Завтра ты умрешь

– Да как все женщины на свете! – в сердцах воскликнул он. – Жалуйся, что тебя не понимает муж, что после рождения ребенка ваши отношения остыли, тебе одиноко, жизнь превратилась в сухую схему…

– Откуда ты знаешь? – невольно вырвалось у нее, и Ника тут же смолкла, смущенно отведя взгляд. Ярослав после паузы сказал, что проблемы, в сущности, у всех людей одинаковые.

– Просто у некоторых больше денег.

– Кстати, о деньгах. – Ее щеки все еще горели от неловкости – Ника краснела легко. – Кто будет оплачивать эти сеансы?

Но и здесь у Ярослава был готовый ответ, в прах разбивший ее последние сомнения. Оказалось, что он располагал небольшой суммой свободных денег – по его расчетам, этого должно было хватить на десяток сеансов, пусть даже самых дорогих.

– А там посмотрим! Главное, чтобы ты согласилась! – жизнерадостно заключил он. – Ну, что сомневаешься? Будешь спокойно решать за мой счет свои настоящие проблемы, они есть у всех, и стыдиться тут нечего. Хуже, когда человек отрицает, что они у него есть. Есть такие, особо стыдливые… Доводят себя до инвалидности, потому что боятся откровенничать. На сеансы будешь брать с собой диктофон. После каждого свидания с Генрихом отдавай кассету мне. И все – гуд бай! Дам кое-какие инструкции, как с ним держаться, на что наводить разговор… Думаю, это будет интересно!

– И накладно, – напомнила практичная Ника. – Ты же понимаешь, что, даже если получится материал, этих расходов тебе никто не компенсирует. Не жаль денег?

– А на что мне их тратить? – Рука Ярослава потянулась к бардачку, где он хранил запас яблок, пошарила там и, ничего не обнаружив, разочарованно вернулась на руль. – Вот черт, забыл купить! Знаешь, когда кончаются эти фрукты, я прямо места себе не нахожу. Мне важно знать, что они у меня есть. Не возражаешь, если остановимся у какого-нибудь магазина?

Его голос звучал наигранно-беспечно, Ярослав как будто подшучивал над своим пристрастием, но Ника видела – ему не по себе. Она улыбнулась:

– Что ты! Приятно видеть, что кто-то западает на полезные вещи. Вот если бы тебе была нужна бутылка…

– Когда-то была нужна, – сразил ее Ярослав. – Да и не только бутылка. Может, не поверишь, но я с двадцати до тридцати лет плотно сидел на наркотиках. В основном на легких, до героина не дошло, но что было, то было… Жил как в дурном сне, любимую работу потерял, семью измучил… Жена не выдержала, ушла, и правильно сделала. Дочери уже пятнадцать лет, вижу Таньку раз в полгода – чаще не хочет. Она ведь росла рядом с таким папой… – Он покачал головой, не сводя глаз с дороги. – Я пять лет как завязал, а она все равно не может принять меня новым, не видит другим… Встречаемся – в глаза не смотрит, цедит что-то сквозь зубы. Ни денег, ни подарков не берет, можешь судить, как я ей приятен! Я все надеюсь, что с возрастом она меня простит, но иногда просто не верится… Ты как думаешь?

Ника вздохнула:

– Пас. Я же не знаю, что ты вытворял. Может, и не простит.

– Спасибо за правду, – кивнул он. – Ненавижу сопливые утешения. Вон, кстати, магазин, купишь мне два кило «гренни»?

И почти насильно сунул ей деньги – расстроенная Ника хотела заплатить за яблоки сама:

– С какой радости ты будешь меня угощать? На что мне одному тратиться, как не на яблоки?

В магазине Ника успела обдумать предложение Ярослава и вернулась в машину с готовым ответом. Собственно, ответу нее был готов уже тогда, когда она впервые услышала о его плане. Робкая, домашняя сторона ее натуры противилась тому, чтобы ввязаться в авантюру, но Ника слышала и более сильный, явный голос, который убеждал ее согласиться. «Жизнь превратилась в схему», – сказал Ярослав, сам того не подозревая, поставив ей диагноз. «В самом деле превратилась! – признала про себя женщина. – Все так привычно, предсказуемо, просто и… И я больше так не хочу! Я чувствую себя такой старой, а ведь мне и тридцати нет!»

– Получай! – Она уселась рядом с Ярославом и протянула ему пакет: – У меня есть влажные салфетки, хочешь, вытру одно?

– Спасибо, – он выхватил яблоко покрупнее и жадно впился в него зубами. С хрустом прожевав первый кусок, признался: – Давно обо мне никто так не заботился, а как хочется! Как думаешь, может, стоит жениться? Не поздно?

– Сколько же тебе лет?

– Тридцать пять.

– По нынешним меркам даже рано, – авторитетно заявила женщина. – Но вольному воля, попробуй. Есть кто-нибудь на примете?

– В том-то и беда, что нет, – вздохнул Ярослав, расправляясь с яблоком. – Признаться, мне нравилась ты, но теперь обнаружилось, что у тебя ребенок…

– А ты бы хотел женщину без ребенка? – засмеялась Ника, поддерживая шутку. – Может, еще и с богатым приданым?

– Приданое приветствуется, но не является обязательным условием. – Ярослав заметно повеселел. – Ну, согласна?

– Выйти за тебя замуж?

– Пойти на прием к Генриху Петровичу! – Он остановил машину. – Приехали. Если откажешься, придется идти туда самому, а этого бы не хотелось. Расколоть он меня не расколет, но почуять брата-психиатра может. Этот Генрих, судя по отзывам прислуги, хитрая лиса! А вот если придет милая молодая женщина в беде, он покажет себя во всем параде. Такие врачи-герои привыкли властвовать над пациентками и не слишком высоко ставят их умственные способности. Тут-то их и надо ловить!

– Ну, значит, и будем ловить! – с неожиданной смелостью ответила она и протянула потрясенному Ярославу руку: – Не могу отказаться – искушение уж очень велико!

В первую минуту он молча тряс ее ладонь, не в силах подобрать слов, а когда набрался духу, признался, что совсем не верил в ее согласие.

– Ты мне казалась слишком… Самодостаточной, что ли? Такие женщины на авантюры не идут. Ты просто выглядела слишком счастливой, чтобы во все это ввязаться!

– Вот именно – все слишком. – Она с трудом высвободила руку и приоткрыла дверцу машины. – В моей жизни давно уже ничего не происходит. Я согласна на все, с одним условием – что это не будет опасно. У меня ребенок, и рисковать собой я не могу.

И Ярослав выскочил из машины и, провожая ее до подъезда, клятвенно пообещал, что, как только ему почудится опасность, он немедленно освободит Нику от данного слова.

– Только опасности никакой нет! – сказал он на прощанье, когда она уже открыла дверь подъезда. – Ты же не в лабиринт к Минотавру пойдешь, а на банальный сеанс психоанализа. Если боишься, пойду с тобой – посижу в приемной под видом мужа. Так будет даже лучше – больше узнаем. Главное, добудь мне его фамилию!

Фамилию Генриха Петровича – Каляев – Ника узнала без всякого труда, сразу по прибытии домой позвонив Наталье. Та едва ворочала языком, и у нее даже не возникло вопроса, зачем понадобилась такая информация. Ника перезвонила Ярославу, тот назвал ее умницей и пообещал скорую встречу с Генрихом Петровичем.

– На всякий случай, будь готова уже завтра, – ошарашил он сообщницу. – Оденься на работу как-нибудь… Ну, сама сообразишь, здесь я не советчик. Ты должна сойти за жену банкира, как минимум. Главное – не трусь!

– А я и не трушу! – ответила она, изрядно между тем струсив и прикидывая, что в ее гардеробе может сойти за наряд богатой дамы. Получалось, что ничего, но она утешила себя тем, что богатые люди зачастую одеваются намеренно скромно. Попрощавшись и положив трубку, Ника встретила внимательный и не слишком довольный взгляд мужа. Олег даже не подумал выйти из кухни, где она говорила по телефону. Женщина слегка удивилась такой бесцеремонности и нахмурилась, вопросительно глядя на него:

– В чем дело? Что-то хотел спросить?

– Многое, – сурово ответил он. – А ты ответишь?

– Что случилось, Олег? – Раньше она смягчала его редкие капризные вспышки самым простым способом – ласковым словом, поцелуем – но сегодня у нее почему-то не было настроения ничего смягчать. – Я что, вернулась слишком поздно?

– Наверное, мне надо радоваться тому, что ты вообще вернулась! – бросил он. – Конечно, я не имею права тебя упрекать. Я же согласился все воскресенье просидеть с ребенком, значит, должен молчать!

– В чем дело? – У нее вспыхнули щеки. – В чем ты меня обвиняешь? Не хотел сидеть дома – позвал бы маму! Она никогда нам не отказывала, если надо посидеть с Алешкой!

– А, теперь и моя мама тебе годится! Ты на все согласна, чтобы пропасть на целый день и вернуться пьяной! – Когда Олег повышал голос, он внезапно становился визгливым и вздорным и до ужаса походил на голос его матери в минуты возбуждения. Ника закрыла глаза и досчитала до десяти и обратно.

– Я не пьяна, – ее голос слегка дрожал, когда она собралась с силами, чтобы ответить. – Не больше, чем это допустимо после новоселья у подруги, во всяком случае. Я уже не кормлю грудью и могу себе кое-что позволить. И я еще накануне тебя спрашивала – не остаться ли мне дома? Ты сам сказал: «Езжай, развлекайся!» Что за самодурство?

– Я теперь и самодур! – Олег в сердцах схватил ее за плечи и встряхнул так сильно, что сбившаяся набок косынка сползла с ее головы и упала на пол. – Кто этот тип, который высадил тебя из машины?!

– Господи, – пробормотала она, с ужасом глядя на его искаженное гневом, ставшее вдруг чужим лицо. – Ты меня ревнуешь? Ревнуешь к коллеге? Я должна оправдываться, что он тоже был приглашен и я разрешила себя подвезти? Может, мне бросить работу? Я ведь каждый день его там вижу! Приди в себя, Олег!

Ей казалось, что она приводит веские возражения, которые должны образумить мужа, но он, услышав их, отчего-то впал в настоящую ярость. Ника услышала от него несколько слов, которые, конечно, знает каждый более-менее взрослый человек, но которые, по ее мнению, никак не должен произносить любящий муж, обращаясь к жене. Это подействовало на нее, как ведро ледяной воды. Досадный румянец и предательская дрожь разом пропали, обида уступила место странному оцепенению. Она отвернулась от Олега, продолжавшего изрыгать ругательства вперемешку с упреками, налила себе кружку остывшего чаю и, жестом показав мужу, чтобы тот убрался с дороги, прошла в комнату.

Алешка не спал, а стоял в своем манежике. Взявшись за деревянные прутья, он поворачивал круглую голову из стороны в сторону, прислушиваясь к тому, что происходило на кухне. При взгляде на сына на глазах у женщины выступили было слезы, но она сдержалась, и заставила себя улыбнуться. Полчаса она возилась с ним, покорно подчиняясь маленькому диктатору, заставлявшему ее исполнять разнообразные роли в играх, которые он придумал тут же, на ходу. Так, играя, мальчик начал позевывать, и Ника воспользовалась случаем, чтобы уложить его спать. Повернувшись от кроватки, она увидела мужа – тот с побитым видом стоял на пороге комнаты и ловил ее взгляд.

– Сердишься? – тихо спросил он.

Она только слегка пожала плечами и быстро постелила постель. Никогда Ника так остро не жалела о том, что они живут в одной комнате и запасное спальное место просто негде оборудовать. Сбросив одежду, она отправилась в ванную, сняла макияж и умылась. Подумала о том, чтобы принять ванну – просто чтобы потянуть время, пока Олег заснет, – но ее сильно клонило в сон, и она отказалась от этой мысли. Когда Ника вернулась в комнату, муж уже лежал в постели, в темной комнате горел ночник и слышалось только слабое бульканье воды в аквариумах – это работала включенная на ночь аэрация. Она легла в постель так осторожно, будто та была заминирована и могла взорваться от лишнего движения. Закрыла глаза и сказала себе, что не слышит извиняющегося шепота, который тут же зазвучал в тишине.

– Я просто взбесился, весь день думал о том, что тебе мало меня одного, – бормотал Олег. – Мне было так обидно, что ты уехала одна! Я злился, почему не догадался поехать с тобой? Да, мне не нравится твоя подруга, ну и что? По крайней мере, провели бы день вместе. Мы же всегда проводили выходные вместе! И было так хорошо!

Она не отвечала, и в его голосе послышались тревожные нотки:

– Или нет? Или тебе было со мной скучно? Признайся, я тебе надоел? Надоел?!

– Если ты снова заведешься, разбудишь ребенка, – тихо отозвалась Ника, продолжая лежать спиной к нему с закрытыми глазами, – успокаивать его будешь сам. Спокойной ночи.

После долгой паузы послышался еле различимый вздох и почти бесшумное «извини». Ника не шевельнулась, хотя в этот миг ей было жаль мужа. Она чувствовала и понимала растерянность и тревогу этого завзятого домоседа, у которого вдруг ушла из-под ног привычная почва. Олег был настолько привязан к обыденному распорядку жизни, что любая перемена могла показаться ему катастрофой. Когда она впервые привезла его в Питер и познакомила со своей родней, старшая сестра сказала: «Хороший выбор! Большое домашнее животное». Тогда Ника переживала пик своей любви и обиделась, сестры даже поругались. Сейчас, по прошествии пяти лет, Ника могла повторить слова сестры, да еще с прибавлением: «Ленивое и пугливое домашнее животное!» Теперь она понимала, чего недоговорила более опытная в отношениях с мужчинами Ирина. «Она имела в виду то, что наступит момент, когда этой верности и надежности станет мало для счастья. Что я не такова, чтобы на этом успокоиться. Что он мне не подходит, проще говоря». При этой мысли ей стало страшно – она впервые подумала о разводе как о чем-то вполне возможном и ощутила себя такой одинокой, что ей захотелось немедленно повернуться к броситься в объятья мужа. От этого паникерского жеста ее удержала только горькая обида – повторив про себя те слова, которые он произнес сегодня на кухне, Ника разом расхотела вешаться ему на шею. Она дала себе слово припоминать их всякий раз, когда ее одолеет страх перед самостоятельностью, – это было отличное лекарство от иллюзий. Злопамятность никогда не была ей свойственна, но и оскорблять себя она никому не позволяла. Олег сделал это впервые за пять лет совместной жизни. «И за что?! – возмущалась она. – Я нарушила правила его игры, позволила себе завести свои личные дела, своих личных знакомых… Не потому ли у меня не было никаких успехов в карьере, что я так сильно была привязана к дому? Ведь чтобы преуспеть в журналистике, надо прежде всего много общаться, часто рисковать, влезать не в свое дело, и уж конечно, не удирать с работы ровно в шесть вечера! После шести только-только и начинается все самое интересное! Да, моему сыну всего третий год, да, я и так засунула его в ясли до неприличия рано, едва не сразу, как отняла от груди! Я могла бы и сейчас спокойно сидеть дома, играть с ним, гулять часами, не думать, чем он занят, не плачет ли, не промок, не заболел? И Олег, и свекровь убеждали меня повременить с работой, а я поставила на своем, выдержала целую баталию! Даже мама звонила из Питера, спрашивала, неужели у нас так туго с деньгами, что я бросаю малыша? Будто я его на вокзале у общественного туалета оставила… Меня и так считают плохой матерью, а получается, что я хочу стать еще хуже? Значит, Олег прав, что лезет на стенку? Значит, я заслужила сегодняшнюю трепку?»

Так, терзаясь противоречивыми сомнениями, она и уснула, утомив себя вопросами, на которые у нее не было ответа. Твердо Ника была уверена только в одном – муж не имел права так с ней говорить и, чтобы она его простила, потребуется нечто большее, чем извинения. «Слова ничего не стоят, – сказала она себе, проваливаясь в сон. – Нет, я еще не хочу его бросить… Я хочу… Чтобы изменилась наша жизнь…» Внезапно она увидела лицо Ярослава – худое, подвижное, печально-насмешливое. Он что-то сказал, обращаясь к ней, она переспросила, и Ярослав ответил ей уже во сне.

* * *

Несмотря на то что давно стемнело, фонари вокруг дома не были зажжены, и две девочки, высадившиеся из подъехавшей к крыльцу машины, инстинктивно схватились за руки, озираясь по сторонам. Шум мотора стих, и в наступившей тишине особенно грозным казался гул ветра между сосен, окруживших замерший в осенней темноте особняк. Единственным источником света в ночи был розовый фонарь, мягко освещающий веранду, украшенную лимонными деревьями в керамических вазонах. Вокруг абажура, низко свисающего с потолка на бронзовой цепи, бешено нарезала круги ночная бабочка с пыльными серыми крыльями. Иногда она ударялась о розовое стекло и отлетала в сторону, чтобы тут же вернуться к своей безумной гонке.

Дети, не сводя с нее глаз и все еще держась за руки, подошли чуть ближе. Их светлые, одинаково подстриженные чуть ниже плеч волосы блеснули в свете фонаря.

– Do you remember… – начала было одна из них, но ее прервал резкий громкий голос:

– По-русски, барышни, в тысячный раз говорю!

Та, что заговорила, вздрогнула, вторая состроила недовольную гримаску. Из машины с трудом вылезала грузная, одетая в шуршащий бесформенный плащ фигура. На свету она оказалась женщиной лет пятидесяти. Ее оплывшее властное лицо казалось вылепленным из желтого воска, маленькие серые глаза смотрели зорко и напряженно, седые волосы были подстрижены коротко, по-мужски.

– Будьте добры изъясняться по-русски, или ваш отец будет недоволен! – Она ткнула пальцем в одну из девочек: – Алина, я не уверена, что ты будешь ужинать после того, как съела коробку шоколадных конфет в самолете. Послушаем, что скажет твой отец.

– Я ела не одна! – возмутилась девочка. Ее миловидное личико снова исказила гримаска, в синих, широко расставленных глазах вспыхнул гнев. – Мы с Улей ели вместе, почему всегда только я…

– Ульяна съела две конфеты, а ты затолкала в рот все остальное! – непримиримо заявила женщина в плаще. – Даже не предложила мне, хотя бы из вежливости, ты же знаешь, что я конфет не ем!

– Зачем тогда предлагать? – не сдавалась обиженная девочка. – Это значит, издеваться над вами, тетя Надя, у вас же диабет!

– Диабет не имеет никакого отношения к вежливости! – парировала та. Неизвестно, чем закончилась бы эта перепалка, если бы на веранде внезапно не появился хозяин дома. Грузная менторша замолчала, увидев его, а девочки, радостно вскрикнув, одновременно повисли у него на шее. Михаил Юрьевич обнял их, сделал попытку оторвать от пола, но тут же отпустил:

– Как выросли за полгода! Дайте на вас посмотреть… Как долетели? Надя, они тебя вконец достали?

– Это она нас достала! – выпалила Алина, ласкаясь к отцу. Теперь ее глаза лукаво и радостно сияли. – Скажи, мы ведь будем жить с тобой?

– Мы ведь останемся здесь? – не выдержала и молчаливая Ульяна.

Михаил Юрьевич внимательно вгляделся в их лица и разом погрустнел:

– Вам что, плохо в вашей школе?

– Им плохо везде, где их заставляют учиться и следить за собой! – заявила полная дама, отстраняя детей и целуя Михаила Юрьевича в щеку. – Ты знаешь, братец, я считаю, что бить детей непедагогично, но иногда с трудом сдерживаюсь. Особенно Алина – это настоящий бес под маской ангелочка! Если бы ты знал, что мне приходится из-за нее выслушивать от учителей! Ведь даже за твои деньги не всякий сможет ее терпеть!

– Ты доводишь учителей? – вздохнул отец. – А ты, Уля?

– Эта с виду потише, – вмешалась его сестра, – но не значит, что лучше. Короче, милый братец, эти две девицы совсем распустились, и я с ними больше возиться не могу. Если позволишь, я тебе сдам их с рук на руки и уеду в какой-нибудь санаторий. Я это заслужила!

– Час от часу не легче, – проговорил отец, рассеянно гладя дочерей по шелковистым светлым макушкам. Девчонки присмирели, ожидая решения своей судьбы. Казалось, они даже перестали дышать. – Надя, как же быть? Им нужен присмотр, придется срочно искать школу, а у меня совершенно нет времени этим заниматься…

– Зачем тебе время, если есть деньги? – философски заметила Надя. – Заплатишь, и все решится за сутки. Им будет лучше здесь.

– Послушай, это так неожиданно… – начал было Михаил Юрьевич, но сестра оборвала его:

– Что тут неожиданного? Ты же сам понимаешь, что нет больше причин держать их вдали от дома. Я думала, само собой разумеется, что они вернутся. Наймешь хорошую гувернантку, пусть живет с вами. Со школой уладится – учиться хуже, чем там, они не будут. А главное, – она слегка понизила голос, – я надеюсь, что теперь они немного присмиреют. Все-таки на них должно повлиять…

– Бегите в дом, – он торопливо поцеловал дочерей и подтолкнул их к двери. – Кто первой найдет свою комнату, получит от меня приз!

Девчонок как ветром сдуло, в глубинах темного дома раздался топот ног и возбужденные крики, и вскоре начали зажигаться окна– одно за другим. Надежда достала из кармана плаща сигареты и опустилась в плетеное кресло, с жалобным скрипом, принявшее в объятья ее телеса.

– Ты сам видишь, как они счастливы дома! А уж как я рада… Прости, но я не могу изображать горе. Нет его, и быть не может. Будем честны – для тебя это самый лучший исход.

Банницкий протянул руку, словно пытаясь остановить поток этих жестких, беспощадных фраз, но женщину не так легко было смутить:

– Понимаю, ты вчера ее похоронил и, как-никак, она мать твоих детей. Хотя… Спроси их – помнят они ее? Скучали? – Она отрицательно провела в воздухе зажженным кончиком сигареты: – Дети не видели ее ровно полжизни, и она для них почти не существует. Слышал, даже не спросили: «Где мама?»

– И хорошо, что не спросили. – Он подошел к перилам, вглядываясь в темный парк. – Фонари сегодня никто не зажег. Все идет наперекосяк. Я уволил половину прислуги, другую половину заменил новыми людьми, а они еще ничего не знают.

– Зачем ты это сделал?

– Не мог же я оставить тех, кто служил при Ксении, когда сюда приехали дети! Кстати, тебе придется нанять женщину для ведения хозяйства.

– Я завтра же этим займусь, – охотно пообещала Надежда. – Знаешь, что мне больше всего греет душу? Теперь не придется каждую минуту одергивать их, чтобы говорили дома по-русски. Если бы ты знал, чего мне стоило, чтобы они помнили родной язык!

– Надя, я знаю и ценю…

– Нет, я не о деньгах, – обидчиво заявила та. – Пять лет отдать племянницам, которые тебя изводят и ненавидят, – это трудно оплатить деньгами, мой милый!

– У меня не было другого выхода. – Он говорил устало, с трудом подбирая слова и стараясь не смотреть в сторону сестры. – И если бы ты не поехала с ними в Англию, я бы сам сошел с ума. Надя, я не могу заплатить тебе ничем, кроме денег, так не требуй невозможного!

Та молча докурила сигарету и выбросила окурок за перила. В свете розового фонаря теперь кружилось несколько ночных бабочек, бессмысленно и упорно исполнивших свой самоубийственный танец. Время от времени какая-нибудь из них попадала внутрь абажура, сгорала на лампе, и тогда ее корчащаяся тень на стекле казалась пугающе огромной. Надежда следила за их мельканием сощуренными, ничего не выражающими глазами и о чем-то думала. Брат повернулся к ней:

– Ты не могла бы остаться с нами, хоть на первое время? Я не знаю, как справляться с детьми.

– Я тоже, – усмехнулась Надежда, не сводя взгляда с бабочек. – Скажи-ка, Миша, неужели у тебя нет на примете другой женщины, помоложе и поздоровее? Весной ты приезжал с Мариной… Знаешь, мне тогда почему-то пришла в голову мысль, что она легко заменила бы им мать. Мне она понравилась. Что у тебя с ней?

Он неопределенно махнул рукой, но сестра настаивала:

– Я не требую исповеди, но ведь рано или поздно ты приведешь кого-то в дом, так почему не ее? Или вы расстались?

– Мы встречаемся, но сейчас мне не хочется с ней видеться.

Повисла пауза. Женщина оценивающе смотрела на брата, потом разочарованно сказала, что в таком случае снимает все вопросы.

– Делать нечего, поживу немного с вами, – вздохнула она. – А я надеялась… Скажи, Миша, в кого это ты такой рак-отшельник? Если она тебе близка, надо с ней всем делиться, горем тем более. А так, как ты, молча, женщину не завоюешь. Думаешь, им только и нужно, что деньги? И Ксения давно бы тебя бросила, если бы не сошла с ума! У вас все к этому шло, я уже представляла, какой кусок она отхватит после развода от твоего состояния, и вдруг… Тебе сказочно повезло, а то ведь, неровен час, и денег бы лишился, и детей! Уж она бы постаралась сделать так, чтобы они не вешались папе на шею!

– Избавь меня от своих аналитических выкладок! – резко бросил он, и на этот раз сестра остановилась. Видимо, ей был знаком тон, которым вдруг заговорил Михаил Юрьевич. Он вплотную подошел к сестре, и эта крупная женщина внезапно вжалась поглубже в кресло, словно пытаясь в нем спрятаться.