Помоги проекту - поделись книгой:
Тихоокеанец на БАМе
По берегу белой строчкой тянулась Кругобайкальская железная дорога с многочисленными окнами тоннелей. По некогда заброшенному пути вновь закурсировали поезда: БАМ вызвал к жизни и эту дорогу. Теперь теплоходы загружались в южнобайкальском порту «Байкал» самыми разными грузами для северной стройки, тащили в северный новый порт Курлы баржи с техникой и горючим. На верфях Листвянки, Култука и Улан-Удэ собирались теплоходы для собственно бамовского флота.
Капитан Анатолий Малинкин отдал распоряжение мотористу заводить машину, сам стал за штурвал и включил сирену. Мы прошли мимо теплоходов у пирсов, прошмыгнули в ворота и закачались на короткой байкальской волне, следящей своей синью. За кормой вспятились гольцы, придавливая к подножию разноцветные домики, людей и даже портальные краны.
Первый же теплоход, с которым мы повстречались в открытом море, был «Балхаш». Он тащил гигантский плот за пенными бурунами закормья.
— Ишь, какой плот зачалили, — ухмыльнулся Малинкин во все конопатое лицо.
— А если растеряют? — заметил я.
— Эти-то... Черта рыбного, — отозвался Малинкин. — У них там такой капитан... Юрий Петрович Иванов. С Тихого к нам перешел.
И, как бы подтверждая характер своего капитана, встречное судно включило мощную сирену. Наш юркий «Моряк» пошел на сближение с могучим «Балхашем», пристукнулся к черному его борту.
На мостике стоял рыжеватый плотный парень в аккуратной капитанской форме.
— Побалуйте своим вниманием...
Это и был капитан Иванов. В серых глазах его проглядывала та значительность, которая вырабатывается у широких натур. А в спокойствии, несуетности угадывалась цепкая деловитость.
— С дороги полагается чай, — произнес Иванов баском. — Милости прошу в мою каюту.
Мы расселись по диванам за столиком и скоро принялись за крепкий чай.
— Рискуете с таким плотом-то, — подал голос Малинкин, отдувая капли пота с кончика носа. — Растеряете — ни плана, ни премии...
— Знать надо, братец, погоды. Флотоводом быть, а не раззявой, — ответил Иванов.
— Ну, многие так говорили, — протянул Малинкин. — А Байкал он и есть Байкал. Неуправляемый.
— Да, бревен по берегам прямо-таки навалом, — включился и я в разговор.
— Как же их не будет, когда у иных байкальских водохлебов никакой культуры мореходства! — загорячился Иванов. — Лоции порядочной нет на новый уровень, да и не придерживаются ее всерьез, служба погоды какая...
— Ну, начал критиковать, тихоокеанец, — вспыхнул было Малинкин. — Зачем тогда, спрашивается, ехал сюда?
— Не затем, чтобы дурака валять, — отразил Иванов нападки коллеги. — Край наш теперь морской, значит, порядок в нем тоже должен быть по большому плаванию. Я ведь родился в Сибири... Но пусть кто-нибудь ткнет в мою сторону, что я был плохим моряком.
И наш хозяин стал рассказывать случаи из своей биографии.
— В Индийском океане случилась со мной эта история...
Теплоход, на котором Юрий Петрович Иванов плавал электриком, попал в жестокий южный шторм. Мощным накатом волны оборвало экипировку в носовой части. Всевидящий боцман приказал срочно восстановить проводку. И молодой матрос Иванов бросился с пассатижами в руках на бак.
Ветер хлестал струями, напоминающими обрывки проводов. Натыкаясь на эти ложные концы, Иванов потерял равновесие, покатился по мокрой палубе к борту. И тут его подхватила высоченная волна, скрутила у борта и перенесла через поручни... «Здешняя волна, как шнурок, — хлестнула мысль, — должна еще втянуться раз на судно!» И когда он ощутил, что волна снова закрутилась жгутом, ввернулся, изловчившись, в этот шнур, оказался на его гребне и скользнул на корму теплохода. Волна тащила его дальше за собой, но тут уж матрос ухватился за кнехт мертвой хваткой. Потом отплевался, встал и засеменил в кубрик.
«Жалко пассатижи, — подкралось нелепое сожаление. — Теперь боцман заклюет».
Иванов переоделся в сухое, причесался и зашагал в рубку. Там шуршали мокрые плащи начальства. Все вглядывались в морскую мешанину, привалясь к стенам рубки.
— Своими глазами видел, как закрутило его волной, — угрюмо басил вахтенный.
Иванов еле пробился к капитану.
— Товарищ капитан...
Капитан клюнул носом в ладонь, на которой белела таблетка. Боцман широко раскинул руки:
— Милай! Да ты что, родился в спасательном жилете?!
— В Сибири родился, — заикнулся Иванов, — да подвел вот... пассатижи в волне не удержал...
— Какие пассатижи? — заревел боцман и обнял матроса так, что затрещали швы форменки. — Хотя в следующий раз инструмент тоже спасай...
Мы повалились со смеху на стенки каюты, а Иванов бросил прищуренный взгляд в иллюминатор.
— Хозяйственный мужик наш боцман, скажу вам, друзья, побольше бы таких и тут...
— Надо пригласить того боцмана к нам, — посоветовал я без иронии.
— Наш старик прирос к Дальнему Востоку, — обронил Иванов. — А я вернулся в Сибирь.
И Юрий Петрович рассказал, что жена его после морского техникума плавала вместе с ним на судах. Нелегко им было заводить детей... А когда появился сынишка, у него начались легочные анемии. И врачи посоветовали сменить ребенку климат на континентальный. Так родителям-морякам пришлось перебираться на берега Байкала. И здесь здоровье ребенка действительно пошло в гору, прямо-таки в сибирский голец.
— Как же мне после этого не почитать Байкал за святыню? — произнес Иванов.
— Ну, теперь с БАМом попластаешься, — протянул Малинкин, — черту рыбному рога свернут ихние морячки. Свой флот — свои проблемы — свои издержки!
— Вот туда бы я послал нашего боцмана, — проговорил Иванов, — да на все таких людей не напасешься. Надо самому браться за бамовский штурвал...
Последняя фраза была сказана капитаном не ради красного словца.
Мы тогда вскоре попрощались с «Балхашем», пожелали всем ласкового штиля и под раскрутку сирен отчалили от гостеприимного теплохода. И, глядя на основательную фигуру капитана, я решил, что таким людям долгий штиль даже противопоказан. Они естественны в ожидании перемен, готовы всегда к противоборству и живут на полную мощь в сложных перепадах.
Я не удивился, когда узнал, что Юрий Иванов стал «за бамовский штурвал» — перешел из Восточносибирского пароходства капитаном-наставником в зарождающийся флот треста Нижнеангарсктрансстрой.
В этой должности ему пришлось получать в Улан-Удэ новые теплоходы типа «Костромич». Легкие суденышки, приспособленные к рекам и мелким озерам, они не были оснащены навигационным оборудованием для плавания по такому строптивому бассейну, как Байкал.
— Но выбирать не приходилось, — рассказывал мне впоследствии Иванов. — Грузы росли рядом с верфью, как в международном каком порту. Уже прошли забереги. И в Северобайкальске выпал снег.
Конечно, Иванов повел на «Костромиче» перегруженную баржу в штормующий Байкал. В это время на озере уже не было ни одного судна Восточносибирского пароходства. Помощи ждать было неоткуда.
А Байкал расходился. Валы обрушивались на суденышко с каким-то стеклистым шорохом. «Обледеневаем», — догадался Иванов и приказал команде:
— Инструмент на изготовку! Чуть корка — скалывать без затяжки.
Он слышал удары ломиков, вздрагивал, точно волны окатывали его самого ледяным потоком, а сам держал рожки штурвала на курсе. Ориентиров не было видно за холмами туч. Приходилось напрягать всю память, вспоминая курс вождения судна вслепую, когда-то сданный с высокой оценкой во Владивостокском училище. А больше — соображать, какой давит ветер и откуда преимущественная волна... И держать суденышко на перекат, не вразрез чугунной волне, а чуть по фронту. «Костромич» переваливался через клокочущий гребень, зарывался в западину и вновь выскальзывал на гору. Но баржа за кормой на обледенелом тросе держалась хорошо. А на ней теснились такие новенькие, уютные, разноцветные вагончики.
«Сколько же в них разместится народу? — начинал подсчитывать Иванов. И тут же остерегал себя: — Рано считаешь! Не разевай рот... Остойчивость можно потерять в минуту».
И капитан жестче сжимал штурвал, приникнув к стеклу смотрового окна, пытался хоть на секунду разглядеть в небесном шторме знакомые вершины Прибайкальского хребта.
«Да вот же она, — чуть не вышиб он лбом стекло. — Белая шуба на широких плечах...»
На миг туча вновь поглотила Даванский перевал, но твердыня Прибайкалья прорвалась сквозь серую облачность. А далеко впереди, внизу, блеснул и огонек.
— Курлы! — закричал в дверь матрос по кличке Бабай. Сейчас он и впрямь был бабаем: на бороде сосульки, грудь нараспашку, и оттуда курился парок под каждый вдох. — Идем точно на поселок.
— Еще пилить да пилить! — осек его Иванов.
Но сам ощутил словно дно под ногами. Теперь уже берег не только манил, а, казалось, помогал чем-то устойчивым, надежным и жилым.
— Как видишь, по всем правилам народился новый флот на Северном Байкале. — Как бы приводя себя в порядок после шторма, Иванов провел рукой по волосам, в которых вихрились белые барашки. — Разрастается не по дням, а по часам. Суда выходят на Верхнюю Ангару, забрасывают грузы к самому Северо-Муйскому хребту.
— Выходят? — переспросил я. — А ты что же, Юрий Петрович, отстранился?
Он покрутил головой на прочной, словно кнехт, шее. И сразу в моем кабинете, заставленном книжными полками, ощутился сквознячок.
— Ну, это как сказать. Перешел в судоходную инспекцию. На всем Северном Байкале слежу за порядком на флоте.
— Опять на хлопотное дело?
— Да еще какое!.. Всякие объявляются капитаны, команды, снабженцы... Некоторые как в набеге. Приходится иной раз брать за форштевень.
— Только сильнее, Юрий Петрович, заявлять о себе надо. Сиреною, как на судах.
— Как мой боцман с Тихого океана, — добавил гость, и улыбка растеклась по его лицу упругими волнами.
Хранители памяти
Мягкие очертания покрытых летающим снегом холмов финской Лапландии. Говорят, где-то здесь, за одной из синих гор, обитает в ожидании своей поры Новый год. Именно отсюда, гласит легенда, берет начало его путь по Земле.
Многие десятилетия царский режим, распространявший свою власть и на Финляндию, побуждал лучших сынов этой страны к борьбе за независимость. И час этот наступил, но не по воле сказочного лапландского Деда Мороза...
31 декабря 1917 года одним из первых своих декретов революционная Советская Россия признала государственную независимость Финляндии. Понятно, почему с особой благодарностью финны чтут и помнят того, чьей рукой был подписан этот документ подлинно революционного гуманизма.
...Из финской рабочей печати я знал, что подготовка к 110-летию со дня рождения Владимира Ильича Ленина в стране развернулась уже давно. Обновлялись экспозиции музеев и мемориальных комнат, связанных с пребыванием Ленина на финской земле.
Еще в Москве я запасся телефоном человека, который, более чем кто-либо другой, помог бы мне в сборе материалов. Это Тимо Карвонен, кандидат исторических наук, секретарь по вопросам просвещения общества «Финляндия — Советский Союз». Он, сказали мне, держит в руках все ключи от волновавшей меня темы: «Ленин в Финляндии». Ключи у Тимо оказались не фигуральные, а самые настоящие: с их помощью он открыл дверь мемориальной комнаты Ленина — помещения, с которым связана одна из страниц пребывания Владимира Ильича в Хельсинки.
...Больше всего я боялся, что не застану Тимо Карвонена. Но вот после нескольких длинных гудков на другом конце провода — голос Тимо.
— Из Москвы приехали? Ладно, если вам недолго добираться, я подожду.
Встретились. Карвонен — в скромной синей блузе, коренастый, улыбчивый. Разумеется, дел невпроворот, но полчаса-час уделить мне он сможет. А чтобы не терять времени напрасно, Тимо вынимает связку ключей, и мы переходим через дорогу к дому, на стене которого — мемориальная доска.
О том, что в конце августа 1917 года Владимиру Ильичу вновь довелось искать убежище от охранки Керенского в Финляндии, известно из книг, написанных и финскими, и советскими авторами. На этот раз Ленин трижды менял в Хельсинки свое местонахождение. Знал я и о том, что надежным убежищем послужила Владимиру Ильичу квартира финского социал-демократа, полицмейстера Густава Ровно. И вот я у дома № 1 по улице Сёрняйстенрантатие, в старом рабочем районе Хельсинки.
Именно здесь и жил Г. Ровно. Был он рабочим, а в полицмейстеры попал так. В апреле 1917 года рабочие организации избрали его начальником милиции Гельсингфорса, как тогда называлась столица Финляндии. А бывший в то время полицмейстером фон Шрадер, узнав о том, что власти под нажимом рабочих утвердили «пролетария» его заместителем, оскорбился и ушел со своего поста. Пришлось рабочему Густаву Ровно возглавить полицию.
— Квартира эта, — объяснял мне Тимо Карвонен, — долгое время сдавалась жильцам. Лишь в 1976 году, откупив ее у владельца и собрав экспонаты, восстанавливающие обстановку, в которой жил Владимир Ильич, мы открыли для осмотра мемориальную комнату. Во второй комнате еще живут квартиранты, но общество «Финляндия — Советский Союз» и Министерство просвещения Финляндии выкупили уже и ее, так что вскоре все это помещение станет Музеем-квартирой Ленина в Хельсинки.
Тимо берет с полки книгу в синем переплете.
— Ваш земляк, профессор Матвей Матвеевич Коронен, написал, считаю, наиболее полный научный труд о пребывании Владимира Ильича в нашей стране. Что касается ленинских мест, их в Финляндии много. Около 30 раз укрывали финны Владимира Ильича от преследователей. Многие его труды написаны здесь, отсюда выехал он в революционный Петроград...
Мы подходим к карте Финляндии с отметками пунктов, в которых бывал Ленин.
— Смотрите, — в руках у Тимо указка, — Торнио, Тампере, Турку, Ханко, Хельсинки, Лахти, Котка... Советую вам поехать в Тампере. Наиболее полное представление даст вам именно тамошний музей Ленина.
...Тампере. Всякий раз, называя этот город Финляндии, мне обязательно хочется прибавить эпитет — рабочий. В парках, сквериках, у ворот заводов и фабрик, наконец, просто на улицах — всюду отлитые из металла или изваянные из камня монументы людей труда: текстильщик, кузнец, рыбаки, обувщик, швея...
Остановите любого прохожего на улице, попросите назвать, чем примечателен город, — вам обязательно назовут Музей Ленина.
«Здесь бывал Ленин» — это надпись на здании рабочего клуба. Не случайно именно в этом помещении открыт музей. Здесь Владимир Ильич выступал в 1905 году на Первой конференции большевистских организаций РСДРП. В этом здании в 1906 году не раз выступал он на исторической Всероссийской конференции большевиков, известной под именем Таммерфорсской.
«Российский пролетариат обеспечит Финляндской республике полную свободу, вплоть до свободы отделения, и именно этим завоюет полное доверие и товарищескую помощь финских рабочих общероссийскому пролетарскому делу...» Это писал В. И. Ленин в марте 1917 года, и через короткое время после Октябрьской революции слова Ильича подкрепились делом.
Я листаю книги записей посетителей. Уже подходит к концу второй десяток томов огромного формата. Автографы металлургов из Швейцарии, бизнесмена из Канады, рыбаков Каспия, делегации молодежи из латиноамериканских стран, космонавтов, железнодорожников из города Лахти и президента Урхо Калева Кекконена...
«Все, что мы увидели здесь, для каждого из нас безмерно дорого, — пишут комсомольцы из Карелии. — Память о посещении Музея Владимира Ильича Ленина мы сохраним навсегда. Выносим глубокую благодарность рабочему классу Финляндии, хранящему страницы жизни об Ильиче».
«Из этого дорогого нам уголка не хочется уходить, — так начинается отзыв делегации рабочих Украины. — Мы уносим в сердце большую благодарность и чувство дружбы к тем простым людям, которые так бережно чтят память великого Человека Земли. Большое вам спасибо!»
А вот запись, под которой стоят подписи более пятидесяти человек. «В день шестидесятилетия Таммерфорсской конференции горячо благодарим наших финских друзей — организаторов Музея Ленина в Тампере, с такой любовью хранящих память о великом вожде пролетариата».
Признательность за добрую память и благодарности, благодарности...
— По мере своих возможностей, — говорит директор музея Пааво Йокела, — мы стремимся принимать самое активное участие в праздновании памятных дат, связанных с именем В. И. Ленина. Ведем поиск документов о пребывании Владимира Ильича в Финляндии. Огромный интерес представляют фотоматериалы и документы, относящиеся к декабрю 1907 года, когда финские рабочие укрывали Ленина от царской охранки. Мы изготовили карту, обозначили на ней маршрут, тут же снимки, иллюстрирующие этапы перехода.
Нам удалось отыскать новый документ, несколько редких фотографий с Таммерфорсской и Гельсингфорсской конференций. Кстати, конференц-зал в Рабочем доме Тампере представляет собой отдельную экспозицию, полностью посвященную теме «Ленин и финны».
Пааво Йокела показал мне издание, вышедшее под таким заголовком. Его автор С. Килпи — при помощи старых коммунистов Финляндии — собрала и обобщила богатейший материал, наглядно показывающий ту огромную роль, которую сыграл В. И. Ленин не только в развитии рабочего движения этой страны, но и в обретении народом Финляндии суверенитета.
Поделиться книгой: