Помоги проекту - поделись книгой:
— Выходит, весь эффект мелиорации лесфонда пожирает буренка лесника?
Андрей Васильевич шутки не принял и обиделся: затронута честь его профессии...
И мне, честно скажу, было не до шуток. Было обидно за тех специалистов, которые видят в природе только ведомственные границы, свои и чужие каналы и поля. Осушенные торфяники соседних колхозов соприкасались с лесфондом, заходили внутрь его. Такое тесное соседство было взаимно полезным и необходимым. Лес надежно укрывал колхозные торфяники от ветров, от паводков, лучше всякого водохранилища выполнял функции накопителя и распределителя влаги в засушливое время. Теперь этот лес осушили, значительного прироста древесины он не даст, поскольку в зрелом возрасте, как установили ученые, деревья плохо переносят осушение — начинают сохнуть, их вырубят. Не встретив зеленой преграды, на поля ворвется ветер — и над торфяниками повиснет черная буря...
Это все надо и можно было предвидеть. Но люди словно забыли, что в природе не существует ни стен, ни границ; течет в земле одна и та же вода, общая для заболоченного леса, для колхозного торфяника; главный виновник заболачивания, она принадлежит всему ландшафту, и осушительный канал должен выполнять общую для всего ландшафта функцию. Значит, строить такой канал надо не отдельно для колхоза и лесхоза, а для всего местного водосбора в целом.
В Витебской области в Дисненском лесхозе осушили более пяти тысяч гектаров лесфонда. Заболоченные участки располагались на возвышениях (верховое болото), на водоразделах, они питали многочисленные ручьи и речки, в том числе Западную Двину. Теперь этих источников не стало... Болото примыкало к гидрологическому заказнику «Ельня», усиливая его водорегулирующую роль. Теперь эта роль отпала... Переувлажненные леса окружали озеро Илово, поддерживая в нем уровень воды. Теперь озеро осталось без поддержки... Нет, не пройдет бесследно для природы осушение этого огромного лесного болота!
Белорусская земля идеальна в том смысле, что вся она может быть окультурена. Нет у нас ни голых скал, ни скованных мерзлотой тундр, ни безжизненных пустынь. Урожаи зерновых в республике за последние годы утроились, достигнув 26 центнеров. Но если говорить об успехах в земледелии республики, то приходится констатировать: достигнуты они в основном благодаря химизации и повышению общей культуры земледелия. Это тем более очевидно, если учесть, что урожаи в 50—60 центнеров передовые хозяйства собирают на старопахотных землях. Осушенные земли, увы, не дают пока того, что хотелось бы от них получить. О том, как повысить продуктивность мелиорированных земель, думают сейчас, и партийные работники, и хозяйственники, и ученые.
Нигде так не заметны перемены, как в родном краю. Я ощущаю себя органической частью его, потому что здесь, в маленькой деревушке Горек, родился и здесь, на тихом зеленом кладбище, слившись с природой, спят мои прародители, спит отец...
Я ходил во второй класс, отцу был тридцать один год (столько сейчас мне), когда односельчане выбрали его своим бригадиром. Он не хотел, знал, как это трудно. Но односельчане его упросили, потому что со старым бригадиром на клочках песчаной пашни, затерянных среди болот и лесных чащоб, не собирали даже пяти центнеров хлеба. Объезжая эти клочки на своей бригадирской повозке с мягким сиденьем, отец часто брал меня с собой. Я помню, как он шагал по полю с двухметровым циркулем, что-то мерил, что-то подсчитывал в ученической тетрадке, покрикивая на нетерпеливого, застоявшегося жеребца. Затем мы ехали на другое поле, дорога была узкой и темной, с обеих сторон густо стояли ольха и лоза, жеребец бежал резво, не тормозя на поворотах. И вот однажды циркуль зацепился за куст и сломался...
Этот циркуль запомнился мне, наверно, потому, что я впервые понял: все, что было вокруг меня, — леса, поля, болота, речку, луга — можно измерить, перевести в метры, гектары, центнеры. Я видел, как хмурился отец, вписывая в тетрадь столбики цифр,— видимо, что-то не нравилось бригадиру в этих лесах и болотах, которые для меня были таинственны, страшны, а потому прекрасны.
Отцовский бригадирский циркуль мгновенно всплыл в памяти, когда совсем недавно я приехал домой, увидел у матери на столе районную газету, а в ней статью о нашей бригаде «Горек» совхоза «Прогресс» Березовского района Брестской области. В статье говорилось, что с пяти центнеров урожайность зерновых в бригаде «Горек» поднялась до тридцати двух (третье место в районе!) и что это явное следствие мелиорации. И я порадовался за своих.
Теперь, когда болота вокруг Горска осушены, стали видны соседние деревни — Соболи, Кошелево, Лука, Быки. Поначалу это было непривычно глазу, но люди быстро приспособились к новым ландшафтам, привыкли копать картошку там, где раньше по пояс в воде косили осоку; вдоль мелиоративных каналов напрямик проложили новые дороги, быстро забыв о дорогах старых...
Много отрадных перемен встречает меня в родных местах. Но если взглянуть на окрестности Горска в целом, как на неделимую совокупность болот, лесов, полей, лугов и подвести все перемены к общему знаменателю, то... Нет, я никак не могу произнести слово «мелиорация», ибо знаю, оно означает улучшение земли. Вокруг же деревни Горек землю в одном месте улучшали, а в другом — портили.
Увлекшись болотами, забыли о старопахотных землях, и они постепенно пришли в негодность. Осушение болот привело к понижению уровня грунтовых вод на прилегающих супесчаных участках; песчинки, не скрепленные влагой, тронулись в путь, стали наступать на лес, на осушенный торфяник, на деревню... Вокруг деревни плотной зеленой подковкой стоял когда-то непролазный лес: ель, береза, осина, лозняк; за лесом начиналось болото. Когда болото осушили, лес начал быстро редеть, сохнуть, затем в него запустили совхозный скот — и вот лес светится насквозь, доживая свои последние дни. Деревня открыта торфяным бурям, в ветреную погоду хозяйки опасаются сушить на улице белье, потому что оно становится черным.
«Почему же так получилось?» — думаю я. Наверно, потому, что специалисты, под руководством которых преображалась земля вокруг Горска, не смотрели на мой родной край как на единое целое. Они видели вокруг Горска или только болото (когда осушали его), или только развеваемые пески (в последнее время их начали засаживать сосной). Специалистам недоставало комплексного подхода к этим землям, мелиорация здесь велась без единого проектного решения, а раз так, то какая же это мелиорация?
Сегодня мелиорация немыслима без комплексного обоснования ее целей и результатов, без учета потребностей всех отраслей народного хозяйства. Само понятие «мелиорация» расширилось, вобрало в себя черты экономической географии, социологии, биологии. Это не мои голословные утверждения, это новейшие положения науки, в которых я нахожу и свои давние интуитивные чувства по отношению к родному краю, меняющемуся на глазах. Эти положения уже легли в основу тщательно разработанного проекта. Я имею в виду «Схему комплексного использования бассейна реки Березины», составленную Белгипроводхозом. В основу «Схемы» положена... вода — ценнейший, ничем не заменимый на планете минерал, без которого не может существовать ни одна отрасль народного хозяйства. «Прежде всего надо навести порядок с водой», — заметил главный инженер «Схемы» Михаил Дмитриевич Волов, рассказывая мне об этой работе. А разве не то же ощущал я, стоя на берегу обмелевшей до критического уровня речки Винец?
Но «Схема» построена не на чувствах — на точном расчете. Берется река со всеми ее притоками, весь водосбор. Подсчитывается, сколько воды несут в себе ручейки, речки, кринички, озера. Подсчитывается, сколько воды необходимо всем, кто живет в водосборе реки, — человеку, зверю, птице, дереву, кустику, травинке, букашке... Мелиорация в бассейне реки Березины тесно увязывается с развитием хозяйства в 29 административных районах, где проживает 22 процента населения республики; плотность там в два раза выше среднереспубликанской. Далее. В бассейне Березины расположен Березинский заповедник, который надо обезопасить от воздействия осушаемых земель; крупные промышленные центры (Минск, Бобруйск, Борисов, Жодино, Светлогорск) требуют много воды, активно влияют на окружающую среду и не могут ритмично развиваться без интенсификации сельскохозяйственного производства. Все это надо было увязать, определить допустимые, не вредные для природы размеры хозяйственной деятельности человека.
«Схема» предусматривает сохранение в естественном состоянии значительных площадей болот и заболоченных лесов — подсчитано что в таком виде они принесут больше пользы, нежели окультуренные. Главный упор сделан на интенсификацию сельскохозяйственного производства, на биологическое обогащение освоенных угодий, на рациональное устройство территории. Все это обеспечит высокий экономический эффект мелиорации.
Да, речки и ручьи не признают никаких границ, вода неделима. Каждая река связана со многими другими реками и символизирует собой неделимость полей и лесов Родины. Сейчас разрабатываются «Схемы» по рекам Припять, Сож, Западная Двина и другим. Вода — кровь земли, а река — артерия, на все четыре стороны света она несет жизнь.
Горный мир вичолов
Шел уже второй час полета, но внизу, за стеклом иллюминатора, проплывала все та же однообразная панорама остроконечных вершин. Похоже, Татевари — Дедушка
Огонь — и его сын Тавесикуа — Отец Солнце — действительно раздробили здесь фантастическую гору. Между вершинами глаз угадывал узкие расселины, и трудно было поверить, что в этом первозданном хаосе столетиями живут таинственные вичолы. Кеннет Вуд не раз бывал в поселениях различных индейских племен в Латинской Америке и считал, что научился понимать жизнь этих людей, затерявшихся в бескрайней сельве. Однако суровый горный мирок вичолов казался настолько непохожим на все виденное им раньше, что в душе Вуда зашевелились сомнения: не слишком ли опрометчиво он взялся написать очерк об этом племени мексиканских индейцев? Удастся ли наладить с ними контакт, как это было, скажем, с яномамо?
Правда, Кеннет Вуд на рынке в Тепике встретил индейца вичола, продававшего небольшие ярко разрисованные куски ткани со стилизованными изображениями людей, фантастических птиц, животных, цветов, солнца и луны. Это были знаменитые неарики, или «говорящие картинки», — рисуночное письмо вичолов. Еще сравнительно недавно индейцы ни за что не соглашались отдавать их иноплеменникам. Для них искусство пиктографического письма было даром богов, который следовало хранить в тайне от непосвященных. Теперь же вичолы, насколько удалось выяснить Вуду, относились к неарикам так же, как и к тканым поясам или бусам из цветной фасоли, изготовляемым мастерицами племени для продажи «людям внизу». Да и груз их самолетика — двутавровые балки для строительства школы — тоже о чем-то говорил. А раз вичолы не избегают контактов с внешним миром и не отвергают современной цивилизации, значит, они должны более или менее терпимо относиться к чужакам.
Но тут самолетик запрыгал по узкой зеленой полоске относительно плоской земли, невесть откуда взявшейся посреди скал и громадных камней. Кеннет Вуд жадно вглядывался в обступившие их зеленовато-серые вершины, увенчанные серебристыми тиарами облаков. Ему подумалось, что эти горы не только защищали вичолов от алчных пришельцев, но и вселяли в индейцев мужество и стойкость, помогавшие больше столетия отражать все попытки испанских конкистадоров покорить их.
Вскоре на дальнем конце «аэродрома» показались три коренастые фигуры. Когда индейцы приблизились, Кеннет разглядел, что это были черноволосые юноши, одетые в широкие белые штаны и рубахи, белые сомбреро из волокон кактуса, ременные сандалии и пестрые пояса с бахромой из красных кисточек.
В трех шагах от самолета вичолы остановились, сняли шляпы и слегка склонили головы. Горделивой манерой держаться они напомнили Вуду средневековых испанских грандов, какими их принято изображать в кино, и он вдруг почувствовал непонятную робость.
img_txt jpg="jpg"
img_txt laquo="laquo" raquo="raquo" в="" вичольские="" его="" заседания="заседания" когда="когда" музыкальное="" на="" под="" проходят="" сан-андре-коамиате="сан-андре-коамиате" собираются="" совет="" сопровождение="" старейшины=""
Часа через два, когда вичолы с помощью Вуда и пилота кончили разгрузку, Рамон сказал Кеннету:
— Вот уж никогда бы не подумал, что они смогут выдержать такой темп.
Журналист смог лишь кивнуть, едва дыша, — с непривычки высота давала себя знать.
Когда самолетик улетел, юноша, которого пилот называл Мигуэлем, сделал приглашающий жест Вуду и, не оборачиваясь, зашагал по петлявшей между скал тропинке.
— Послушай, Мигуэль... — начал было он.
— Меня зовут Матсуа, — прервал его юноша.
— Матсуа?.. Но ведь...
— Для «людей снизу» я — Мигуэль Чиварра. Но мое настоящее имя Матсуа, — повторил индеец. Позднее Кеннет узнал, что по-вичольски так называется широкий браслет из кожи, который носят стрелки из лука, или «человек, заботящийся о других».
— Хорошо, Матсуа. Скажи, куда делись ваши люди из деревни?
— Они ушли в Сан-Хосе. Скоро нужно сажать бобы и маис. Они будут просить у богов дождя. Чтобы выросла хорошая еда, надо много воды...
img_txt jpg="jpg"
img_txt laquo="laquo" raquo="raquo" в="" вичольские="" возрасте="" впервые="впервые" для="" дошкольном="" еще="" за="" из="" истории="" курс="" лука="" мальчиков="" наук="наук" начинается="" обучения="" обязательного="" однако="" парты="" ребята="" с="" сели="" стрельбе=""
Пока они шли к деревне, Матсуа Мигуэль спокойно и обстоятельно рассказывал тейвариси — чужеземцу — о вичольской агротехнике. Рассказ сопровождался громкой зажигательной мамбой: у одного из юношей был транзистор, вполне прилично принимавший Тепик, и он всю дорогу развлекал спутников музыкой и даже приплясывал на ходу.
Давным-давно все вичолы, по словам Матсуа, жили в святой земле, которая называется Вирикута, у подножия высоченной горы. Потом их стало так много, что еды на всех не хватало. Тогда Татевари — Дедушка Огонь, — его жена Бабушка Накаве — Богиня Жизни — вместе со своим сыном Таеесикуа — Отцом Солнцем — раздробили гору, а обломки рассекли быстрыми реками; так получились долины, куда смогли переселиться вичолы. И еще наказали боги, что не должны они селиться все вместе, чтобы не мучил их голод. Поэтому-то вичолы до сих пор живут на одиноких ранчо, иногда на расстоянии нескольких часов ходьбы друг от друга. Лишь там, где реки промыли долины пошире, несколько ранчо образуют киекари — маленькие деревни, такие, как Санта-Клара. Под поля вичолы используют склоны, выжигая на них кустарник. На ровных или относительно пологих участках землю вспахивают деревянными плугами, в которые впрягают пару быков. Крутые склоны обрабатывают вручную, причем каждое кукурузное зерно или фасолину бросают в отдельную лунку, оставленную заостренным посохом. Так же сажают и тыквы. После этого все зависит от дождей: выпадет их много — будет хороший урожай. А вот короткие, пусть и сильные ливни в конце весны и начале лета не сулят ничего хорошего — вода стечет по склонам раньше, чем ее впитает земля.
— В Сан-Хосе соберутся люди из многих-многих ранчо и киекари. Они будут молиться в туки — это вроде как у вас церковь — Бабушке Накаве и Матушке Воде, — закончил Матсуа.
— Но как же боги услышат их? — осторожно спросил Вуд. Ему хотелось выяснить, насколько Матсуа верит в рассказанную легенду.
— Об этом знает только мара-акаме Хиларио.
— А кто такой мара-акаме?
Юноша замялся, пытаясь вспомнить испанское слово:
— Это тот, кто говорит с богами.
— Значит, он колдун, заклинатель?
— Да. И еще он лечит больных и вместе с другими мара-акаме велит людям, что нужно делать. Это они сказали, чтобы у вичолов были школы.
Журналист не поверил своим ушам: индейский знахарь-колдун, ратующий за школьное обучение!
Оказалось, что организовать аудиенцию у мара-акаме проще простого: он остался в киекари Санта-Клара.
— Почему же он не пошел в Сан-Хосе вместе с другими вичолами? — удивился Кеннет.
— Хиларио очень стар, скоро, наверное, сто лет, и поэтому остался охранять священную пещеру.
Вот показалась и сама «деревня» Санта-Клара: несколько сложенных из грубо обтесанных камней хижин с островерхими соломенными крышами, в беспорядке разбросанных на голом пятачке у подошвы горы.
...Ни снаружи, ни внутри дом Хиларио ничем не отличался от других вичольских хижин, которые успел осмотреть Вуд. Такой же плотно утрамбованный земляной пол с обложенным закопченными потрескавшимися камнями очагом посредине; вдоль дальней стены протянулись нары-лежанки из жердей, покрытые вытертыми оленьими шкурами; на вбитых в стены колышках развешана кухонная утварь — ведра, сковорода, несколько кастрюль; в темном углу стояли мешки, видимо, с зерном, на них глиняные горшки и ярко раскрашенные сосуды из тыкв. Ни дымохода, ми окон в доме не было: их заменял широкий просвет между скатом крыши и стенами на высоте чуть ниже человеческого роста.
Мара-акаме оказался крепким жилистым стариком, на морщинистом лице которого молодо поблескивали глаза. И хотя годы ссутулили его широкие плечи, выглядел он, по мнению Вуда, никак не старше шестидесяти. Одет он был так же, как Матсуа. Только рукава и подол свободной блузы-рубахи украшали вышитые красной и синей шерстью фигурки фантастических животных и цветов, да к тулье и полям сомбреро были прикреплены птичьи перья и пушистые помпончики, все время чуть заметно подрагивавшие от движения воздуха.
img_txt jpg="jpg"
img_txt в="" вичола="" вичольских="" волейбол="" известен="" недавно="недавно" он="" подростков="" популярным="" совсем="" среди="" стал="" стать="" стране="" успел="" хотя="хотя"
Когда Вуд и Матсуа вошли в хижину Хиларио, тот, скрестив ноги, сидел у огня и неотрывно смотрел в сжатую ладонями прозрачную призму явно фабричного производства. Юноша предостерегающе поднес палец к губам и прошептал:
— Сейчас мара-акаме нельзя мешать. Он смотрит в волшебное стекло.
Так они простояли, наверное, не меньше получаса. Наконец Хиларио оторвался от созерцания «магической» стекляшки и обратил внимание на гостей. Матсуа выступил вперед и принялся пространно объяснять мара-акаме, зачем пожаловал к нему долговязый тейвариси. Колдун бесстрастно выслушал юношу, а затем мизинцем указал на место по другую сторону очага, как бы приглашая чужеземца устраиваться поудобнее. Во всяком случае Вуд именно так истолковал жест; лишь позднее журналист узнал, что означало это просьбу к Татевари — Дедушке Огню — расстроить любые злые козни, если их замышляет пришелец.
img_txt jpg="jpg"
img_txt быков="" в="" вичолы="" впрягают="" вспахивают="вспахивают" выжигая="" горные="" деревянными="" землю="" и="" используют="" как="" которые="" кустарник="" лет="" на="" назад="назад" них="" относительно="" плугами="плугами" под="под" пологих="" поля="" склоны="склоны" сотни="" участках=""
Вуд спросил Хиларио, что он видел в «волшебном окне».
— Вирикуту, святую землю, где растет хикури, дар богов священный кактус пейот, (1 Пейот, или пейотль, — разновидность кактуса, плоды которого оказывают одурманивающее действие.) — перевел Матсуа. — Сейчас все вичолы в Вирикуте собирают хикури, чтобы завтра боги услышали их вместе с теми, кто будет молиться в Сан-Хосе.
В словах вичольского юноши звучала такая убежденность, что журналист не решился ставить под сомнение чудодейственную силу «волшебного окна».
Секрет «ясновиденья» через месяц, уже перед отъездом, раскрыл Вуду учитель Мариано Перейда в Сан-Андре-Коамиате, административном центре Страны Вичола. Оказывается, совпадение того, что якобы видели в «магическом стекле» мара-акаме, с действительными событиями, происходившими в определенное время на Великом Пейотовом Пути или в святой земле Вирикуте, достигалось довольно просто. У каждого мара-акаме, и уходившего в пустыню, и остававшегося в деревне, имелся тоненький ремешок с узелками, напоминавшими, когда, где и что надлежит делать паломникам на выверенном вековыми традициями пути. И мара-акаме прекрасно знал, когда будут, например, приносить жертву Татевари или совершать обряд поклонения Тавесикуа. Детали же с успехом восполняла фантазия и опыт мара-акаме, не раз ходивших в Вирикуту.
— Только не подумайте, что мара-акаме — обычные шарлатаны, играющие на невежестве индейцев. Иногда, конечно, они идут на обман, как это бывает с «волшебным окном» или тем же кактусом хикури, будто бы дающим вичолам возможность общаться с богами и странствовать по мифической стране духов. В небольших дозах пейот оказывает тонизирующее действие, подобно листьям колы. Если же наесться, что называется, от души, наступает опьянение и начинаются галлюцинации. После этого легко внушить человеку, не разбирающемуся в наркотиках, будто бы его душа отделилась от тела и витала в облаках. И все-таки куда важнее то, что мара-акаме — обычно наиболее уважаемые члены общины вичолов, хранители традиций, а нередко и искусные врачеватели. Не случайно именно из них чаще всего выбираются старейшины во всех пяти вичольских административных районах.
...Но, сидя в доме мара-акаме Хиларио, Кеннет Вуд и не предполагал, что у него состоится разговор с учителем Мариано Перейдой. Пока же его больше интересовала техника «установления устойчивой двусторонней связи с небожителями», и поэтому он задал колдуну довольно каверзный, с его точки зрения, вопрос:
— Скажите, мара-акаме, что нужно, чтобы общаться с богами?
Хиларио ничуть не смутился. Подумав минуту-другую, он разразился пространным монологом. Из него было ясно, что для общения с богами избраннику предстоят долгие годы ученичества у наиболее достойных представителей шаманской профессии, в течение которых много времени уделяется изучению вичольской истории и традиций, лечению болезней, паломничеству к священным для вичолов местам. И конечно же, будущий мара-акаме должен назубок знать все молитвы и религиозные ритуалы, а также подсобные «технические средства», которыми приходится пользоваться в повседневной работе.
Чтобы приезжий тейвариси лучше уяснил, что имеется в виду, мара-акаме стал одну за другой расстегивать висевшие на пояске вязаные цветные сумочки и доставать из них различные «магические предметы». На свет божий появились восковые свечи, за ними осколки зеркала, кусочки горного хрусталя и высушенная голова ястреба, потом запасное «волшебное окно» и, наконец, мувиери — священный жезл, обвитый яркой, разноцветной шерстью, с прикрепленными на конце птичьими перьями. Это, как подчеркнул Хиларио, самая существенная «деталь» для «ясновиденья». Он извлек еще и оленьи рожки, погремушки гремучей змеи и коробочку с каким-то порошком. После этого мара-акаме взял мувиери в правую руку и начал легко и быстро покачивать его до тех пор, пока опавшие перья не поднялись наподобие метельчатой антенны.
— Мара-акаме, а если боги не одобрят строительство школ в стране вичолов? — задал Вуд последний «коварный» вопрос.
Старик задумался надолго:
— Наши боги заботятся о нас: Татевари спасает от стужи, Накаве поит водой наши поля, Тавесикуа оберегает от злых духов. Но у них много всяких дел, они просто не могут уследить за всем. И нет ничего плохого, если и мы, вичолы, и «люди снизу» стараемся сами помочь себе. Раз камни с гор не заваливают дороги, которые строят люди, значит, это угодно богам. Если мара-акаме, которые приходят к нам в горы снизу, умеют своими мувиери отгонять злых духов от наших быков, это тоже угодно богам. И когда в наши киекари придут «живая вода» и «внуки Солнца» (старик колдун явно имел в виду водопровод, питающийся артезианскими скважинами, и электричество, хотя соответствующие проекты, как информировали журналиста в Телике, находятся еще в стадии разработки), — это будет значить, что их прислали вичолам Тавесикуа и Накаве.
И потом, — задумчиво закончил Хиларио, — разве можно остановить ветер? У молодых молодые мысли. Когда они станут старше, им придется решать, как жить вичолам...
Николай Коротеев. Женьшеневая поляна
Вася открыл глаза и увидел: лист ильма мягко и мерно покачивается на расстоянии вытянутой руки от его лица. Темно-зеленый острозубый листок казался выбитым из металла. Он все еще качался, когда на зазубрине его стала созревать капля росы. Вдруг на ней, точно на крошечном телеэкране, появились странно вытянутые по низу полумесяца дальние сопки; посредине же тлела искра нежной розовой зари.
Капля наливалась. Она была уже не полумесяцем, а почти полной луной. По бокам в ней отразились ближние кусты и деревья.
Строгое выдалось утро, студеное. Вася продрог под ватником; бок ощущал волглую сырость земли. Но ногам, обутым в олочи, куда дед насовал шелковистой сухой травы — улы, — было совсем тепло, озябли лишь коленки.
Подниматься не хотелось. В сердце играли тихая радость и покой, который приходит после достижения цели. Нашли-таки они с дедом Серафимом женьшень. Какой-никакой, но нашли. А уж и намаялись они, «обламывая», как говорил старик, крутенькие бока сопок. Уж было к дому повернули, не надеясь на удачу.
Каждый вечер, ложась у костра на полувытертую от долгих ночевок барсучью шкурку, дед, костистый, заросший бородой до глаз, «охохохал» долго и натужно:
— Пропал, совсем пропал корешок, охо-хох... Надо же, три недели, охо-хох-хо, бродим и хоть бы... охо-хох, одни обманки. То те бузина, то кака друга ягода... охо-хох...
— Так ведь реликт... — утешал его Вася. — Древность и редкость.
— Помолчал бы ты, внучок, — сводил кустистые брови старик. — Мы ведь не за деньгами, за здоровьем для твоего брательника старшего пришли. Мог бы таежный лесовик и расщедриться.
...Капля росы, которую Вася потерял на мгновение из виду, шлепнулась ему на щеку. Была она холодна, как льдинка. Вася сел на листвяной пахучей подстилке, и от этого движения утро показалось еще промозглее. Паренек передернул плечами, под ватником, встал на ноги.
И ему открылся мир прекраснее, чем крохотное отражение в капле.
Место, где уже ввечеру они с дедом Серафимом нашли корешок, было на пологом юго-восточном склоне гольца. Отсюда словно распахивался широченный экран в саму тайгу. Каждое дерево, даже далекое, представало само по себе. Стремительно, светлея стволами, вздымались из чащи тополя и серебристые кроны маньчжурского ореха. Кедры, пластая в воздухе свой сквозные вершины, царствовали над всей массой широколистых кленов и ильмов. А на пестрых от разнотравья полянках, словно отгоняя от себя всех, в гордом одиночестве торчали круглые, будто подстриженное, толстоствольные великаны бархатного дерева.
Сон окончательно отлетел. «А корешок мы все-таки нашли, — мелькнула мысль. — Вот он!» И Вася посмотрел на клочок перегноя, очищенного еще вчера от травы. Посреди него поднимался бледный стебель с розетками пятипалых листьев, похожих на растопыренную пятерню человека.
— Смотри-ка, дед, кругом трава, мокрая от росы, а листья женьшеня сухи.
— Так оно и должно быть. Настоящий корешок — не обманка. Не смачивает вода его листьев.
Дед, «охохохая», тоже сел.
— Спозаранку разбудил нас холодок. Ничего — день длиннее будет. К вечеру, может, и выкопаем красавца. Кору с кедра срежем, Лубянку смастерим, мху в нее положим и закроем, как конверт. Займись-ка костром, внучок. Чайком побалуемся — да за дело. А ты глазастый. Я чуть было не прошел мимо ягодок. Мне их из за дудника и не разглядеть.
Вася промолчал, извиняя деду незаслуженные похвалы в свою честь. Если Вася и заметил ярко-алую розетку-венчик, сверкнувшую среди зелени и пестроты прошлогодней опавшей листвы, то, пожалуй, только потому, что дед Серафим сдержал шаг и замер с длинным посохом в руках, посохом, которым он, как и Вася, три долгих недели от света до темноты раздвигал таежную траву, поднимавшуюся выше пояса.
Быстро собрав, валежник, Вася запалил костер. Дым во влажном воздухе был белым, а огонь ленивым. Кора в бледном пламени корежилась нехотя.
— Сначала-то я тебя в охотку взял, — продолжал меж тем приговаривать дед Серафим. — А потом даже пожалел: корня нет, а тебе домой пора. В школу иначе опоздал бы: Слышишь, Васек?
Поделиться книгой: