Помоги проекту - поделись книгой:
Еще одна важная вещь: у этого насекомого занятная головка, он похож на бушмена — у него высокие скулы, острый подбородок и глаза бушмена. Когда он сидит, он как бы молится, за что и получил свое имя — Богомол.
По бушменской легенде, когда-то давным-давно земля была залита большой водой; тогда-то и появился Богомол — его принесла на своих крыльях пчела — символ мудрости. Она летела и летела над водой, пытаясь отыскать клочок суши, чтобы посадить на нее Богомола. Пчела устала, поэтому летела все ниже и ниже над водой, наконец, потеряв последние силы, опустила свою ношу на цветок — так появился Богомол.
У него есть семья. Его жена Кауру — кролик-пищуха. Крольчиха — символ женского начала, близости к земле, ибо во всей Африке нет другого животного, так крепко стоящего на земле на своих длинных ногах. Она хорошая мать, дети у нее плодятся легко, она хорошо за ними присматривает, любит запасать продукты, строить гнездо. Но в ее образе есть что-то грустное, потому что, несмотря на ее положительные качества, у нее не хватает воображения. Богомол делит с ней гнездо и воспитывает детей, но его сердечная привязанность отдана другой.
Это его приемная дочь — Дикобразиха. Она замужем за Кваммангой; это не животное и не насекомое, это Радуга. Радуга — это сознательный, критический аспект человека.
Согласно библии, радуга появилась на Земле после потопа, как знамение свыше. Богомол ведь тоже пережил наводнение, как Ной.
Итак, Квамманга-радуга женат на Дикобразихе, которая олицетворяет положительное начало. В бушменских легендах у нее та же роль, что у греческой Ариадны, золотая нить которой вывела Тесея из критских лабиринтов после того, как он победил Минотавра. Сам выбор дикобраза продиктован тем, что ни одно животное не движется в темноте с такой уверенностью и так бесшумно, как он. Дикобраз выходит из норы только ночью, и питается он не падалью, а растениями, которые шепчутся под лунным светом. У него большие блестящие черные глаза и очень сильное обоняние. Бушмены всегда говорят о дикобразе с каким-то особым чувством. Этот образ представляет собой как бы интуицию Богомола. И так же как у Ариадны был отец Минос, который настаивал на том, чтобы все лучшие юноши Афин были принесены в жертву, у Дикобразихи тоже есть отец, имя которому — Пожиратель.
У Дикобразихи и Квамманги-радуги есть два сына. Один — милый, беззаботный. В случае опасности он прыгает в свою норку и прячется там. Второй сын, наоборот, выходит из своего дома, чтобы лицом к лицу встретиться с врагом. Вот вам самое общее и самое древнее разделение человечества на две категории — домоседов и исследователей.
Роль Богомола в бушменских легендах столь велика, что считается, что он дал всем вещам имена. Итак, сначала был Богомол, потом было слово. Бушмены говорят также, что Богомол дал всем вещам их окраску. Он дал каждой вещи цвет вместе с медом, — так он сделал сразу нечто мудрое и приятное. Самое главное в Богомоле — это любовь ко всему малому, крошечному. Эта идея проходит через все легенды.
Одна из самых чудесных историй — рассказ о том, как Богомол встретился с детенышем газели. Он пошел с ним в пустыню, нашел там мед, дал его газели, сказав: «Ешь, маленький!» — а сам спрятался в ямке. Вдруг свет закрыла какая-то огромная тень. Испуганный Богомол выполз из ямки и увидел огромного слона, который стоял прямо над ним. Слон съел маленькую газель. У индусов и вообще на Востоке слон — всегда символ силы и мудрости, но в Африке, где слон никогда не был приручен, он олицетворяет то же самое, что одноглазые титаны в легендах Древней Греции. И Богомол в ужасе понимает что малое отступает перед огромным. Он не может снести этого. Он поднимает с земли иглу дикобраза, прыгает в рот слону, колет его желудок иглой — и слон вырыгивает газель. Так Богомол спасает Малое от варварски Большого.
Интересна также бушменская легенда о том, как Богомол вел войну с бабуинами.
Однажды Богомол сказал своему юному сыну: «Сын мой, пойди в поле и срежь мне палочек; я сделаю из них стрелы и начну войну с бабуинами».
Что такое бабуины? Бушмены называют их «сидящие на своих пятках». Это олицетворение рациональности, устойчивости. Это животные как бы без интуиции, инстинкта. Это интеллектуалы, великие критики. Они любят смеяться над другими животными и не любят, когда смеются над ними. Они до такой степени развили свой разум, что эмоции их находятся в зачаточном состоянии, как у всех критиков. Они очень заняты собой и мало обращают внимания на чувства других, как все интеллектуалы. Они очень обидчивы.
А Богомол знает, что его сын — его будущее — должен прежде всего научиться побеждать в споре; и он посылает его на переговоры с бабуинами; переговоры — архаическое олицетворение войны. Бабуины видят юного Богомола в поле, им любопытно, что он там делает. Любопытство — это привилегия интеллектуалов, ленивых умников, в сущности, это их вклад в жизнь общества. Они обращаются к юному Богомолу со словами: «Поведай нам, дитя, что ты здесь делаешь?» И он отвечает со всей наивностью юности: «А я собираю здесь палочки по поручению моего отца, потому что он хочет вести войну с теми, которые сидят на пятках».
«Что! — вскричали бабуины. — Послушайте, что говорит этот ребенок! — И они позвали еще много-много бабуинов и снова обратились к юному Богомолу: — Скажи, что ты здесь делаешь?» И он повторяет: «Я собираю палочки, чтобы мой отец сделал из них стрелы и пошел войной против бабуинов». — «Что??!!» — снова закричали бабуины. И они бросаются на маленького Богомола и бьют его, бьют вместе, пока он не умирает; но странным образом: глаза его падают на землю.
Бабуины хватают глаза и начинают играть ими как мячом. Они играют до тех пор, пока между ними не начинается драка за глаза — символ видения, понимания мира.
А Богомол тем временем видит сон. Он видит во сне все, что происходит с его сыном. «Это уж слишком, — подумал он. — Они ведь так могут все погубить».
И он собирает все свои стрелы, складывает их в колчан, набрасывает на себя шкуру антилопы и несется во всю прыть на поле битвы так, что стрелы в его колчане д-р-р-рожат от ярости.
Он врезается в толпу бабуинов, но их слишком много. Богомол отнимает у них глаза и, почувствовав, что ему не справиться с такой тьмой врагов, говорит своему волшебному плащу: «Унеси меня отсюда». Он подлетает к озеру, где растут цветы и тростник, и кладет глаза в воду среди тростника. Потом он каждый день приходит на это место и наблюдает, как растет среди листьев нечто, что через определенное время становится маленьким Богомолом, целым и невредимым. И мой бушмен сказал: «Когда Богомол увидел свое дитя, он подошел к нему, совершил над ним помазание и нежно спросил его: «Почему ты боишься меня? Я — твой отец. Я пришел к тебе, и ты — мой сын. Я — Богомол. Я, чей сын ты есть, есть твой отец». Малыш ожил. Не так ли был найден в нильских камышах Моисей? Так передается в легендах бушменов идея возрождения.
А вот еще рассказ о Богомоле и прекрасной антилопе. Антилопа в представлении бушменов — самое красивое и благородное животное. Бели им случалось убить антилопу, они всегда потом исполняли танец благодарности. Это сильное животное, но сила его скрыта и никому не угрожает. Это очень аккуратное животное с большим чувством долга по отношению к своей многочисленной семье. Во многих бушменских легендах Богомол любит сидеть у копыта антилопы, как бы говоря: «Все, что делает это животное, я считаю правильным».
img1970101103.jpg
И это очень важная деталь, потому что считается, что это животное имеет магическое копыто. Когда южноафриканская антилопа идет по песку пустыни, половинки копыт расходятся, и антилопа не проваливается в песок. Когда она поднимает ногу, половинки сходятся вместе со щелчком. И приближение антилопы в пустыне всегда можно узнать по легкому пощелкиванию: щелк-щелк-щелк, напоминающему электрический разряд.
И вот Богомол решает сотворить антилопу. Именно антилопу, как нечто большее, чем он сам, как культуру, цивилизацию. И он принимается за дело очень странным образом: он делает ее из сандалии. Это очень интересно, потому что бушмены — единственные люди в Африке, которые носили обувь, это было нечто вроде греческих сандалий. Он делает антилопу из сандалии, которую выбросила Квамманга-радуга, или персонаж, олицетворяющий его сознание. Это тоже интересный момент, потому что в Новом завете камень, которым пренебрегли строители, стал краеугольным камнем здания.
Богомол берет кусок кожи от этой сандалии и относит его к воде, где растут тростник и цветы. Он приходит к этому месту каждый день и следит за тем, что происходит с куском кожи. И глубоко-глубоко в воде постепенно появляется маленькая-маленькая антилопа, прекрасная, как мечта. И вот настал день, когда антилопа стала плескаться в воде, как бы желая выбраться на берег. Богомол поет для нее, и она выплывает на берег. Богомол натирает ее всю, ребра, кожу, голову, медом, то есть дает ей свою мудрость, чтобы сделать ее красивой и сильной. Через несколько дней она превращается в настоящую большую антилопу, выходит из воды, и земля колышется у нее под ногами. Между тем семья Богомола, Кауру-крольчиха, Квамманга-радуга и все его дети все это время тайком наблюдали за антилопой, и, когда Богомол отлучается куда-то по своим делам, они ловят антилопу и убивают ее: убить зверя в понимании примитивного человека — это значит покорить его, установить свое превосходство, превосходство человека над природой.
Они убивают антилопу и съедают ее. Съесть — значит сделать своим до конца. Возвращается Богомол. Сам факт убийства антилопы его не очень беспокоит, ему досадно, что он при этом не присутствовал, не сделал до конца своим собственное творение. Его горечь бесконечна, как горечь творца, потерявшего нечто такое, во что он вложил душу. Богомол здесь напоминает библейского Моисея, который привел свой народ на обетованную землю, куда ему самому войти не суждено. Все его чувства великолепно переданы в простых словах легенды: «Тогда Богомол остался один, все-все ушли домой, и Радуга и Крольчиха, — все ушли, а он был один там, где они убили антилопу, и только желчь ее осталась с ним».
Желчь — это единственное, что бушмены не едят. Другими словами, Богомол остался один на один со своим горем. И тогда он хочет уйти, но не может. Он не может уйти от своего горя-горечи, он должен что-то с ним сделать. Но что? И он говорит: «Я тебя проколю». А Горечь отвечает: «Попробуй только, Богомол, я тебя тогда покрою с ног до головы, и ты станешь слепым». Богомол не знает, что ему делать, он снова хочет уйти, и снова Горечь его не пускает. Тогда он все-таки прыгает на нее и протыкает ее — и желчь исполняет свою угрозу: теперь бедный Богомол слеп, он с ног до головы покрыт тьмой и горечью. Он пытается освободиться, шатается, и — о счастье! — его рука нащупывает перо — перо страуса. Это страус дал ему огонь. Он хватает перо и вытирает горечь с глаз своих. Вне себя от радости, он бросает перо в небо, приговаривая: «Перо, теперь ты должно осветить небо. Ты будешь луной. Ты будешь светить ночью и давать людям свет в темноте, пока не взойдет солнце и темнота не исчезнет совсем. Мужчины будут охотиться под луной. Ты будешь светите им, а потом ты будешь исчезать с восходом солнца».
Однажды я услышал легенду, в которой Богомол не принимает непосредственного участия. Это рассказ о Юноше и Льве. Вот она...
Однажды Юноша пошел на охоту. Вскоре он захотел пить и направился к источнику. Вдруг он почувствовал, что очень хочет спать. Желание спать должно было насторожить его, ибо, в понимании примитивного человека, это животные насылают сон на охотника, пытаясь защитить себя от его стрел. Сон у них — это символ неприсутствия, неосознанного, как, впрочем, и у нас: как часто мы говорим какому-нибудь соне: «Вставай, а то все на свете проспишь». Итак, Юноша уснул, перестал осознавать себя на пути к «воде жизни». Здесь-то его и повстречал Лев, который тоже шел на водопой. Почему именно Лев? Дело в том, что у каждого другого животного есть определенный отличительный признак и он ведет себя в народных преданиях в согласии со своей основной характеристикой. У Льва есть все сразу: острое зрение, тонкое обоняние, прекрасный слух, сила, ловкость. Лев — это символ цельности. И вот Лев находит спящего Юношу, он впивается в него зубами и думает, что он убил его. Он поднимает тело Юноши и несет его к дереву с острыми суками, а сам думает: «Я не могу есть одно мясо без воды, меня мучает жажда. Пойду-ка сначала напьюсь». Он кладет тело Юноши в развилку между ветками и идет за дюну, чтобы напиться.
Между тем Юноша не умер. Страдая от мучительной боли, он приоткрывает глаза и с ужасом видит, что Лев обернулся. Лев думает: «Что-то там неладно. Наверно, я плохо укрепил его на дереве».
И он возвращается, берет тело Юноши и с такой силой ударяет его о дерево, что, хотя Юноша не издает ни звука, а глаза его закрыты, слезы градом катятся по его лицу. И здесь происходит нечто совершенно удивительное. Лев видит слезы и слизывает их с лица Юноши. Яркий пример возникновения чувства сострадания у примитивного человека. Обратите внимание на то, что Лев и Юноша, охотник и жертва, совсем не враги. Вот тут бы Юноше надо открыть глаза и заговорить. Но он думает: «Я должен притворяться мертвым и дальше».
Слизав слезы, Лев все-таки уходит к ручью, за дюну. Юноша встает и, едва держась на ногах, бежит домой, крича: «Сейчас за мной придет Лев, потому что он слизал мои слезы. Спрячьте меня». Его родные быстро собирают все шкуры антилопы, которые у них есть, заворачивают в них Юношу и прячут его в одной из своих хижин. Появляется Лев. В него летят стрелы и копья, но он говорит: «Вы все зря стараетесь. Я недостижим, потому что я пришел за тем, чьи слезы я выпил». Тогда, посовещавшись, все жители деревни говорят Льву: «Хочешь, возьми себе эту девушку. Это самая прекрасная девушка в нашей деревне». — «Не нужно мне прекрасной девушки. Дайте мне Юношу, чьи слезы я выпил», — говорит в ответ Лев.
Жители деревни в растерянности. Но они не могут позволить льву, голодному, сильному зверю, остаться среди них. И они отдают ему Юношу.
Лев убивает его, то есть покоряет, овладевает. Затем он обращается к людям: « Теперь я в вашей власти. Я нашел того, чьи слезы я испробовал». И люди убивают его, покоряют его. Мертвый Юноша и мертвый Лев лежат рядом.
Что хотел выразить в этом рассказе первый человек? Что у каждого своя судьба и что нельзя ее перекладывать на плечи других? Что трудно порой понять, где жертва и где палач?
И последняя, как мне кажется, самая мудрая легенда бушменов о Богомоле и Великом Пожирателе.
Эта легенда, по всей вероятности, возникла в критический период истории бушменов, это одна из поздних легенд. Откуда это следует? Дело в том, что это единственная бушменская легенда, где появляется овца, животное, связанное с цивилизацией. Истории Богомола и Великого Пожирателя предшествует рассказ о том, как Богомола укусил черный жук, у которого была овца. Богомол сидит один, страдая от обиды и боли, и клянет на чем свет стоит всех тех, у кого есть овцы: «Вы, которые кусаетесь так подло,— говорит он им, — подождите, вы будете как клещи, что присосались к коже ваших овец. Вы будете питаться кровью друг друга». Как мог предвидеть, предчувствовать маленький человек, какая судьба ждет людей, принесших ему смерть?
И все-таки Богомол раздобыл себе несколько овец и показал их Дикобразихе, которая никак не может прийти в себя от удивления. Он говорит Квамманге-радуге: «Эй, Ква, что делают здесь эти овцы?»
По-видимому, это очень важное событие, потому что в действии участвуют все: Кауру-крольчиха, Квамманга-радуга, Дикобразиха, Богомол-сын и сыновья Квамманги и Дикобразихи. Внук Богомола, тот, что любит солнце и землю, Мангуста тоже здесь. Все в сборе, и сейчас в первый раз появится некто очень значительный и важный — отец Дикобразихи, Пожиратель.
Богомол говорит Дикобразихе: «Дикобраз, я болен. Я больше не могу есть это мясо. Оно слишком твердое».
Это не простое утверждение, потому что для бушмена телесная болезнь всегда связана с каким-то духовным недугом, страданием.
Мясо, о котором говорит Богомол, — это мясо зебры. Образ зебры у бушменов означает побег, уклонение. Овца — это смирение: ведь она не борется даже тогда, когда ее закалывают. И Богомол обращается к Дикобразихе: «Сходи к Пожирателю, пусть он явится сюда, и мы будем есть мясо овцы!»
Дикобразиха в ужасе. Она лучше, чем кто-нибудь другой, знает привычки своего отца. Она знает, что даже целой овцы будет мало. «Что ты придумал, Богомол? — говорит она. — Если Пожиратель придет сюда, его не остановишь, он съест все».
Богомол продолжает настаивать. Тогда Дикобразиха берет часть своего собственного обеда и закапывает его в землю — есть вещи, о которых не забывают даже в самый напряженный момент. Затем Дикобразиха отправляется через пустыню и дюны к Пожирателю. «Богомол хочет, чтобы ты пришел и разделил с ним трапезу», — говорит она.
И они начинают ждать, эти маленькие древние боги: И вдруг меркнет день, и тьма, заполняет небо.
А Пожиратель приходит и съедает овцу, затем в его пасти пропадает вся другая пища и горшки, затем Кауру-крольчиха, Радуга, Мангуста, юный Богомол и Богомол-отец. Только свою дочь Дикобразиху, пощадил Пожиратель. Она грудью защищает своих сыновей и горько рыдает, оплакивая потерю всего знакомого ей мира. Но нельзя терять время. Она вырывает у себя иглу и накаляет ее докрасна в пламени. Затем она кладет ее в ухо своего младшего, нежной души, сына. Слезы брызнули из глаз малыша. «Ах, какой из тебя, неженки, толк!» — говорит она. Но она не презирает его за слезы — и им есть место в этом всеобщем горе, — а снова накаляет свою иглу и тычет ее второму сыну сначала в ноздри, потом в ухо. И чем сильнее жжет игла, тем яснее взгляд и грознее лицо этого мужественного отпрыска, ибо гнев тоже уместен в такое время. И она вздыхает с облегчением: «Слава богу, этот, кажется, смелый!»
И она велит второму, смелому, сыну, олицетворяющему мужественную решимость, проколоть правый бок Пожирателя, а младшему, нежному, сыну — левый. По ее знаку они вспарывают брюхо Пожирателя, и из него выходят: Кауру-крольчиха, Квамманга-радуга, Богомол, Мангуста и овца — все в целости и сохранности. Дикобразиха дает им ту самую еду, которую она, помните, незаметно закопала, — надо же с чего-нибудь начинать, причем это всегда часть старой жизни в новой. И повела их Дикобразиха далеко-далеко от этих горестных мест в новые земли.
Вот, пожалуй, все, что я услышал от моих маленьких друзей. Другие народы, другие цивилизации создали иные легенды, может быть, более красочные, но вряд ли более трогательные. Кто знает, что еще могли бы рассказать эти люди, если бы их не истребили так безжалостно.
Когда я был в Калахари, в нашем отряде умер бушмен. Его похоронили лицом к востоку — оттуда приходит новый день. В могилу были положены скорлупа страусиного яйца, наполненная водой — идти надо далеко, — лук, стрела и копье. Яму забросали красным песком, а у основания могилы положили ветки и зажгли их: «Там у него темно, а ему нужен свет костра, чтобы указывать путь в Новый день».
Письмо из 41-го года
Далеко внизу в голубой дымке проплыл Симферополь, эскадрилья миновала мыс Лукулл, и теперь внизу расстилалась сияющая поверхность Черного моря. Вскоре показался берег. С каждой секундой он принимал все более четкие очертания, темнел, как бы проявлялся. Справа хорошо был виден огромный золотистый пляж, усеянный человеческими фигурками. Этот берег жил еще мирной жизнью, враг, видно, не ожидал так скоро советской авиации. Впереди на земле курс эскадрильи пересекло полотно железной дороги, а слева виднелась огромная бухта — военный порт. У причалов стояли пришвартованные корабли и транспорты. За бухтой лежал город, а левее бухты — основная цель эскадрильи: замаскированные, но все же отчетливо блестевшие под солнцем круглые пятаки огромных резервуаров с горючим.
Враг молчал, хотя эскадрилья должна была быть хорошо видна в синеве летнего неба, она шла всего на высоте 6 тысяч метров.
Эскадрилья развернулась над сушей. Теперь цель оставалась слева и сзади. Еще перед вылетом был разработан именно такой прием: на цель выходить с суши, чтобы, отбомбившись, не меняя курса, уходить в сторону моря, к своим берегам, чтобы самое минимальное время находиться под огнем противника.
Первыми открыли огонь корабельные зенитки, его подхватили береговые батареи, потом забухали тяжелые зенитные орудия, опоясывавшие город. Взрывы снарядов завихрились вокруг эскадрильи, развертывающейся влево для выхода на боевой курс. Огонь усиливался, перешел в шквал. У самолета с хвостовым номером «три» было самое невыгодное положение в строю: его путь был самым длинным по курсу и ему надлежало дольше других самолетов идти под огнем. Рука штурмана уже лежала на кнопке бомбосбрасывателя. Бомболюки открыты. Цель медленно приближалась к перекрестью прицела. Ни пилот Юр, ни штурман Левинсон не заметили, что огонь зениток прекратился.
— Под нами истребители! — крикнул из своей кабины стрелок-радист Кузнецов.
И почти одновременно сзади раздалась первая пулеметная очередь. Застучал и пулемет Кузнецова. Самолет качнулся влево, а в прицеле штурмана все покатилось вправо, и он крикнул пилоту:
— Вправо, Вася! Правее!
Пилот отвернул чуть правее. В прицеле штурмана все покатилось влево, и цель поползла к вертикальной черте прицела. Пули щелкали по фюзеляжу и плоскостям, оставляя черные точки пробоин.
Пулемет Кузнецова продолжал строчить, но ни пилот, ни штурман не видели, с кем он ведет бой: их внимание целиком захватили последние секунды боевого курса.
— Даю! — услышал Юр голос штурмана откуда-то издалека, глухой и неясный.
— Давай, — ответил пилот штурману, но сам не услышал своего голоса. А может быть, он и не ответил, а только подумал так, но это все равно что ответить.
Левинсон нажал кнопку бомбосбрасывателя. Из люков выпали 10 длинных бомб. Несколько мгновений они летели параллельно самолету, с одинаковой скоростью, затем наклонились и, убыстряя свое падение, скрылись из глаз. Бомбардировщик качнулся, как бы подпрыгнул вверх, но Юр сразу же удержал его на рулях...
Впереди на большой скорости уходила отбомбившаяся эскадрилья, а внизу полыхали взрывы, взлетали обломки, багрово-красное пламя вперемешку с густым черным дымом огромным столбом взметнулось к небу, огненной лавой упало назад, вниз, разрастаясь сплошным костром. Огненным морем запылали склады горючего, забушевал пламенем порт.
Юр прилагал все усилия, чтобы не отстать от эскадрильи, уходившей из зоны поражения, но к «тройке» уже привязалась стая «мессершмиттов».
Бой одного бомбардировщика с целой стаей истребителей ничего хорошего не сулит. Бомбардировщик — машина тяжелая, не такая уж быстроходная и поворотливая и представляет собою прекрасную цель для истребителя, самолета маленького, быстрого и юркого. Вести бой одному против эскадрильи «мессеров» было немыслимо. Здесь не выиграешь ни на технике пилотирования, ни на хладнокровии. А избежать боя было невозможно: «мессершмитты» обстреливали бомбардировщик с хвоста, и пулемет радиста Кузнецова строчил без перерыва но он один не мог отбить атаки целой эскадрильи истребителей, а в зону огня пулемета штурмана «мессеры» не входили.
Это была очень удачная и быстрая победа. Остальные истребители рассыпались в стороны, и только один не отставал от «тройки». Он кинулся в сторону, отлетел далеко, свечкой взлетел вверх, развернулся и, открыв бешеный огонь, сверху вниз помчался в новую атаку. Пули защелкали по бомбардировщику, прошли по кабине летчика, хлестнули по приборам. Брызнули осколки стекол. Юр пригнул голову к коленям.
Бомбардировщик качнулся. Очередь врага была не смертельной для бомбардировщика, но достаточно точной: пули повредили приборы, вывели из строя правый элерон, прошлись по фюзеляжу, по хвостовому оперению. Самолет кинуло влево, накренило. Не успел Юр справиться с опасным креном, как новая очередь прошила конец правой плоскости, и он, точно срезанный гигантской бритвой, отвалился, повиснув на нижней обшивке.
Самолет еще слушался рулей, и Юр, спасая бомбардировщик от пулеметных очередей, бросал его из стороны в сторону. Подраненный самолет маневрировал тяжело. Он сбавил скорость, все больше отставая от эскадрильи, и со снижением шел к морю. Видя легкую поживу, «мессершмитты» накинулись на одинокий самолет, ведя поочередно атаку с хвоста. Но больше всех досаждал этот нахальный ас.
Резко отвернув в сторону, ас пошел в новую атаку с хвоста. Фашист попался опытный. Одну за другой он выделывал фигуры высшего пилотажа, умело выходил из-под обстрела, удачно выбирал позиции и снова атаковал израненный самолет, нападая на него снизу, сверху, сбоку. Ас не рисковал, не лез в атаку очертя голову, а выбирал позиции наименее опасные для себя, пулеметным огнем разрушая самолет. Конец правой плоскости отвалился совсем. От новой очереди что-то треснуло в левом моторе. Машина повалилась на левую плоскость, теряя высоту, завиражила влево.
— Левый мотор заклинило! — доложил пилоту штурман. — Знаю, — ответил Юр.
А «мессер» уже заходил в хвост израненного бомбардировщика. Это самое опасное положение: назад стрелять нельзя, мешают свои же рули. Сзади машина беззащитна. Единственный выход из такого положения — резко отвернуть в сторону, сбить прицел врага и самому перейти в нападение. Но израненный бомбардировщик был неспособен на это. Уцелевший альтиметр показывал триста метров высоты и продолжал, фиксировать падение.
«Мессершмитт» нагнал полуразрушенный самолет и подошел почти к самым его рулям. Он не открывал огня, ас был вполне уверен, что бомбардировщик не уйдет от него и не сможет защищаться. Остальные «мессеры» кружили над местом неравного поединка, тоже не открывая огня, вероятно из опасений подбить своего. Фашист притерся к самым рулям гибнущего самолета. Теперь он мог покончить с бомбардировщиком в любую секунду — одной пулеметной очередью. Или с ним вообще можно ничего не делать, он и сам сейчас плюхнется в море, без посторонней помощи. Его минуты сочтены...
Фашист не открывал огня, наслаждаясь своей победой, наблюдая агонию гибнущего бомбардировщика. Он шел со скоростью бомбардировщика на расстоянии всего трех-четырех метров от него, и теперь уже стрелок-радист Кузнецов отлично видел улыбающееся лицо пилота с закрученными вверх черными усами. Этот усатый, вероятно, отлично знал систему и вооружение бомбардировщика. При атаках он так умело держал свой истребитель вне сектора обстрела пулемета штурмана и радиста, так точно рассчитывал радиус действия огня бомбардировщика, что сам не входил в него. И даже теперь он отлично знал, что сам остается неуязвимым: стрелок-радист не может стрелять в него, ему мешают свои же рули. Дать пулеметную очередь по нему — это все равно что пустить пулю себе в лоб. Встретившись глазами со взглядом Кузнецова, фашист поднял над штурвалом руку и, опустив большой палец вниз, показывал на море...
Кузнецов был вне себя. Больше всего его злило то, что этот фашист по своему желанию может открыть огонь или не открывать. Но Юр ничего больше не мог сделать. Истерзанный бомбардировщик был неспособен на какой-либо маневр. Кренясь на одно крыло, он все снижался к волнам, и Юр прилагал все усилия, чтобы только удержать его в воздухе...
— Ты понимаешь, командир! — кричал Кузнецов. — Этот гад пальцем вниз показывает... Смеется...
И вдруг он услышал твердый голос лейтенанта:
— Сбей его!
— Через рули? Но ведь это...
— Я тебе приказываю: сбей его!
Или асу надоела эта игра, или он увидел, как Кузнецов отвернул турель назад, но фашист открыл огонь. Пули огненной струей вонзались в погибающий самолет, прошивая его от хвоста до моторов.
— Бью! — крикнул Кузнецов.
Пули пробивали хвост, стабилизатор и рули своего же самолета...
«Мессершмитт» качнулся...
До воды оставалось меньше семидесяти метров.
— Подготовить лодку! — приказал Юр. — Поднадуть пояса!
А до воды уже 30 метров; через несколько секунд — 20, потом 10, 5...
Поделиться книгой: