашивая, согласия, погрузили на суда и отправили на Маврикий.
Так на окраине Порт-Луи возник поселок, где в лачугах из ящиков и обрезков жести ютятся изгнанники. На перенаселенном Маврикии работу удалось найти немногим. Большинство лишено средств к существованию: тут для них нет ни земли, чтобы выращивать кокосовые пальмы; ни лодок, чтобы заниматься ловлей рыбы; ни даже крошечных участков возле хижин, где можно было бы разводить домашнюю живность. «Я беседовал с десятками илуа и сам убедился в их плачевной участи,— пишет американский журналист Барт Макдоуэлл.— Большинство диегогарсийцев безработные, причем многие вынуждены добывать себе пропитание нищенством... Вот типичная судьба сорокалетней Иссел, матери восьми детей: «Мой муж оказался счастливчиком — ему удалось наняться рыбаком на остров Родригес. Он навещает нас дважды в год. Ему платят 300 рупий в месяц, и на эти деньги мне нужно прокормить всю семью. Поэтому мы едим раз в день: или утром, или вечером. Мы мечтаем, что когда-нибудь сможем вернуться домой. Это будет счастьем...»
Увы, мечтам их едва ли суждено сбыться: Диего-Гарсия стал опорной базой для «сил быстрого развертывания», нацеленных против государств Индийского океана. Декларация ООН призвала сделать Индийский океан зоной мира, ликвидировать там иностранные военные базы, не размещать ядерное оружие, отказаться от наращивания военного присутствия. Но в Вашингтоне, особенно при нынешней администрации, сама мысль о зоне мира в Индийском океане вызывает острую аллергию. В Белом доме считают, что, когда речь идет о «жизненных интересах» США, жизненные интересы тех, кто испокон веков жил на Диего-Гарсия, можно не принимать в расчет.
Но люди не могут равнодушно проходить мимо страданий. Маврикийский поэт посвятил трагедии илуа стихотворение, в котором есть такие строки: «Не чайки — железные птицы кричат над лазурной лагуной. Не видно в ней больше игривых дельфинов — стальные чудовища плещутся там. И черепахи, выйдя из моря, слезы роняют на серый бетон: нет уж больше песка, чтоб устроить им гнезда. Изгнаны вы на далекий Маврикий, где сердце тоска разрывает по родине милой».
...Когда-то, любуясь пейзажами Маврикия, знаменитый американский писатель Марк Твен сказал: «Бог сначала создал этот остров, а потом, по его подобию,— и рай». Только те изможденные женщины, что устраивают голодовки протеста на улицах маврикийской столицы, не нашли здесь рая. Для них он там, на далеком атолле, где все близкое и родное, где остались кормилицы-пальмы и колыбель-лагуна, растившая их детей. Они требуют: «Верните нашу родину!»
Экзамен перед грозой
По бетонной полосе, включив дальний свет и сирену, мчалась пожарная машина. Не успели скрыться во мгле ее рубиновые огоньки, как с разных концов аэродрома с глухими хлопками взметнулись в небо разноцветные ракеты. Со стороны могло показаться, что произошла беда, но в авиационном поселке, расположенном рядом с аэродромом, было тихо; его жители уже привыкли, что так распугивают в окрестности птиц, чтобы не допустить их столкновения со взлетающими или садящимися самолетами. В штабных документах это мероприятие значится как «орнитологическое обеспечение полетов...».
Несмотря на то что солнце скрылось и темнота начала сгущаться, на море еще четко просматривалась линия горизонта — такое время моряки и морские летчики называют навигационными сумерками. В эти сумеречные минуты, заполняя округу ревом двух могучих турбин, на предварительный старт вырулил учебный бомбардировщик с цифрами 70 на серебристом теле фюзеляжа. За штурвалом воздушного корабля сидел капитан Ентальцев. На этом типе самолета он отлетал немногим больше года и поэтому считался молодым, хотя за его плечами было несколько лет полетов на ракетоносце и на груди красовался значок летчика первого класса. Но по годам Ентальцев был и на самом деле молод... Внешне капитан казался уверенным в себе и все-таки, чувствовалось, волновался. Ему хотелось сдать технику пилотирования без единого замечания. Экзамен в воздухе принимал командир эскадрильи майор Постоногов, судья взыскательный и строгий, летавший, по выражению летчиков, «как бог». Видимо, Ентальцев понимал, что в воздухе от майора не укроется ни одна мелочь, ни одна неточность, и поэтому сдать ему на «отлично» все элементы полета, да еще без замечаний, будет непросто. Строго, очень строго относился к своим подопечным комэск, но это нетрудно было понять: малейшая оплошность в небе может обернуться бедой.
— Штурман, читай карту! — раздается команда Ентальцева в наушниках переговорного устройства.
— Есть, командир! — Старший лейтенант Зиядханов, удобно устроившись в своем кресле, разворачивает карту предстартовых проверок и четким голосом называет пункты. Летчик докладывает об исполнении — все переговоры пишутся на магнитную ленту.
Майор Постоногов внимательно вслушивается в диалог командира и штурмана.
Убедившись, что первая часть проверок выполнена, капитан Ентальцев запрашивает руководителя полетов:
— «Янтарь»! Я — «семидесятый», прошу исполнительный!
— Я — «Янтарь»! Исполнительный «семидесятому» разрешаю!
«Туполев», урча турбинами, раскачиваясь своим длинным телом на неровностях бетона, подходит к взлетной полосе...
...«Туполев», несмотря на мертво держащие тормоза, ползет вперед по бетонке. Ентальцев плавным движением убирает их, и освобожденная машина буквально прыжком устремляется по полосе.
Штурман сразу же, глядя на прибор, начинает докладывать командиру скорость самолета. Внимание летчика сосредоточено целиком на управлении, и помощь штурмана весьма кстати.
— Пора! — Мускулистые руки капитана Ентальцева плавно выбирают штурвал на себя. Задрав к небу нос, «Туполев» отрывается от земли.
Наблюдая за штурвалом и педалями в своей кабине, майор Постоногов отметил про себя, что взлетел Ентальцев отлично. И вдруг... Кстати, в авиации все бывает «вдруг». Вдруг по фюзеляжу машины словно кто-то ударил гигантской метлой — раздался ряд одновременных глухих ударов. Что такое?
— «Янтарь»! Я — «семидесятый»! На взлете имел столкновение с несколькими предметами. Полагаю, что с птицами,— услышал в наушниках командир эскадрильи доклад, адресованный руководителю полетов.
Высота мизерная, с нее даже нельзя катапультироваться. Майор ждет: что будет делать летчик? Капитан Ентальцев удерживает угол набора высоты, убирает закрылки, но шасси убирать не стал. «Правильно,— подумал комэск,— может быть повреждена гидросистема, и потом их не выпустишь».
Переговорное устройство донесло голос «Янтаря»:
— «Семидесятый», особое внимание приборам, контролирующим температуру, давление масла и расход топлива. Как понял, «семидесятый»?
— Понял! Я — «семидесятый».
Убедившись, что приборы работают безукоризненно, Ентальцев доложил об этом руководителю полетов и получил разрешение набирать высоту до тысячи метров. На аэродроме в это время готовились к приему аварийной машины — ничто не должно мешать ей во время посадки.
«Туполев» уже пересек береговую черту и оказался над морем. Штурман Зиядханов, в воздухе очень собранный человек, несмотря на занятость, сквозь остекление кабины рассматривал белые барашки волн, как в это время его чуткий слух уловил, что правая турбина «поет» как-то не так. Вроде бы к ее органной ноте примешивается несильный, но посторонний звук. Верный долголетней привычке обо всем докладывать командиру, Зиядханов поделился своими сомнениями с Ентальцевым.
— Все нормально, штурман,— ответил капитан, но подумал про себя, что штурман, похоже, прав. Следя за их разговором, майор тоже прислушался к работе правой турбины. В самом деле, двигатель работал необычно — чужие звуки в нем становились все отчетливее.
И летчик и инспектор чаще, чем обычно, косились на правую сторону своих приборных досок...
Вот и высота, заданная руководителем полетов. Капитан Ентальцев с небольшим креном разворачивает машину на курс. Майор Постоногов видит, что движения летчика очень мягкие и даже осторожные, как будто на борту раненый и грубым маневром ему можно причинить боль. Комэск про себя усмехнулся: «А ведь и в самом деле раненый. Только не человек, а бомбардировщик».
А капитан Ентальцев решал задачу: как быть дальше? «Может, аварийно слить в море горючее и сразу идти на посадку? Не совсем подходит — к чему пачкать море, когда двигатели еще тянут? Надо продержаться подольше в воздухе, чтобы выработать горючее, а потом можно и садиться».
Море под «Туполевым» отнюдь не пустынно: сквозь бархат ночи хорошо видны красно-зелено-белые навигационные и отличительные огни транспортов и рыболовецких судов.
Старший лейтенант Зиядханов периодически докладывает командиру о месте нахождения бомбардировщика и снова вслушивается в ведомые ему одному сигналы радиомаяка. Все расчеты он делает не мешкая, без сучка и задоринки.
Прошло тридцать минут полета, и только тогда капитан Ентальцев вспомнил, что его проверяет командир эскадрильи. «Странно,— подумал он,— до сих пор не получил ни одного замечания. Может, отказало переговорное устройство?» На всякий случай Ентальцев запросил:
— Товарищ майор? Вы меня слышите?
— Все в порядке, капитан. Если что будет не так, я подскажу.
Впереди оставался последний разворот, после которого можно будет строить расчет на посадку.
— Как температура масла и расход топлива? — снова в который уже раз запрашивал руководитель полетов.
— Все в норме!
В норме-то оно в норме, но с правым двигателем явно неблагополучно. Посторонние звуки в турбине усиливаются, и это вызывает неприятное чувство. Майору Постоногову, отлетавшему на этом типе бомбардировщика несколько лет, уже давно стало ясно: правая турбина неисправна, да и левая не протянет долго. Комэск хранит молчание, чтобы своим авторитетом не навязать Ентальцеву решения. Для Постоногова важно, чтобы опыт был чистым. Как себя будет вести его подопечный? Ведь ситуация незапланированная. До сих пор Ентальцев все делал правильно, а что будет дальше?
До последнего разворота оставалось три минуты, когда капитан Ентальцев обратил внимание на то, что по лобовому стеклу мелькнула ломаными зигзагами голубая змейка, потом другая, третья... Стекло словно засветилось, зафлюоресцировало неровным голубым светом и погасло. Еще одно незапланированное испытание. Ентальцев сразу сообразил: невинная шутка атмосферного электричества. В наушниках усилился «шепот звезд» — так иногда летчики называют шорохи от атмосферных помех. Все понятно: собирается гроза.
Последний поворот для захода на свой аэродром. Постоногов сосредоточил внимание на том, как ходят задублированные органы управления. Движения летчика плавны и отточенны. «Молодец, Ентальцев! Держит себя в руках, не волнуется».
После разворота — доворот. В наушниках доклад Зиядханова:
— До полосы одиннадцать километров.
Рука капитана Ентальцева привычно нащупала кран выпуска закрылков. Момент тревожный: выпустятся или нет? Все в порядке — вышли. И сразу обратил внимание, что в правой турбине усилился посторонний звук. Скосил глаза на приборы: стрелки покоились в самых благоприятных положениях.
Поделиться книгой: