Помоги проекту - поделись книгой:
Удивительно, как в подобных условиях удавалось ему работать, вести подробные записи в «путнике», зарисовывать увиденное!
Где-то на полдороге от Солуня к Афону Василий утомился и вынужден был отстать от спутников. Незнакомая местность, каменистые горные тропы, белеющие в сумерках среди жестких зарослей кустарника. Наконец, ночь. Неожиданные шорохи в древесных кущах, впереди, сзади, слева и справа, унылый волчий вой, беспредельный мрак в глазах и мрак на душе. Вдруг Барский понял, что идти дальше незачем, потому что все равно никуда он уже не выйдет, и вот подступила гибель. Такой потерянности он никогда еще не переживал. Он остановился и заплакал, как ребенок. И так стоял в отчаянии всю бесконечную ночь.
На рассвете он услышал человеческие голоса, и на поляне к нему подошли два вооруженных человека. Барский попросил показать дорогу до ближайшего монастыря. Незнакомцы рассмеялись, потребовали денег за услугу, а когда он протянул монету, не на шутку оскорбились и полезли ощупывать безропотного странника — где у него остальные деньги. Больше денег не нашли, а дорога? Дороги они никакой не знают, пусть сам ищет...
Кажется, несчастья должны были оцепенить душу, свести всю работу мысли лишь к ожиданию новых зол. А он идет с места на место, от обители к обители, от города к городу, с одного материка на другой: Афон, Родос, Кипр, Яффа, Иерусалим, снова Кипр, Каир, Синай, Дамаск, Антиохия, еще Иерусалим, Триполи, Патмос, Харан, Константинополь, опять Афон, Афины... Кажется, не ходит, а летает, и видит все свежим, умытым взором, и записывает впечатления свои живой возвышенной прозой.
Когда в 1747 году, после двадцатичетырехлетнего странствования Василий Григорович-Барский, «ни жив, ни мертв» добрел к подножию киевских гор, его багаж был, пожалуй, не тяжелее, чем тот, с которым он некогда покидал родной город. Истинный путник, считал Барский, путешествует «не для собирания имений». В паломнической его суме были туго упакованы тетрадки, сплошь исписанные мелким, слегка корявым почерком, да около полутора сотен рисунков. Вероятно, брат Василия, известный киевский зодчий, не нашел тогда в этих листах мастерской твердости руки, умелого владения перспективой. Но сегодня рисунки Барского милы нам какой-то по-детски наивной свежестью. Он любил то, что изображал.
Что же еще приобрел паломник за десятилетия своего труда, кроме записей и рисунков, кроме знания греческого, который он собирался теперь преподавать в стенах родной академии, наконец, кроме той поразительной силы, которую воспитали в нем встречи с многочисленными лишениями? Да, пожалуй, скажут — ничего не приобрел. А здоровье еще и растерял безвозвратно. Через месяц по возвращении домой его хоронили...
Впрочем, здесь рано еще ставить точку. Стали историей литературы русские «хождения», анахронизмом стали и сами многомесячные, а то и многолетние пешие странствования с посохом и сумой, с пальмовой ветвью в руке. Но может ли умереть в отдельном человеке, обветшать в целом человечестве этот побудительный зов: в путь...
Этот порыв может менять формы своего воплощения. Но по сути своей он неизменен.
...Где-то в толпе студентов, провожавших Василия Барского в последний путь, стоял молодой еще тогда Григорий Сковорода. Может быть, именно судьба паломника вдохновила его через три года отправиться в дальнюю дорогу по городам Европы. Это странничество тоже ведь растянулось на всю жизнь, хотя и стало совсем особым. Сковорода-философ не только ходил по земле, чужой и своей, он прежде всего бесстрашно путешествовал в областях духа, в поисках идеи, достойной служить светочем для тысяч и тысяч людей.
А Велимир Хлебников, поэт и странник, который мечтал побывать в Индии и которого в Иране называли персы почтительно «урус дервиш»! Дойти до индийских «священных рощ» ему так и не довелось, но мыслью, поэтическим воображением он умел быть везде — и на берегу Ганга, «где темные люди — деревья ума», и у «желтого Нила», и в ином уже историческом пространстве — среди обитателей таинственной Атлантиды... А Пришвин, Арсеньев, Соколов-Микитов... В их книгах по-новому заявляет о себе все та же паломническая неутомимость, зоркость, внимательность.
...Они действительно все время шли и идут — во все времена. Иногда их было больше, иногда совсем мало, но не было, наверное, такого часа, когда хотя бы один из них не находился в пути.Так что шествие это непрекратимо в мире.
Пеленги пересекаются над островами
В тот год ледовая обстановка в морях Арктики не благоприятствовала плаванию. Тяжелые паковые льды Таймырского и Айонского массивов, перед которыми бессильно остановились самые мощные ледоколы, разорвали караваны судов на отдельные группы. Корабли кричали о помощи. Казалось, весь эфир был пронизан этими криками. Моряки требовали точных карт состояния трассы. Самолеты сутками висели над льдами, выслеживая и изучая ход льдов, помогая судам вырваться из ледового плена. Но задача состояла не только в том, чтобы вырваться. Надо было довести караваны до цели.
В штабе ледовой проводки судов собрался совет. Это были капитаны ледоколов, гидрологи, летчики и штурманы самолетов ледовой разведки, синоптики. Решение короткое. Разведать и изучить истоки и резервы ледяных массивов, заблокировавших трассы, выяснить слабые места и форсировать проводку караванов через них.
...Монотонное гудение звездообразных моторов летающей лодки СССР-Н-489 убаюкивало. Сказались последние многочасовые полеты, когда изо дня в день мы метались от корабля к кораблю на бреющих полетах, выматывающих не только душу, но и опровергающих все наставления по безопасности полетов, когда вершины торосов мелькали выше самолетов и только зов кораблей о помощи заставлял нас забывать об опасности.
— Полет рассчитан на двадцать один час тридцать минут!
— Счастливой вахты! («И спокойной, — подумал я. — Пока погода отличная, высота безопасная, но где-то там у восемьдесят восьмой параллели — циклон...»)
Так нарисовали на карте погоды синоптики. Оправдается ли их прогноз? Для качественной ледовой разведки в открытом океане нам нужна видимость не менее 4 километров и высота облачности не ниже 100—150 метров. Но, увы, океан есть океан! Как часто мы довольствовались высотой 25 метров и видимостью хотя бы под собой. Туманы, бесконечные туманы — это летняя Арктика. При такой погоде ледовая разведка особенно сложна у берегов материка и островов. Разведка же в океане, где нет ни островов, ни высоких айсбергов, по сравнению с береговой кажется настоящим отдыхом!
Мы шли на высоте 600 метров. Внизу лежал закованный в лед океан, испещренный черными молниями разводьев. Определив снос и путевую скорость, я ввел поправки по дистанционному управлению на путевые приборы пилотов и вошел в рубку.
Слева, в глубоком кожаном кресле, заложив пальцем книгу, недвижно сидел Иван Иванович Черевичный, отрешенный, весь ушедший в себя. А справа на меня озорно сверкнул глазами второй пилот Алексей Каш и, кивнув на командира, сказал: «С Омаром Хайямом беседует! Ему Ледовитый океан, что чайхана, гурий огневых лишь не хватает!»
Александр Трешников, Павел Гордиенко и Николай Волков — самые опытные гидрологи Арктики — склонились над картой...
Тяжелые, мрачные облака стали прижимать самолет все ниже и ниже к поверхности льда. Косые линии мокрого снега с клочьями промозглого тумана охватили машину, покрывая ее тонкой корочкой глянцевого льда.
Высота упала до 50 метров, и лед проглядывался только под самолетом. Вокруг стояла свинцовая мгла, сквозь которую едва просвечивали ходовые огни на концах крыльев.
Обледенение усиливалось. Были пущены в ход все антиобледенительные средства, чтобы не дать сковать самолет ледяной пленкой, которая как панцирь все больше и больше охватывала лобовые части машины. Куски льда, смываемые спиртом с винтов, с грохотом, как пулеметные очереди, били по двойной обшивке фюзеляжа, и запах алкоголя проникал внутрь кабин.
— Грибков бы, рыжичков сейчас на закуску! — щелкнув пальцем по горлу, пошутил Каш. Гидросамолет, отяжелев, вздрагивал, как загнанная лошадь. Скорость упала до 140.
— Надо уходить наверх! Льдом порвало все наружные антенны, связь прекратилась.
Черевичный молча кивнул и до отказа дал газ обоим моторам. Вибрируя и резко вздрагивая, летающая лодка поползла вверх.
— Лед, лед, теряем из виду! — закричал Гордиенко, бросаясь ко мне в штурманскую кабину. Я молча показал ему на иллюминатор, через который была видна лобовая часть левого крыла, изуродованного бугристым наростом матового льда. Он понимающе кивнул и тяжело опустился в кресло.
— Что же будет дальше?
— Вырвемся на верхнюю границу облачности, там обледенение прекратится.
Я внимательно следил за приборами. Скорость упала до 130. Стрелки спидометров нервно подрагивали — самый убедительный признак, что приемники приборов тоже покрываются льдом, хотя и был включен подогрев. Но зато на высотомере стрелка медленно, но упорно ползла вверх: 700... 750... 800... 1100... «Еще, ну, милые, еще метров 400 — и мы вырвемся, вырвемся! А если нет? Если лед обезобразит аэродинамическую форму самолета и отяжелит его мертвыми объятиями, и, потеряв управление, машина бесформенной глыбой рухнет?»
Вспышка красной сигнальной лампы на приборном щитке прервала мои невеселые мысли. Я быстро вошел в пилотскую. Здесь было тише.
Внешне оба летчика спокойны, только сузившиеся глаза Черевичного и крупные капли пота на лице Каша выдавали их состояние. Кивнув на трубку приемника температуры наружного воздуха — на ее конце блестел грибовидный нарост, — Черевичный показал рукой начало снижения.
— Нет, Иван Иванович, только вверх! Выдержит машина... Еще полторы-две минуты. Скоро граница!
— Моторы греются! Сбросил газ, лишь бы не терять набора высоты... А как связь?
— Связи нет! Восстановим после набора. Все антенны оборваны. Патарушин готовит новую, выпускную.
Мы замолчали. Вибрация усиливалась. Мелкая дрожь прерывалась короткими резкими встряхиваниями, от которых лязгали зубы, но машина упорно лезла вверх. Сколько раз мы попадали в обледенения во время полетов над этими районами. Часами находясь, в воздухе без связи, бросаясь то вверх, то вниз в поисках слоев, где нет обледенения... Сколько раз уже подыскивали глазами сносное ледяное поле, где нашей лодке можно было бы упасть на брюхо...
А сейчас? Быть может, где-то допустили ошибку? Надо было бы прижаться к поверхности океана и на бреющем полете продолжать маршрут? А еще проще, встретив обледенение, — вернуться?
Вернуться? А караваны кораблей? А упущенное время? Конец августа — циклон за циклоном! Вернее ждать ухудшения погоды и не надеяться на лучшую. Нет, мы не ошиблись! Все было продумано, обсуждено, взвешено. Разведку необходимо выполнить.
Неожиданно до боли яркий свет резанул по глазам.
— Солнце! Вырвались!..
Умиротворенно и устало рокотали моторы. Отяжелевшая от наростов льда машина низко скользила над верхней кромкой плотной облачности, купаясь в золотом свете полярного ночного солнца. Небо, словно опрокинутая чаша голубого фарфора, казалось, звенело от кристальной чистоты прозрачного воздуха, и ничто не напоминало, что там, внизу, за мертвенно-серой пеленой, ледяной хаос!
Оставив за управлением второго пилота, все собрались в штурманской рубке. Иван, жадно затягиваясь «Беломором», озабоченно спросил:
— Этот отрезок океана, который мы потеряли, уходя от обледенения, здорово помешает оценке состояния льдов?
Гидрологи, переглянувшись, медлили с ответом. Мы, конечно, понимали, что для составления хорошего прогноза нужна детальная разведка по всему маршруту, но была ли она хоть раз такой, как требовало писанное в кабинетах руководство? А потому, не выдержав молчания ученых, я резко бросил:
— В этих широтах льды на сотни километров одного возраста и балльности!
— Штурман почти прав, — перебил меня Гордиенко, — льды этого небольшого района попробуем оценить методом интерполяции (1 Метод интерполяции — средняя оценка состояния льдов по отдельно увиденным районам поверхности океана. ). Правда, это несколько ухудшит прогноз. Ну, а дальше? Увидим ли мы льды?
— Судя по прогнозу, мы пересекли теплый фронт. Он-то и дал такое интенсивное обледенение. Минут через пятнадцать лед сбросим и пойдем вниз.
Все заняли свои места. В иллюминаторы было видно, как на кромке крыла гудрич (1 Гудрич — пневматическое антиобледенительное устройство.) с усилием ломал лед и струи встречного воздуха сбрасывали его вниз. Вскоре крылья очистились. Иван кивнул на них головой, и я согласно наклонил голову.
— Снижение пять метров в секунду, курс триста пятьдесят три градуса от условного меридиана. Через семь минут под нами полюс, пройдем его в облаках на высоте две тысячи метров!
— Обледенение возможно, но... мало вероятно! Так утверждают синоптики, — смеясь, добавил Черевичный, плавным движением штурвала опуская серебристый нос гидросамолета.
В машине сразу потемнело. Сквозь туман на концах крыльев завибрировали ходовые огни, то появляясь, то исчезая в тяжелых хлопьях облаков. Четыре пары глаз остановились на стрелках приборов. Скорость полета, высота, скорость снижения, курс, положение невидимого горизонта, температура наружного воздуха, положение рулей и многое другое — непрерывный поток информации шел к тем, кто управлял самолетом и моторами.
Температура наружного воздуха быстро росла. Если на высоте 2000 метров над полюсом она была равна — 10°, то на 1000 метров она уже равнялась 0°, а на 800 была уже +2°. Но мы не леденеем, значит показания прибора точны. В этом районе нам никогда еще не приходилось наблюдать такое: стоял конец августа, в этих широтах уже начинается ледообразование — и вдруг тепло!
— Штурман, не в Африку ли ты ведешь корабль? Смотри, уже плюс пять!
— Радуйтесь, ученые мужи! Какая потрясающая тема для докторской диссертации! Ташкент над Северным полюсом!
Перед снижением для уточнения местоположения я запросил радиопеленги с трех береговых станций. Связь была восстановлена благодаря новой выпускной антенне, которую быстро расставил наш бортрадист Герман Патарушин, один из лучших снайперов эфира Арктики.
Шел девятый час полета. Ритмично и слаженно работали все агрегаты. Второй бортмеханик Федор Иванович Краснов, свободный от вахты, деловито орудовал у электроплиты, и из камбуза дразнящий запах кофе расплывался по всем отсекам самолета. Но сейчас было не до кофе.
Мы шли в облаках на сближение со льдами океана. Как он нас встретит? На какой высоте мы увидим его поверхность, какая там погода, видимость? Позволит ли она нам вести разведку?
На высоте 200 метров, когда еще вытянутый нос самолета плавал в облачности, прямо под нами мелькнула черная зигзагообразная трещина.
— Вижу льды, — доложил я по микрофону пилотам.
— Следите внимательно! — ответил Черевичный.
В этот миг облачность резко оборвалась, и прямо по курсу на фоне испещренных разводьями и трещинами льдов мы увидели... два черных острова!
— Земля! Земля! — закричал Гордиенко.
Все бросились к иллюминаторам. Это было неожиданно и непонятно! Неизвестные острова здесь, за полюсом, в Центральном Арктическом бассейне? Уж не сыграл ли с нами злую шутку циклон, который мы пересекали, и не унес ли нас его бешеный ветер к северным берегам Канадского архипелага? Но тогда бы мы увидели берега многих островов и высокие горы, а за этими неизвестными островами простирался океан. Я быстро пересчитал все элементы полета. Нет, ошибка невозможна! Радиопеленги, астрономические данные — все подтверждало наше правильное местоположение. Широта 88°35", долгота 90°, западная, то есть мы находились в 158 километрах за полюсом.
Черевичный пристально смотрел на меня. В его немом вопросе были и удивление, и укор, и недоверие.
— Валентин, может быть, нас ветер унес к земле Элсмира? Откуда тут островам взяться?
— До земли Элсмира от полюса более восьмисот километров! Нет, это неизвестные острова! Снижайся до пятидесяти метров и сделай несколько кругов! Осмотрим и сфотографируем!
Острова приближались. Они не были похожи на те ледяные острова, которые мы неоднократно открывали и оседлывали для нужд воздушных экспедиций и дрейфующих научно-исследовательских станций.
— Дым корабля слева по носу! — крикнул кто-то из ученых, прилипших к стеклам.
— Дым? Откуда, никакому кораблю не под силу попасть в этот район! Это разводье чистой воды! Оно парит.
— Не отвлекайтесь, следите за островами!
Низко, на бреющем полете, с минимальной скоростью, мы ходим над островами. Сомнение и уверенность боролись во мне. Земля, конечно, это земля! Я ясно вижу скалы, сложенные из первозданных пород, напоминающих базальт. Они совершенно бесснежные, и только в расщелинах и глубоких впадинах белеют прожилки снега. Никаких признаков пребывания человека, никаких следов его деятельности: коричневый, веющий теплом камень, холодный вздыбленный лед океана и птицы, тучи птиц над этим мертвым царством. До боли в глазах слежу за береговой линией, опыт подсказывает, что, если здесь был человек, он неминуемо оставит здесь отметку своего пребывания — гурий из камней, крест из плавника, черное пятно когда-то горевшего костра. Второй остров расположен в 300 метрах к западу от первого. Он пониже, менее скалистый, весь усеян глыбами темного камня с рваными краями. Вокруг островов, особенно с восточной стороны, сильно всторошенный океанский лед. Хаос ледяных нагромождений говорил о той титанической силе, которую выдерживали эти острова — миллиарды тонн льда обрушивались при дрейфе на эти кусочки твердой земли.
А быть может, это все же не твердая земля, а осыпь камней на флоберге — ледяном острове, когда-то оторванном от мощного ледника и дрейфом занесенном в этот район? Сколько раз обманывали нас эти дрейфующие ледяные острова. Но там были лед, снег и одинокие камни, а здесь только камень и монолитные скалы. Надежда захлестывала нас все больше и больше, переходя в твердую уверенность.
А Большая земля? Что скажут нам ученые? Но хватит мучиться сомнениями, надо собрать все данные.
— Герман, как только пробьем облака и будем делать круг над островами, надо взять как можно больше пеленгов с побережья материка и островов. (Океан поглощает радиоволны, и потому для взятия пеленга надо самолету подняться выше.)
— Есть взять пеленги!
С борта самолета уверенно понеслись наши позывные и долгое гудение зажатого ключа рации (чтобы дать непрерывное излучение радиоволны, радист прижимает ключ). Далекие радиопеленгаторы, нащупав нас, наш радиоимпульс, на азимутальных кругах фиксировали направление на излучающие радиоволны самолетной радиостанции и тут же передавали засеченные ими азимуты.
Три радиопеленга и одна астрономическая линия положения. Какой же штурман об этом не мечтает! О трех пеленгах.
Склонившись над рабочей картой, я приступил к прокладке радиопеленгов, чувствуя, как все свободные от вахты напряженно следят за тонкими линиями карандаша, прочерчиваемыми от далекого берега к точке нашего открытия. По цифрам малого значения азимута уже без прокладки мне было совершенно ясно, что пеленги пересекутся над островами, но волнение товарищей передалось и мне. А вдруг линии радиопеленгов пересекутся где-то над Канадским архипелагом? От этой мысли у меня потемнело в глазах, и я резко оторвался от стола.
— Да не мучай же нас, давай накладывай пеленги.
Не отвечая на этот вопль нетерпения, я быстро положил линии пеленгов. Острова оказались в треугольнике их пересечения. И у меня вырвался вздох облегчения, в данный момент для меня было важнее знать наше действительное место, нежели найти подтверждение существования этих островов. Я видел, как повеселели мои спутники.
— Долго еще будем кружиться, колумбы? — слышим голос бортмеханика Саши Мохова, сидящего в своей рубке на втором этаже лодки. — Горючее на этой высоте быстро расходуется, а до берега более двух тысяч километров!
— Сделаем еще круг и курс на юг, к дому!
— Ну не очень-то увлекайтесь, а то никто и не узнает об этой земле!
— А ты уверен, что это земля?
— А что же по-твоему, этакую махину скал может выдержать лед? Земля, — убежденно резюмировал он.
— Кто еще не верит? Давайте садиться. Пощупаем, поклонимся ей, как принято, по-российски.
— Не сядем — упустим, не найдем потом! Такое же бывает раз за всю жизнь! Температура-то плюс двенадцать! Она слизала весь снег с островов, демаскировав их! Когда еще будет такое?
— Вернемся, найдем. Высадим научную станцию. Сделаем все организованно! Ты что, тронулся, что ли? Бить самолет!
А самолет все кружился и кружился над островами, пересекая их во всех направлениях, вспугивая тучи морских птиц — единственных обитателей этой неизвестной и загадочной земли.
Страшно захотелось курить. С собой я брал коробку заветного трубочного табака, которым набивал трубку только под Новый год.
...Наш экипаж в 1937 году, оставленный для обеспечения дрейфа папанинцев в бухте Теплиц Бай на острове Рудольфа, в свободное время вел раскопки останков лагеря американской экспедиции Циглера и итальянской — герцога Амедея Абруццкого, которые в 1898—1904 годах пытались добраться до Северного полюса. Но, увы, до полюса они не дошли.
Черный крест на берегу оледенелого острова с надписью «Сигур Майер. 1904 год» и обломки американского корабля «Америка» — вот все, что, казалось, осталось от этих богатейших в свое время экспедиций. Но раскопки принесли нам неожиданные открытия. Мы нашли типографские станки, — оказывается, в лагере выпускалась печатная газета «Полярный орел»; все жилые помещения были связаны телефонами. На острове были лошади для верховой езды... От экспедиции Циглера остались позолоченные нарты, лыжи и бесчисленные ящики с продуктами. Остались и три коробки английского табака фирмы «Lambert and Butler».
Поделиться книгой: