Помоги проекту - поделись книгой:
На экономической карте Доминиканской Республики практически не существует «белых пятен» для американских монополий. Восточная часть страны полностью находится в руках концерна «Сентрал романо корпорейшн» — филиала многонациональной компании «Галф энд Уэстерн». «Алкоа корпорейшн компани» контролирует южную часть республики, где разрабатывает крупные месторождения бокситов. Компания «Фолконбридж» добывает железоникелевую РУДУ такими интенсивными темпами, что вывела республику на второе место в капиталистическом мире по ее экспорту. На улицах столицы Доминиканской Республики то и дело встречаешь вывески с лексиконом нынешнего «эсперанто» экономической экспансии — «Эссо», «Тексако», «Шелл», «Тоёта». В банковской системе хозяйничают крупнейшие североамериканские банки «Чейз Манхаттан» и «Ферст нэшнл сити». Помимо всего прочего, монополии США имеют здесь крупные капиталовложения в отелях, игорных домах, в пивоваренной промышленности. Поистине «государство в государстве».
На доминиканской земле проходили съемки фильма «Крестный отец-2» (1 «Крестный отец-2» — американский фильм о мафии, снятый режиссером Ф. Копполой после того, как его предыдущий фильм «Крестный отец» обрел кассовый успех. — Прим. ред.). И это не случайно. «Нельзя отделаться от впечатления, — писала «Файнэншл таймс», — что Доминиканская Республика стала «родным домом» для мафии США. Частые деловые визиты лиц, связанных с преступным миром Америки, — неопровержимый факт». Коррупция и взяточничество захлестнули высшие слои доминиканского общества. И хотя президент Балагер заявил как-то, что коррупция «останавливается у его кабинета», американские газеты совсем недавно обвинили его в том, что он ежемесячно брал крупные взятки от некой американской фирмы за обеспечение ей выгодных сделок.
Беззастенчивый грабеж природных и человеческих ресурсов Доминиканской Республики гарантируется иностранным монополиям послушной политикой правительства Балагера. Однако, следуя известной поговорке «доверяй, но проверяй», американцы предпочитают управлять страной не издалека, а на месте. Например, численность сотрудников посольства США в Санто-Доминго едва ли не самая высокая во всей Латинской Америке. Военная миссия, состоящая из тысяч «специалистов», представляет армейскую «консультативную группу», в задачу которой входит обучить доминиканские вооруженные силы и полицию методам подавления народных восстаний. Так называемое «американское управление международного развития» финансирует фашистские террористические группы, состоящие на службе диктатуры. Весь этот репрессивный аппарат готов подавить любое проявление свободомыслия. Политические убийства давно вошли в повседневную практику. Во многих районах Санто-Доминго трудно найти школу, зато обязательно наткнешься на пост жандармерии. Солдаты воспитываются в духе ненависти к народу и социальному прогрессу. В окрестностях Санто-Доминго я видел военную казарму, на стене которой висел плакат: «Помни, что твой враг — коммунизм!»
Горят флаги США...
Политика Хоакина Балагера, несущая доминиканцам постоянные лишения и неуверенность в завтрашнем дне, встречает в стране растущее недовольство. В начале февраля, накануне нашего приезда в Санто-Доминго, вспыхнули крупные волнения среди доминиканского студенчества. Центром выступлений стал древний Автономный университет Санто-Доминго, где студенты провели массовую демонстрацию протеста против решения правительства урезать и без того скудные ассигнования на нужды просвещения. Усиленные подразделения полиции и войск были срочно переброшены в университетский городок, расположенный в жилом квартале города. Военщина устроила погром. Результат: более двадцати студентов тяжело ранены, свыше ста — арестованы. Волнения перекинулись на другие учебные заведения...
С участником этих событий — Гарсия Каминеро, членом Федерации доминиканских студентов — я встретился на улице, прилегающей к кампусу. Специальный отряд молодежи, созданный студентами Автономного университета, убирал следы полицейского погрома: на мостовой валялись разорванные плакаты и лозунги, обрывки книг, клочья одежды, камни, стекла.
— То, что вы видите, — сказал Гарсия, — лишь отдаленно напоминает картину тех событий. Балагеровская охранка совершила настоящий разбойнический налет. Однако на языке военщины это называется всего лишь «идеологической чисткой». Они перевернули буквально все аудитории и подсобные помещения, изъяли и уничтожили портреты Маркса, Ленина, сожгли книги. Ничего не скажешь, Балагер достойный преемник диктатора Трухильо и его кумира Гитлера.
Мы подошли к зданию университета. У входа прогуливался здоровенный полицейский, Он взглянул на нас и, продолжая поигрывать дубинкой, прислонился к железным копьям ворот.
— Хотя занятия в университете уже возобновились, полиция все еще продолжает следить за студентами, — пояснил Гарсия. — Как раз на этом месте, где мы сейчас находимся, в те дни стояли бронемашины, а чуть дальше, у лестницы, — десятки полицейских и солдат, которые стреляли без предупреждения, если кто-нибудь осмеливался подойти к зданию.
— Когда военщина «на неопределенное время» запретила занятия, — продолжал мой собеседник, — наша федерация вторично организовала демонстрацию протеста. В ответ каратели пустили в ход дубинки и гранаты со слезоточивым газом. Вновь прогремели выстрелы. Многих моих товарищей арестовали, обвинив, как водится, в «нарушении общественного порядка» и «идеологическом экстремизме». Но мы не прекращаем своей борьбы.
И знаем, что в ней мы не одиноки... Я расстался с Гарсия Каминеро на набережной Санто-Доминго, но его слова не раз вспоминал в Москве. Несмотря на жестокие полицейские расправы, борьба доминиканского народа за подлинную демократию и экономическую независимость продолжается по сей день.
24 апреля все телетайпы мировых информационных агентств разнесла весть о новых событиях в Санто-Доминго. Во многих районах столицы прошли манифестации протеста против засилья американских монополий в республике. Выступления были приурочены к двенадцатой годовщине вторжения американских оккупационных войск в страну. Сотни рабочих, батраков, студентов и представителей интеллигенции вышли на улицы Санто-Доминго, чтобы сказать «нет» антинародной политике Балагера. У здания американского посольства члены Федерации доминиканских студентов публично сожгли два американских флага. И я не сомневаюсь в том, что в рядах демонстрантов был и мой знакомый — Гарсия Каминеро.
...Санто-Доминго мы покидали, когда вдали уже зажигались огни отелей и ресторанов, вспыхивала разноцветная реклама. Отодвинувшись чуть дальше, город, закутанный в сумерки, превратился в яркое пятно на темных горных склонах.
— Не кажется ли вам, что огни Санто-Доминго можно сравнить со звуками Сирены? — неожиданно спросил меня стоявший рядом на шлюпочной палубе Александр Гриес, голландский инженер, совершавший на нашем судне кругосветное путешествие.
Я удивился столь неожиданному сравнению.
— Откровенно скажу: то, что я видел здесь, трудно назвать райским местом для отдыха, — добавил Гриес. — Это скорее ад с приукрашенным фасадом.
Таким и запомнился мне Санто-Доминго: ярким пятном в ночи, огнями Сирены.
Шебеке
Высокую стену Дворца ширваншахов в Баку солнце одолевает уже поздним утром. И на сотнях каменных плит, выставленных во внутреннем дворе, проступают загадочные узоры-письмена.
В бороздках залегают глубокие черные тени, а выпуклые поверхности твердого светлого апшеронского известняка, преградив путь солнечным лучам, становятся такими яркими, что глазам больно смотреть. Эти сотни страниц каменной книги — так называемые «Баиловские камни» — извлечены археологами со дна Бакинской бухты, и ученые пытаются разгадать их смысл.
Пестрая толпа туристов обтекает невысокого черноволосого человека, неподвижно стоящего у каменных плит, и он остается один. Он всегда приходит сюда, когда приезжает в Баку из родного Шеки, и подолгу всматривается в таинственные узоры. Эти рельефные буквы манят его к себе, дразнят отточенной четкостью и изяществом линий, будят желание прочитать мысли древнего мастера, выбитые в камне.
Он знает, что уста, как почтительно называют в Азербайджане людей, достигших вершин мастерства, умели скрывать от непосвященного смысл своих узоров. Человек поднимает глаза от «Баиловских камней», и его взгляд скользит по каменному кружеву богатого портала усыпальницы ширваншахов — «Тюрбе».
«Величайший султан, великий ширваншах... защита религии Халил-Улла I приказал выстроить эту светлую усыпальницу для своей матери и сына в восемьсот тридцать девятом году (1435—1436 гг.)», — выбито над входным проемом. Вершину портала венчает надпись из Корана, прославляющая аллаха. И по всей плоскости тончайшая вязь каменного орнамента, выполненная гениальным художником. Но кто он? Этого не знали долгие годы. И только в 1945 году — при изучении памятника — к одному из медальонов, украшающих портал, приставили зеркало, и в нем сквозь сложнейший декор проступило имя строителя-архитектора: ме"мара Али. При последующем тщательном исследовании орнамента выяснилось, что имя уста высечено двадцать четыре раза, причем и в зеркальном и в прямом исполнениях. Высечено над словами ширваншаха — дерзость неслыханная! — и чуть ниже имени аллаха: Али рисковал жизнью, но получил бессмертие.
Солнце печет все сильнее, от жары уже не спасает и дующий с Каспия ветер, но человек не уходит, словно надеясь, что тайна книги вот-вот откроется ему, Ашрафу Расулову из города Шеки...
— Салам алейкум, уста Ашраф! — говорю я. — Оставьте прочтение этих узоров кому-нибудь еще, разве мало того, что вы сделали? Ведь открыть заново шебеке было ненамного легче...
— Алейкум салам! — откликается мастер. — Шебеке, говоришь? Но ведь именно эта каменная книга пробудила во мне желание испытать свои силы... Нас было семеро, когда мы взялись за дело. Шестеро отстали в пути, и лишь мне выпала радость познать секреты старинного искусства. Но о них мы поговорим с тобой не здесь, для этого нужно быть в Шеки...
Ашраф произносит «шебеке» с ударением на последнем слоге, и я, всегда верный привычке искать внутреннюю связь между новым словом и предметом, которое оно обозначает, пытаюсь уловить в нем что-нибудь от прекрасных узорчатых решеток, ярких витражей, украшающих окна, двери, стены старинных зданий. Но не могу. Пока не могу.
...Ночь езды на автобусе разделяет Баку и маленький горный Шеки. Городок показался мне двухцветным: густая зелень деревьев, травяных склонов и темно-красный черепичный ковер крыш. Двухэтажные дома из местного серого камня и кирпича, сплетенных в узор, множество крошечных мастерских, откуда доносится стук молотков, звон металла; из открытых дверей тянет ароматом чая и кисловатым запахом чорека — только что- выпеченного хлеба. Каждое хозяйство — двор, несколько жилых и подсобных построек, обнесенных высоким забором, — выглядит миниатюрной крепостью. Ощущение древности усиливается, когда карабкаешься по мощенной булыжником зигзагообразной улочке длиной всего метров тридцать, а шириной в метр, и каменные карнизы почти смыкаются над твоей головой.
Последний крутой подъем к арке крепостных ворот — и я попадаю в средневековую цитадель. Здесь находится мастерская Ашрафа Расулова. Он встречает меня широкой улыбкой. В руках у него длинные деревянные рейки и маленькие стальные инструменты, отполированные до блеска годами соприкосновения с руками мастера.
— Разве уста не имеет права на отдых в субботу?
— Суббота, говоришь? Ай балам! Нет у меня суббот, воскресений, понедельников, вторников — кончились двадцать лет назад. Есть только день, когда можно работать, и ночь, отнимающая время... Видишь эту дверь из дворца шекинских ханов? Восстановил я ее недавно, восемь месяцев не отходил... До последнего момента не знал, все ли правильно сделал, все ли рассчитал, предусмотрел. Вроде бы и невелика дверца, меньше человека, а в ней на одном квадратном метре четырнадцать тысяч деревянных деталей! И все вырезаны вручную; между детальками цветные стекла, и все это держаться должно само собой: ни гвоздей, ни клея я не применяю, как в старину. Пока последнее стеклышко не вставишь, не знаешь, будет ли жить шебеке. На миллиметр где-то ошибся — все, рассыплется. А должно быть сделано крепко — не на один век! Много сортов дерева испробовал — подошли только два: бук и чинара. Древесина у них твердая и вязкая в то же время, не крошится, как дуб, при тонкой резьбе. А вот секрета стекла старого пока не знаю. Вроде бы тоже красный цвет у стекла, что с Брянского завода получаю, а все-таки такой глубины и силы, как у древнего, нет...
Пять лет изучал я искусство шебеке, прежде чем первую работу сделал. Каждому новому узору новый подход надо, а сколько шебеке, столько и узоров. В одном только ханском дворце их шестнадцать видов. Когда задумываешь новую работу, все приходится делать самому: создавать рисунок будущего орнамента, подбирать цвет стекол, размер и масштаб шебеке в зависимости от окружения. Затем на листе ватмана делаю «разбивку», то есть рисую макет в натуральную величину, вычисляю все детали. Потом работа по дереву. Готовлю каркас, вырезаю все элементы конструкции — вот, посмотри, ящик стоит с полукружиями — в мизинец толщиной. Их тысячи нужны, да не простых, двойных — с пазами для стекол. Пока все это вырезаю, неспокойно очень на душе, чем дальше, волнение растет. Когда сборку начинаю, работа много легче, почти отдых...
Попросили меня как-то научить ремеслу столяра из Дербента, чтобы он шебеке во дворце в городе реставрировать смог. Приехал, посмотрел на мою работу, махнул рукой — и домой. Это, говорит, дело адское, немыслимое. Пришлось мне самому шебеке в Дербенте делать, да и не только там, еще в Хачмасе, в Баку для музеев имени Низами и прикладного искусства, а потом для Ленинградского этнографического и Британского музеев... А вот эти шебеке я для Москвы готовлю. В ресторане «Баку» их увидишь...
Много рассказывал мне Ашраф о шебеке. Самые ранние шебеке — тогда их делали еще из камня — найдены в Азербайджане археологами, они датируются XII—XIII веками. Ажурные каменные решетки были и во дворцах, и в простых жилых домах, банях, мечетях. И как Крутицкий теремок в Москве стал венцом искусства русского изразца, так для шебеке апофеозом стал дворец шекинских ханов, построенный в 1784—1804 годах при хане Мамед Гасане и расписанный искусными художниками — Гамбаром Карабаги, Али Кули и Курбаном Али из Шемахи.
От мастерской Ашрафа до дворца — сотня шагов и несколько ступенек с улицы во внутренний двор. Дворец невелик, он весь как дивный резной ларец. Стены изукрашены цветной резьбой по гяже — алебастру, резные проемы узорно выложены кусочками зеркал, окна убраны цветными решетками витражей — знаменитыми шекинскими шебеке.
Через открытое окно виден дворцовый двор: беседка, зелень, цветочная клумба, большая черная пушка и гигантская, в несколько охватов, чинара, посаженная тогда же, когда закладывали дворец. Неожиданно по листьям чинары застучали крупные капли дождя, на улице посерело и помрачнело. Я опустил на окна шебеке, мягко скользнувшие вниз по полозьям, и непогода осталась снаружи. А сюда, во дворец, отгороженный от нее прозрачным радужным ковром, в затемненные, сплошь в орнаменте комнаты, полились с улицы разноцветные воздушные струи, и я вспомнил слова Ашрафа: «Устал если, к шебеке прихожу. Они успокаивают и снимают усталость». Мне кажется, что я попал в сказку
«Тысячи и одной ночи» и слышу щебетание птиц, шелест шелков, чей-то усыпляющий шепот.
Щебетание, шелест, шепот, шебеке... Вот оно, родство слова с предметом.
Я возвращаюсь к Ашрафу Расулову. Возле него ребятня. В руках у них лобзики, фанерки.
— Мои ученики. Шебеке дает мне счастье, но разве может быть оно полным, если владеешь им один? Хочу передать им то, что умею. Занимается у меня двенадцать ребят, два раза в неделю. Жаль, что такое жизнерадостное искусство забыто в новых домах. Вот им его и восстанавливать...
Среди учеников Ашрафа — его семнадцатилетний сын Тофик. Мне верится, что, когда я приеду в Шеки через несколько лет, смогу сказать сыну Расулова: «Салам алейкум, уста, сын уста Ашрафа!»
Розы великой пустыни
Утром встречаемся с руководителем группы Голубевым. Его «газик» уже стоит у подъезда гостиницы. Через полчаса в мэрии начнется производственное совещание, в котором ему предстоит участвовать. По дороге он вводит меня в курс их работы:
— Наш контракт касается многих северосахарских поселений. Почти все скважины, введенные в действие раньше, питаются водой из верхнего слоя, то есть их глубина не превышает 200 метров. Мы же бурим, как правило, до 1000—1500 метров, ориентируемся на то, чтобы эти колодцы служили долгие годы.
В каменном царстве Ахаггара
В оазисе Эль-Голеа, где мы остановились на ночевку, знакомимся с четырьмя путешественниками, которые, как и мы, направляются в Таманрассет на предусмотрительно взятом напрокат вездеходе «лендровер». «Экспедиция» состоит из двух молодых супружеских пар. Старший, немец Гюнтер из ГДР со своей женой Эльзой, высадился в Танжере и проехал изрядную часть Северной Африки. Вторая чета — болгары Георгий и Маргарита — присоединилась к ним в Алжире, чтобы вместе штурмовать Ахаггар.
На далекие сахарские горы ведет «наступление» настоящая интернациональная команда!
На сахарской дороге обычно мало машин, и мы уже привыкли к одиночеству. Но, проехав километров двести, повстречали грузовик, затем другой, а дальше такие встречи все учащались. Разгадка пришла километров через пятнадцать, когда показался палаточный городок с дорожными машинами. Здесь мы настигли алжирских строителей транссахарской «дороги жизни».
В лагере дорожников дневной перерыв: работы здесь ведутся ранним утром, по вечерам и нередко ночью. Рабочие, вышедшие из палаток, с любопытством посматривают в нашу сторону. Останавливаемся.
— Куда едете? — спрашивает парень в солдатской гимнастерке.
— В Таманрассет.
Собравшиеся с недоверием смотрят на мой «пежо», цвет которого нельзя уже определить из-за толстого слоя пыли, одевшего машину.
— Советую присоединиться ко мне, — вступает в разговор алжирец чуть постарше, как выясняется, бригадир Рабах. — «Лендровер» пройдет, а на вашем «пежо» обязательно застрянете. Перегружайтесь лучше в мой «газик»...
Наши новые друзья поддерживают предложение бригадира. Мы быстро перетаскиваем вещи, продукты и воду в «газик», и обе машины трогаются. По моим расчетам, предстояло проехать около пятисот километров.
Ночь застает нас где-то на полпути к столице Ахаггарских гор. Придется ночевать прямо в пустыне, ибо ехать в темноте нельзя: повсюду острые камни, можно пропороть шину. Рабах велит нам собрать валежник, чтобы вскипятить на костре чай. Дело это оказалось нам явно не по плечу: с грехом пополам за полчаса мы нашли в окрестностях лишь несколько сухих веток. Рабах иронически окидывает взглядом жалкую «добычу» и сам отправляется в темноту. Минут через пятнадцать он возвращается с охапкой хвороста. Весело затрещал костер, на котором вскоре запел маленький чайник. Натянув шерстяные свитеры, выпили по чашке крепкого чая и разошлись по машинам. Спали, пристроившись прямо на багаже.
Рабах поднял нас, едва забрезжил рассвет. Было нестерпимо холодно, и даже не верилось, что днем нам придется жариться в раскаленном пекле каменного хаоса.
Ахаггарские горы таят в себе много загадок. Так, среди потрескавшихся от вечного зноя пород вдруг обнаруживаются словно бы отполированные плиты гранита, по поверхности которых разбегаются голубые, белые, зеленые прожилки. Или случается, что путешественник возвращается к месту, где недавно был, и в недоумении останавливается: уж не заблудился ли он? На месте иссохшей впадины расстилается зеленый луг, покрытый травой и яркими цветами. Мираж? Вовсе нет. Вот и пучок зелени в руках, а рядом верблюд жадно поедает траву. Вот тебе и мертвое испепеленное беспощадным солнцем царство!
Объясняются такие метаморфозы капризным характером пустыни. Если зацвел уэд — значит где-то выше выпал обильный дождь и паводок разлился по старому руслу. Такой неожиданно возникший луг сахарцы называют «ашебом». Но недолог этот праздник цветов и трав в океане мертвых камней. Через несколько дней трава пожухнет, если до этого ее не съедят козы и верблюды. И снова по раскаленной почве зазмеятся трещины.
Кстати, поразительно быстро узнает о появлении зелени обитающая в горах живность. Через день-два у заполненных водой впадин опускаются голуби и даже утки! Откуда, как они получили весть о воде и корме? Попробуй разузнай, как действует местный «телеграф»!
...На второй день к вечеру мы наконец выехали к краю плоскодонной долины, где раскинулась столица Ахаггарских гор, Таманрассет, необычный город в стране прирожденных кочевников.
Идея постоянного поселения чужда самой природе ахаггарских жителей. И Таманрассет возник под влиянием внешних причин, главным образом из-за стремления французской колониальной администрации создать в этой части Сахары свои органы власти, чтобы контролировать жизнь кочевых племен. В двадцатые годы в долине жили от силы человек сорок-пятьдесят. Зато сюда частенько наведывались различные миссии, преимущественно военные. Здесь постоянно были расквартированы воинские части, потому что племена туарегов не признавали чужеземной власти и вести с ними переговоры колонизаторы могли, лишь имея за спиной внушительную военную силу.
Постепенно Таманрассет разрастался, и сейчас его население превысило... две тысячи человек. Многие читатели, вероятно, удивятся: всего две тысячи? Какой же это город! Надо побывать в той части Сахары, чтобы понять, что такое две тысячи для этого заброшенного уголка, величайшей в мире пустыни, где существование каждого человека — никогда не прекращающееся сражение с природой.
Одноэтажные строения ахаггарского оазиса будто расплющились под прессом солнечных лучей. Таманрассет начали строить колонизаторы, и на первых порах он был словно бы вызовом традициям коренного населения Ахаггара.
И все-таки город не стал врагом туарегов. Когда ушли в прошлое времена колониального правления, пала и незримая стена, отделявшая пустыню туарегов от Таманрассета. Он стал частью Ахаггара. Поэтому палатки кочевников из козьих или буйволиных шкур здесь соседствуют с плосковерхими, одноэтажными домами, сложенными из туба — красноватого необожженного кирпича из глины, взятой в карьерах на окраине городка.
По Таманрассету рассыпалась реденькая сетка деревьев, среди них самые заметные — пальмы. Вдоль главной улицы, которая оживает только ранним утром, когда солнце показывается над краем долины или сразу после его захода, растут кряжистые акации тальха и кусты тамариска. Улица вместила в себя все магазины столицы да и, пожалуй, всего края, поскольку равного Таманрассету поселения не сыщешь на сотни километров вокруг.
Единственную гостиницу найти не представляло большого труда: ее стилизованные под старину зубчатые стены сразу же бросаются в глаза. Называется она в честь легендарной прародительницы туарегов — «Тин Хинан». В ней мы и остановились, посмеявшись, что ничего более «туарегского» в Таманрассете не встретили.
Первыми жителями, которых мы увидели утром в ахаггарской столице, были несколько каменщиков на строительстве дома по соседству с «Тин Хинан» — все темнокожие, явно африканского происхождения. Настоящие же туареги светлокожие. Кстати, именно это больше всего интригует ученых. Как могли белолицые люди появиться в глубинах Сахары? Многие исследователи считают, что туареги — потомки вторгшихся в пустыню в XII веке до нашей эры гарамантов, прозванных «морскими людьми». Утверждают, что именно они основали «где-то в этих местах» знаменитую Атлантиду. Никто еще не доказал, что исчезнувшая цивилизация существовала в Сахаре, но нет и доказательств того, что Атлантида находилась в Средиземноморье или иной части света.
— А где можно увидеть настоящего туарега? — спросил Георгий у дежурного по гостинице.
— О, туарегов вы увидите только в пустыне, в Таманрассет они нечасто заглядывают, — утешил нас дежурный.
В гостях у туарегов
Насколько отличается один район Сахары от другого, настолько разнятся и населяющие их племена. Жители долины Мзаба, дальние соседи туарегов, например, извечно стремились к миру и покою, чтобы неспешно наслаждаться жизнью в зелени оазисов. Туареги же, напротив, видели смысл жизни в вольном кочевье среди черных скал. Познакомившись с ними поближе, я понял, что в их характере немало превосходных черт, говорящих о благородстве и мужестве людей, не испугавшихся жестокой Сахары.
До вторжения в эти области арабских завоевателей над всем Ахаггаром властвовало туарегское племя именан. Столкновения с арабами привели к расколу среди сахарских племен. К XVII веку произошел окончательный раздел территории центральной части Сахары:, возникли группы племен Ахаггара, Аира и Ифораса, каждая из которых имела свою территорию.
До наших дней по традиции, которой беспрекословно следует все население Ахаггара, на верхней ступени местной иерархии стоят потомки «благородных» племен, составляющих своего рода конфедерацию. Вначале в нее входили четыре племени: кель-рела, тайток, икадейн и теджее-мелет. Два последних племени уже давно не играют заметной роли в политической жизни, поскольку в свое время отказались от обета не смешиваться с африканскими народностями и не переходить к оседлости.
Власть до некоторых пор делили между собой кель-рела и тайток. Между ними вспыхивали постоянные конфликты. Но когда ахаггарским жителям угрожал внешний враг, сахарцы сообща выступали в защиту своего суверенитета, забывая о раздорах. Так, объединенные войска туарегов нанесли жестокое поражение французскому колониальному корпусу в феврале 1881 года. Лишь с большим трудом оккупантам удалось захватить опорные пункты в Ахаггаре, но полностью подчинить племена своей власти они так и не сумели.
Правда, позднее вожди тайток решили договориться с захватчиками, чтобы таким путем взять верх над кель-рела. Тогда защитники свободы Ахаггара повернули свое оружие против отступников. Междоусобный конфликт завершился через несколько лет уходом тайток в суданские степи: изменники были наказаны вечным изгнанием.
Сегодня, как и сотни лет назад, туарегское племя возглавляет избранный пожизненно вождь — аменокаль, самый достойный из воинов, который должен происходить из аристократического рода. По закону предков ему принадлежит вся земля, по которой кочует племя. От него зависит, как распорядиться пастбищами, в каком направлении будет двигаться кочевье.
Сахарское общество издревле разделено на своеобразные касты. «Самые благородные» туареги, иначе называемые ихаггаренами, составляют высшую, наиболее привилегированную прослойку.
Это прирожденные воины, которые, если верить слухам, ни днем ни ночью не расстаются с мечом и не снимают традиционного одеяния, по которому издали можно отличить туарега от любого другого сахарца. Говорят также, что знатные туареги очень богаты. Их сокровища будто бы были накоплены еще в ту эпоху, когда эти племена занимались «раззией» — разбоем на караванных тропах и налетами на соседей, таких же, как они, кочевников, да к тому же взимали немалую дань, пропуская через свои владения торговые караваны.
Вассалы «благородных» кочевников именуются имрадами и входят в те же племена. Их традиционные занятия — пасти скот, водить караваны и в случае военных действий формировать вспомогательное войско, когда ихаг-гаренам не хватает собственных сил, чтобы одолеть врага. Причем у имрадов есть свой предводитель — амрар, который входит в совет аменокаля. «Благородные» определяют имрадам границы, в которых те имеют право пасти скот. Покидать эти земли вассалам строго запрещено. В знак признания своей зависимости они регулярно выплачивают своеобразный оброк — тиуссе. Деньги и драгоценности не интересуют аменокаля, да и нет их у бедных скотоводов. Дань обычно взимается натурой — козами, овцами, верблюдами, шкурами животных или же продуктами.
Сколько же ихаггаренов находится под властью аменокаля?
Когда я интересовался этим вопросом у своих таманрассетских знакомых, те разводили руками: а кто их, мол, знает.
Но мы все-таки получили ответ. И произошло это... в шатре самого аменокаля, который на третий день нашего пребывания в Таманрассете оказался в этом районе.
Как выяснилось, вождь туарегов проводит регулярные консультации с властями таманрассетской вилайи и входит в высший совет края. Зовут аменокаля Бей Аг Акамук.
Встретиться с ним помог наш гид Аг Амайяз — единственный проводник на всю округу. Когда он представлялся нам в холле гостиницы в первый вечер, то с гордостью заявил, что является родственником аменокаля. Мы уже забыли о его замечании, когда узнали о прибытии в Таманрассет вождя «благородных» туарегов. Но Гюнтер, который ко всему присматривался и прислушивался с особым вниманием, тут же схватил меня за руку.
— Мы должны попасть к аменокалю с помощью Аг Амайяза. Он же его родственник!
Я, честно сказать, не ожидал, что наши надежды сбудутся. Мы напомнили гиду о его словах и попросили устроить аудиенцию. Тот неожиданно согласился. И на следующее утро явился в гостиницу со своим братом. Так мы увидели впервые высокого, уже немолодого туарега в полном традиционном облачении.
Наряд его состоял из широких штанов, стянутых поясом, особого покроя сахароких сандалий «иагтимен» с широкой подошвой и верхней накидки — «эресуи». Она всегда одного и того же темно-голубого цвета, и из-за этого путешественники давно окрестили туарегов «голубыми людьми».
Поделиться книгой: