Помоги проекту - поделись книгой:
В журнале «Вокруг света» (№ 3, 1970 год) уже писалось об уникальном открытии бесценных памятников древнего искусства в одном из скифских курганов — Гаймановой могиле — экспедицией украинских археологов под руководством кандидата исторических наук В. Бидзили. Большая часть этих находок не только шедевры древнего искусства, уже приобретшие мировое значение, но и уникальный, ранее не встречавшийся археологам исторический материал, позволяющий приоткрыть новые страницы во многом еще загадочной истории скифов.
На второй год раскопок в южной части кургана археологи обнаружили погребение скифской жрицы. Знатная скифянка покоилась в окружении своих слуг и телохранителей, убитых во время совершения погребального обряда. Рядом с могилой археологи открыли захоронение воина и его боевого коня. И возле этих останков лежали изделия, скрытые от людских взоров многометровой толщей земли более двух тысяч лет.
...Тончайшей работы золотая серьга с изображением бога любви Эрота. Размеры серьги всего около сантиметра, но мастерство древнего ювелира было таково, что изображение при увеличении смотрится как монументальная скульптура. Золотая пластина с фигурой богини плодородия. Богиня стоит, опираясь одной рукой о ветвь символического «древа жизни», нежно гладя маленького ягненка, и даже в складках ее одежды, ниспадающей с плеч, чувствуется спокойствие и величие женщины, дарующей мир всему сущему на земле. И рядом — другая золотая пластинка: менада, спутница веселого Вакха, взметнув вверх руки с извивающимися змеями и откинув голову, летит в безудержном хмельном танце... И еще несколько сотен золотых бляшек с фигурами животных и насекомых, золотые спирали и цилиндры ожерелий и бус, украшения, некогда нашитые на обувь и одежду погребенных.
А рядом с золотом, блеск которого был облагорожен прикосновением рук талантливых мастеров древности, лежала неприметная на первый взгляд небольшая костяная пластинка, на которой точным и строгим резцом выгравирован портрет скифа. По мнению исследователей, это первый — из известных науке — конкретный портрет скифа, выполненный с натуры.
Раскопки Гайманова холма закончены. Президиум Академии наук Украинской ССР принял решение о создании на месте раскопок специального музея, в котором будут демонстрироваться копии наиболее ценных находок.
Пиджак для Адама
Можно поручиться: вопрос, что такое одежда и почему мы ее носим, приходит в голову большинства людей не часто. Это кажется настолько простым и само собой разумеющимся, что не вызывает никаких размышлений. Но попробуйте подумать об этом, и за первым вопросом потянется цепочка других, ответить на которые не так-то просто без знания по меньшей мере пяти наук: истории, археологии, этнографии, социальной психологии, медицины. Итак: для чего вообще служит нам одежда? Самый первый ответ: для защиты тела от холода и других климатических неприятностей. А теперь представьте себе хорошо известную нам по итальянским фильмам деревню на Сицилии. Голая равнина, выжженные безжалостным солнцем белые скалы, никакой тени — и одетые в черные глухие костюмы мужчины и женщины в тяжелых черных платках. От какого холода они защищаются? Скорее всего им жарко и неудобно. Зачем же они так одеты?
А паранджа и чачван? От чего — холода, жары или дождя — защищали они не так уж давно узбечку или таджичку?
Почему, скажем, в прошлом веке принцесса в африканском королевстве Буньоро могла показаться подданным только закутанная с головы до ног, а в краях, довольно близких от Буньоро, женщина племени сандехов довольствовалась листком?
Попробуем разобраться в том, когда и откуда взялась одежда, почему она так разнообразна в разных странах и в разные времена и почему так отличается даже в одной стране и в одну эпоху.
Начать, наверное, следует с того, как появилась одежда, с- того времени, когда человек окончательно выделился из мира животных...
Процесс очеловечивания был длительным и постепенным. Между нынешним «человеком разумным прямоходящим» и его дальними предками стоят и питекантроп, и синантроп, и неандерталец. Бесспорно, что наш неандертальский предок, живший в эпоху нижнего палеолита (примерно 100—30 тысяч лет назад), одежды не знал. Вероятнее всего, он в ней еще и не очень нуждался: туловище его покрыто было густой шерстью. Скорее всего одежда появилась в эпоху верхнего палеолита, когда на освоение Земли вышел наш ближайший предок — кроманьонец. Но совершенно точно указать время, когда человек стал одеваться, почти невозможно. Тут есть разные точки зрения.
В 1926 году близ селения Бурети в Прибайкалье археологи нашли статуэтку — фигуру женщины. Вся статуэтка, кроме лица, покрыта была поперечными нарезками. По мнению большинства археологов, этими нарезками первобытный скульптор хотел обозначить меховую одежду с капюшоном. А так как фигурка относится к началу верхнего палеолита, можно предположить, что в это время и появилась одежда.
Есть и другая точка зрения: насечки обозначают не мех, а татуировку, ведь все остальные фигурки той эпохи изображают обнаженных людей. Так, по крайней мере, считает крупнейший знаток истории одежды Н. Горбачева. По ее мнению, одежда могла появиться только тогда, когда люди научились сшивать шкуры и завязывать узлы. А научились люди всему этому только на рубеже древнего каменного века — палеолита и нового — неолита. (Самые древние иголки, найденные археологами, относятся именно к этому периоду.)
Скорее всего первое, чем прикрыл наш предок от холода свое уже лишенное шерсти тело, была шкура — вещь прочная, грубая и теплая. Но шкурой легко было укрываться, сидя в пещере у костра, а деятельность наших предков — к примеру, охота или собирание топлива — требовала движения. Следовательно, покрывало и шкуру надо было закрепить на теле — и так появились завязки, потом застежки, а это и значило превращение покрывала в одежду.
Эта одежда называется несшитой, и она не вышла из употребления и в наше время: шали, плащи, накидки, шотландские пледы, индийские сари и дхоти — все это родные дети той шкуры, которую наш хитроумный предок с грехом пополам впервые прикрепил к телу.
Сказанное выше может относиться, конечно, к тем районам земного шара, где суровый климат заставляет заботиться о защите тела от холода. Но ведь одежду носят и там, где жаркий климат позволяет без нее спокойно обходиться. Более того, и там, где одежда мешает, где она бывает неудобной, ее все равно носят. Значит, дело не в одной защите тела?
В библейских сказаниях дается такое объяснение. Первые люди, Адам и Ева, жили в раю, «были оба наги и не стыдились». Вкусив же запретного плода с «древа познания добра и зла», они в корне изменились. «...Открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья и сделали себе опоясания».
Очевидно, эти «опоясания» весьма походили на набедренные повязки многих народов в тропических странах.
Библия точно называет причины появления этого костюма — стыд. Действительно, если климат позволяет обходиться без одежды, а какая-то (пусть и минимальная) одежда все-таки существует, значит именно стыд и есть первоначальная причина всякой одежды? Многие придерживаются этой точки зрения, и она как будто подтверждается тем, что в большинстве стран обычаи решительно запрещают обнажаться в присутствии лиц другого пола и вообще посторонних.
Но... и в этом случае есть несколько «но». Обратимся, к примеру, к Меланезии, климат и природные условия большинства островов которой сходны, а населяющие ее народы стоят на довольно близких ступенях развития. Можно выделить в Меланезии четыре типа одежды (или ее отсутствия, как угодно): племена, где носят набедренные повязки и мужчины и женщины; племена, где ни те, ни другие ее не носят; племена, где одеты только мужчины, и, наконец, племена, где одеты, наоборот, только женщины. При этом у этих племен, естественно, существуют свои правила приличия, нарушить которые считается постыдным.
Вот еще пример. Датский путешественник Йорген Бич снимал фильм в горах Камеруна, в местах, населенных людьми племени кирди. Кирди не носят никакой одежды, даже набедренных повязок.
Один молодой парень, по имени Дауду, очень помогал Бичу в съемках, и тот в знак благодарности подарил ему шорты. Вечером Дауду прошелся в шортах по деревенской улице. Эффект был совершенно неожиданным (судя по всему, не только для датчанина, но и для Дауду): встречные хохотали, девушки, отворачиваясь, убегали в хижины, их матери кричали вслед бедному Дауду разные неодобрительные слова...
Таким образом, понятия того, что стыдно, а что нет, могут быть самыми разными.
Впрочем, к чему ограничиваться самыми глухими местами Океании и Африки? Еще не так давно верхом неприличия для женщины-китаянки было показаться на людях босиком. В Поволжье марийские, мордовские и чувашские женщины обертывали голени бесформенными толстыми онучами, чтобы скрыть их от постороннего взгляда. Во многих мусульманских странах женщины тщательно скрывают лицо. А у североафриканских туарегов лица женщин открыты, зато мужчины старательно заматывают их платком. Сикхи же в Индии тщательно прячут волосы под тюрбан.
А откуда пошло наше выражение «опростоволоситься»? От бытовавшего еще совсем недавно слова «опростоволосить», что значило «выставить кого-то в неприличном виде, сбив с головы шапку пред всем честным народом»...
Подобные примеры можно было бы приводить да приводить, но все они говорили бы об одном: врожденного, одинакового для всего человечества чувства стыда, такого, как у Адама и Евы, нет. Скорее всего связь одежды со стыдом обратная: не одежда возникла из чувства стыда, а само это чувство появилось вследствие обычая носить одежду.
Есть еще одно — и с нашей точки зрения убедительное — предположение, откуда взялась одежда. Как мы знаем, одежда есть не у всех народов, зато племя без украшений науке неизвестно. Причем есть украшения «неснимаемые»: татуировка, раскраска, подпиливание зубов, и украшения, которые можно снимать и заменять. Список украшений рода человеческого просто неисчерпаем. Их носят везде, куда только их можно повесить и вставить. Удобнее же всего носить украшения на шее и на бедрах. Из этих украшений, как считают многие этнографы, и развилась одежда.
Дело в том, что украшения у отсталых народов служат (если так можно выразиться) не только «для украшения». Украшение служит еще и «оберегом» от колдовства или дурного глаза. Естественно, что, опасаясь за наиболее уязвимые и важные части тела, человек предохранял их амулетами: вдевал в нос кольцо, подводил глаза краской. Другие части тела он прикрывал. Скажем, в середине еще прошлого века многие русские крестьяне верили, что стоит женщине выйти «простоволосой» из избы, как тут же ей в волосы вцепится домовой. А от привычки ходить всегда с покрытой головой один шаг до того, чтобы крайне неприличным считать одно появление без платка.
Но даже в одной стране в одну и ту же эпоху одежда бывает неодинакова. Дело в том, что, едва появившись, одежда стала играть еще одну важную роль: роль «социального знака».
Когда мальчику у первобытных племен наносят рубцы на тело, они остаются несмываемым знаком того, что он уже прошел посвящение во взрослые. Эти знаки отличают его от малолетних, не прошедших обряда юнцов, они говорят всем, что он уже взрослый, уже воин. Кроме того, рубцы или татуировка показывали всему миру, какого рода-племени сей доблестный муж, ибо в другом племени и рисунок на коже, и кольцо в носу, и прическа — все было другим. Убивши леопарда (или крокодила, или медведя), а может быть, отличившись в бою с врагами, воин получал право на еще какое-то лишнее украшение — отличие. Со временем, когда в общине выделились вожди, старшины, военные предводители, колдуны, свое высокое положение они подчеркивали особой одеждой и особыми украшениями, которые для всех остальных были запретны. И чем глубже становилось расслоение общества на классы, тем больше отличалась одежда свободных и рабов, князей и подданных. В средневековой Европе одежда феодалов и их дружинников весьма мало походила на скромное платье горожан и еще меньше на сермяги крепостных крестьян. Причем дело тут было даже не в материальных возможностях: феодальные законы с достойной лучшего применения тщательностью регламентировали, что и кто смеет носить. К примеру, еще в IX—X веках крестьяне в Европе ходили в юбках, а дворяне в штанах (правда, надевая поверх них короткую юбку). Честно говоря, для сеньора штаны были еще и своего рода спецодеждой, ибо ездил он на коне, а без штанов верхом не очень-то поездишь, но помимо своего, так сказать, чисто утилитарного назначения штаны выполняли и роль отличительного признака благородного происхождения и возвышенных занятий. Закон запрещал людям «низкого звания» употреблять шелк, бархат и дорогие меха. И нарушитель закона рисковал в лучшем случае потерей запрещенного платья, а в худшем — и головы.
В прошлом веке в африканском королевстве Буганда кабака — король — был чуть ли не с головы до пят закутан в ткани и леопардовые шкуры, его придворные имели платье значительно короче, слугам же предписан был лишь короткий и узкий передник. В то же время они все время обязаны были заботиться о том, чтобы их бедра не были обнажены более, чем следует. Если учесть, что все приказания кабаки выполнялись только бегом, можно представить себе, как нелегко им приходилось...
В средневековой Корее янгбаны, тамошние дворяне, имели право шить одежду из шелка бледных тонов разного цвета, а остальным людям вменены были одеяния только белого цвета. Об их достатке можно было судить по чистоте одежды, ибо только богач мог себе позволить менять платье ежедневно.
В этом вопросе человечество вело себя, несмотря на все различия, весьма сходно, аналогичные условности существовали в любом разделенном на классы обществе в любом уголке Земли, от империи инков до острова Таити, от Древнего Рима до Франции Людовиков.
Средневековый дворянин в своем облачении напоминал огородное пугало, костюм его был весьма и весьма неудобен. Буржуазные революции, лишившие аристократию многих привилегий, привели к определенной демократизации быта, и костюмы стали удобнее, рациональнее и однообразнее. (В женской одежде, правда, еще в прошлом веке сохранялись жесткие корсеты, стягивавшие грудь и живот, противоестественные турнюры и нелепые шлейфы. Но с тех пор и женская одежда стала удобнее...) Держатся еще традиционные (и порой нелепые) одеяния у духовенства, у военных, кое-где у судей и парламентских деятелей. Многие народы сохраняют еще национальные особенности в одежде, но мало-помалу они стираются, заменяясь «общеевропейским» костюмом. Эта унификация костюма приводит к тому, что одежда в большинстве стран утратила живописность, а с ней и еще одну из важнейших некогда функций — «функцию социального знака».
Есть у одежды еще одно качество. По одежде всегда можно было судить о поле человека, одежда мужчин и женщин отличалась весьма существенно. Объяснить же причину того, почему, скажем, женщины носят юбку, а мужчины брюки, практически невозможно. Ведь есть же народы, где юбки носят и мужчины и женщины (вспомните хотя бы Шотландию или Бирму), а у других народов (во Вьетнаме, например) и те и другие ходят в брюках.
Но в той же Бирме, к примеру, в одежде существуют свои строгие «различители пола»: мужчины завязывают свои юбки — «лоунджи» узлом спереди, а женщины сбоку. Человечество знает разные формы «бытовой сегрегации» полов: в труде и хозяйстве, в еде (во многих уголках Земли мужчинам и женщинам запрещено есть вместе), в жилище (вспомните хотя бы «женские половины» в домах на Востоке). Большинство этих форм разделения уже утратили или постепенно сдают позиции. И только в одежде они стойко сохраняются. Женская одежда (мы имеем в виду страны, где еще прочны традиции и обычаи) вообще консервативнее мужской, и во многих странах — особенно на Востоке, где мужчины перешли на европейское платье, — женщины остаются верны национальному наряду. Можно предположить, что часто это связано с неполноправным — освященным обычаями и традициями — положением женщины. Недаром на рубеже прошлого и нынешнего веков суфражистки, боровшиеся за равноправие женщин, демонстративно облекались в брюки. В атом они видели символ чаемого равноправия.
Вообще, реакция на средневековые, классовые условности в одежде была весьма бурной. Она в числе прочего вызвала и натуризм — движение за реабилитацию человеческого тела.
В теле человека, рассуждают сторонники этого движения, нет ничего постыдного, и платье должно его лишь украшать и защищать от непогоды.
Как видите, ответ на такой, казалось бы, простой вопрос — для чего служит одежда — далеко не прост. У одежды множество «обязанностей» (мы их далеко не все перечислили). Но все то, что мы рассказали, относится к прошлому одежды и ее настоящему. А каково же ее будущее? Естественно, что очень трудно ответить на такой вопрос конкретно: будет ли, скажем, у мужчин и женщин разная одежда, будут ли носить длинные или короткие платья и брюки.
Но ясно одно: будущее одежды в ее удобстве и красоте, а это, если разобраться, по-прежнему то, к чему стремился наш далекий предок, первым приспособивший к шкуре завязки.
По одежке встречают...
Король африканского племени облачен в леопардовую шкуру. Может быть, ему в ней жарко, может быть, неудобно, может быть, он даже обучался в Оксфорде и там привык к совершенно другому костюму... Но он король, а потому обязан носить одеяние из шкуры королевского леопарда: это значит, что он силен и быстр, как леопард, и, как леопард, внушает ужас врагам — словом, настоящий король. С тех пор как вожди родов провозгласили его повелителем и подняли в знак этого на леопардовой шкуре, а потом в эту шкуру завернули, никто, кроме него, во всей стране не имеет права на подобное одеяние. Это его привилегия, символ его августейшего положения. Такая одежда, как говорят этнографы, «выполняет функцию социального знака».
Для других людей в племени эта одежда запрещена не только обычаем, многие африканцы до сих пор верят, что стоит им надеть не подобающее им королевское платье, как они тут же умрут. (Таким образом легко опознать самозванца на королевском троне: власть он захватить может, а леопардовую шкуру ему надеть никак не удастся!)
Одежда — «социальный знак» — распространена была в средневековой Европе. И, как и в Африке, сохранилась кое-где и в наши дни.
Возьмите, например, стопроцентную английскую, традициями освященную, консервативнейшую закрытую школу — «паблискул». У каждой школы своя форма, и у каждого класса тоже своя. Старшие носят шляпы-канотье, а младшеклассники (их называют фэггами) каскетки строго определенного цвета. Фэгг обязан оказывать старшим различные знаки внимания и почтения. Скажем, тушить свет в спальне — обязанность фэгга. Не приведи бог появиться ему перед старшими в шляпе или воротничке, дозволенном только старшим! Виновный будет немедленно (и весьма болезненно) наказан, а не подобающий ему предмет туалета изъят. Но и среди фэггов существуют различные правила и запреты. На снимке вы видите трех мальчиков — один из них уже получил право на темный костюм с длинными брюками (вместо серого с короткими штанишками), но, поскольку он еще не совсем перешел в разряд старших, на голове у него та же каскетка. Перед человеком в каскетке можно не вставать и, обращаясь к нему, не добавлять «мистер».
А вот образец «одежды-документа».
Женщине-мео из Верхнего Лаоса не нужен паспорт, если она одета в национальный костюм. Этот костюм сообщает о своей владелице все — от возраста и социального положения до местожительства. Прежде всего весь костюм в целом недвусмысленно заявляет о том, что его хозяйка принадлежит к гордому и воинственному племени мео. Она дочь состоятельных родителей, которые могли дать за ней в приданое и серебро, и буйволов, и рис, и кувшины, и бронзовые гонги, и многое другое, что входит у мео в понятие «богатство». Об этом говорят серебряные кольца на шее: чем их больше, тем больше приданое. Вышла девушка замуж — надела длинный передник. Муж ей, видать, попался зажиточный, а чтоб все об этом знали, надеты у нее на руки и на ноги браслеты. Каждый браслет стоит дорого, и только богатый человек может дарить своим женам по многу браслетов. Кстати, женщина, которую мы видим на снимке, — первая жена: ведь передник у нее одноцветный. Была бы второй — нашила бы продольную желтую полосу.
А рисунок на платье любому знающему точно скажет, из какого она рода и какой деревни...
Только имя не узнать по одежде. Но не вздумайте его спрашивать: самое немыслимое оскорбление, которое только можно нанести почтенной замужней женщине-мео, — это спросить у нее имя...
Одежда эскимосов (как и других северных народов) подчинена прежде всего удобству. Веяния быстротекущей моды не властны над эскимосским костюмом, потому что эта одежда должна быть и теплой, и не стесняющей движений. Следовательно, ничто в ней не может быть ни длиннее, ни короче, ни уже, ни шире, чем это нужно охотнику или пастуху.
Только в такой одежде и мог человек освоить самые негостеприимные места планеты. Каким бы хитроумным ни было снаряжение европейцев-путешественников в Арктике, достигнуть цели им удалось впервые только на эскимосской собачьи упряжке и в эскимосском костюме.
Потому что никакой другой костюм не приспособлен к природе, потому что «эскимосы создали одежду, а одежда создала эскимосов...».
Магма, которой не было
Пуще огня здравый смысл боится абсурда. Дойдя до нелепицы, мысль шарахается прочь, ибо на что может рассчитывать здесь строгая наука?
Исследователь, так относящийся к абсурду, рискует упустить идущее в его руки открытие.
Возможно, сама эта мысль выглядит диковатой. Но не судите поспешно, ибо с абсурдом и здравым смыслом в науке дело обстоит далеко не так просто, как кажется.
Один профессор в качестве примера геологического абсурда любил рассказывать студентам такой анекдот.
— Иду я, понимаете, вдоль гранитного массива. Вижу — сидит на скале студентка и что-то выколачивает молотком. «Девушка, — спрашиваю, — что вы тут делаете?» — «Фауну ищу, профессор...»
Ох и смеялись же студенты вслед за своим наставником!
И было отчего. Посмотрим в «Геологическом словаре», что такое граниты. Вот: «Граниты — полнокристаллическая магматическая порода...»
Магматическая — в этом суть! Магма, как известно, огненный расплав земных глубин. Искать в застывшем расплаве остатки древних организмов — фауну — занятие столь же бессмысленное, как попытка найти след розы, брошенной в кипящую сталь. Бедная, неграмотная студентка — она явно проспала все лекции!
Но вот какая странная произошла недавно история. Уже не студентка — уважаемый исследователь, доктор геолого-минералогических наук вышла в поле, чтобы искать фауну в гранитах... Но это тоже присказка.
Дело вроде бы дней давно минувших та ожесточенная баталия, с которой началось развитие современной геологии. «Все из огня!» — было написано на знаменах школы, отстаивавшей происхождение всех пород из магмы. «Нет, все из воды!» — доказывали нептунисты.
Победили сторонники магмы. К началу XIX века было признано, что большинство горных пород, слагающих земную кору, — граниты, сиениты, диориты, базальты, габбро, перидотиты произошли из расплава. Морское — осадочное или органическое происхождение имеют лишь песчаники, сланцы, известняки и тому подобные образования.
Не согласился с этим в XIX веке, пожалуй, один только Гёте, который был не только великим поэтом, но и замечательным естествоиспытателем. «Бедные скалы, бедные, — писал он. — Вам надо огню подчиниться, хотя никто не видел, как вас породил огонь».
Но это уже был спор против очевидности. Как это «никто не видел», что скалы породил огонь? «Боже, как это походило на горнило гигантской доменной печи! Только здесь мы были не на заводе, а проникли в тайны планеты. То, что там кипело, было гораздо больше, чем металл, расплавленный по воле человека в созданном человеком котле. Это вещество самой Земли, грозно плескавшееся по поверхности колодца, глубина которого (я это всем своим существом чувствовал) превосходила все человеческие масштабы — была бездонной».
Это свидетельство принадлежит нашему современнику — отважному вулканологу Гаруну Тазиеву. Но то же самое могли наблюдать — и наблюдали — современники Гёте. Как можно усомниться в начале всех геологических начал — пылающей магме, когда вулканы так щедро извергают огнедышащую лаву?
И сомневающихся не стало. Шли десятилетия, истек
XIX, наступил XX век, а солнце магматизма безмятежно сияло на геологических небесах. Все сходилось на редкость удачно. Сначала, по Канту — Лапласу, возникла огненная Земля. Она медленно остывала, покрывалась корой, морщилась горными складками; на отвердевшей пленке возникла жизнь; солнце, ветер, вода, организмы стачивали неровности, осадки отлагались на дне морей, а под толщей коры по-прежнему клокотал океан магмы, заливая разломы лавой, сотрясая твердь ударами землетрясений. Кому мало было авторитета теории и свидетельства вулканических извержений, тот мог взглянуть на данные бурения, которые неопровержимо указывали, что всюду и везде температура растет с углублением скважины (в среднем один градус на 33 метра проходки). Все выглядело настолько убедительно, что даже в книге одного из самых выдающихся геологов современности, изданной в 30-х годах, мы находим строчки, приглашающие нас совершить путешествие в глубины планеты, где «...в самом начале путешествия мы попадаем в раскаленную, расплавленную массу».
И вдруг геофизики выяснили, что нет в глубинах Земли никакого океана магмы! Что Земля твердая от самой поверхности до ядра и что сейсмические волны не прощупывают сколь-нибудь крупных очагов расплава. Итак, с океаном магмы в XX веке пришлось расстаться. А теория магматизма... Теория магматизма осталась.
Потому что нельзя спорить с фактами. Нельзя отрицать, что температура Земли растет с глубиной. И надо быть сверхсолипсистом, чтобы отрицать вулканы. А для объяснения всех этих явлений магма вовсе не обязательна. Под толщей земной коры залегает вещество мантии, которое нагрето до высоких температур и которое не плавится только потому, что на него воздействуют колоссальные давления. Стоит при какой-нибудь тектонической подвижке давлению ослабнуть, как вещество переходит в жидкое состояние. Оно-то и питает вулканы, оно-то и порождает все типы изверженных пород.
Однако расплав не всегда находит выход на поверхность. Иногда он остывает в глубине, — тогда возникают породы типа гранита или темноцветного габбро. Они отличаются от излившихся пород (например, базальта) тем, что состоят из четких, как правило, хорошо различимых кристаллов, тогда как для лавовых пород такое строение нехарактерно. И физико-химия дает ответ — почему. Излившаяся на поверхность порода остывает быстро; слагающие ее минералы просто не успевают как следует кристаллизоваться. Породы точно такого же химического состава, но медленно остывающие в глубине, образуют полноценную кристаллическую структуру. Типичный образчик таких пород — гранит.
Так породы сами себе выписывают метрику. Есть даже минералы — термометры, по состоянию которых можно судить, при какой температуре возникла та или иная порода.
Как видим, постулат магматического происхождения гранитов подперт вескими доказательствами.
Тем нелепей в нем усомниться.
Доктор геолого-минералогических наук Н. П. Малахова сделала это. Поступить так ее заставили некоторые, на первый взгляд, ни в какие ворота не лезущие факты.
Н. П. Малахова — специалист-палеонтолог. Лет семь назад ей пришлось заняться изучением одной своеобразной толщи — так называемых зеленокаменных пород Восточного Урала. Эта толща уже доставила геологам немало скверных минут. В общем-то было ясно, что она образована преимущественно вулканическими породами. Но время их сильно изменило, кроме того, местами вулканические породы перемежаются осадочными, причем на редкость путано. Н. П. Малаховой надлежало применить для изучения толщи новый для Урала метод микропалеонтологических исследований. С тем она и отбыла в поле.
Она нашла фауну не только в осадочных породах, но и в лаве. Это вызвало интерес и замешательство. Но это еще не было потрясением основ.
Потому что отпечатки фауны в лаве находили и раньше.
Консель, слуга профессора Аронакса из романа Жюля Верна «80 000 километров под водой», с завидной лихостью умел классифицировать проплывающих мимо иллюминатора «Наутилуса» рыб. Это отнюдь не исключительное умение: любой грамотный зоолог и ботаник уверенно классифицирует объекты живой природы, особенно если под рукой имеются справочники. Геологам приходится трудней.
В мире растений дуб — это всегда дуб, а не клен и тем более не сосна. Ботанику не грозит встреча с «дубо-кленом» или «дубо-сосной». Геолог же имеет дело с подобными «гибридами», пожалуй, чаще, чем с «чистыми» породами. Кроме таких пород, как, например, гранит, сиенит, диорит, имеются еще граносиенит, гранодиорит — типичные «дубо-клены». Бывает и того хуже. Есть, скажем, порода «гранит» и есть другая порода — «гнейс», которые отличаются друг от друга, между прочим, и способом возникновения. Но они, случается, образуют «гибрид» — гранито-гнейс. Вот как определяет эту породу тот же «Геологический словарь»: «Гранито-гнейс — в понимании большинства исследователей (есть, стало быть, и другое понимание!) синоним термина гнейсо-гранит, а некоторые называют гранито-гнейсом гнейс, обладающий составом гранита, который может иметь различное происхождение... в отличие от гнейсо-гранита, являющегося магматической породой».
Вот так. Вот и разбирайся, что есть что...
Дело в том, что камень живет очень сложной и бурной жизнью. Породы непрерывно видоизменяются под воздействием внешних условии. Это настолько мощный и всеобъемлющий процесс, что, кроме магматических и осадочных пород, выделяются еще породы метаморфические. Два слова сказать о них необходимо.
Допустим, благодаря подвижкам земной коры пласт песчаника опустился в глубины. Там он подвергся воздействию высоких температур, давлений, перегретых растворов. И нет больше песчаника. Он стал похож уже не на осадочную, а на магматическую породу, даже если избежал переплавления. Он превратился в метаморфическую породу.
Метаморфизму подвергаются не только осадочные, но и магматические породы. Метаморфизм — нечто вроде мельницы, которая перемалывает любое зерно.
Теперь можно вернуться к тем случаям, когда в лавах находили фауну. На ум сразу же приходило простое объяснение: породу неверно определили. Ее сочли лавой, а на самом деле это не лава, а осадочная порода, так метаморфизовавшаяся, что появилось сходство с лавой.
Все. Точка.
Поделиться книгой: