Дикая слива

— Я… я должен посоветоваться с матерью!

Взгляд господина Чжуна пригвоздил мальчика к месту.

— Нет! Если ты проболтаешься, рано или поздно твои родители захотят повидаться с тобой, а еще, чего доброго, попросить у князя денег! И тогда все рухнет. Вместе с тобой мы увезем твою память и твое прошлое.

Кун и сам не знал, что заставило его произнести:

— Я не хочу!

По губам господина Шона скользнула улыбка.

— Человек, умеющий говорить «нет», достоин стать княжеским сыном. Однако мы рассказали тебе слишком много, чтобы ты мог сам делать выбор. Решено: ты поедешь с нами.

Позднее Кун не мог сказать, что лишило его воли, страх или соблазн, но это было уже неважно. В этой новой действительности, похожей на сон, он ехал в седле впереди господина Чжуна по густому лесу вдоль тонувшей в тумане горной цепи, навсегда покидая прежнюю жизнь.

Глава 2

Хотя они с матерью и сестренкой путешествовали вот уже несколько дней, Мэй до сих пор не знала, куда и зачем они едут. Женщин пускали далеко не во все гостиницы, к тому же одинокие неизменно вызывали сомнение в их порядочности, но Ин-эр говорила, что случайно отстала от своих спутников, к тому же она выглядела, как благородная дама, и ей давали кров.

Правда, комнаты на постоялых дворах отделялись друг от друга такими тонкими перегородками, что даже приглушенные голоса мешали спать. Случалось, за стеной курили опиум, И сладковатый аромат дурманил голову. Иногда вода для умывания, которую приносили по утрам, была чуть теплой, а то и несвежей.

Днем они с матерью и Тао обычно питались в бульонных, где подавали различные супы и пирожки: к своему великому удовольствию, девочка перепробовала массу ранее незнакомой, хотя и простой, но очень вкусной еды.

Для Мэй, прежде не покидавшей пределов усадьбы, в которой она родилась, это путешествие было настоящим приключением. Больше всего ей нравилось идти по проселочной дороге, любуясь вечнозелеными соснами. Они стояли таким плотным строем, и от них шел столь сильный смолистый запах, что девочке чудилось, будто они с матерью и сестрой заперты в душистой клетке. Шум ветра в высоченных кронах был той самой «музыкой небес», о которой говорила мать, а чешуйчатая кора напоминала тело Дракона, величайшего из легендарных существ.

В отличие от Ин-эр Мэй, которой не бинтовали ноги, легко перешагивала через камни и сосновые корневища. Ей хотелось бежать с громким смехом, наслаждаясь чистым воздухом, проникающим в легкие, и ощущением безграничной свободы, будоражившим душу, но, во-первых, это было неприлично для воспитанной девочки, а во-вторых, ей приходилось вести за руку маленькую сестренку и поддерживать мать.

Последняя осторожно переступала своими маленькими ножками. Она быстро уставала, а потому часто садилась на придорожный камень и ждала, когда вдалеке покажется повозка.

У Ин-эр было лилейно белое лицо, выразительные глаза, стройная фигура и тонкие нежные пальцы. В ее серьгах блестели ярко-голубые самоцветы, розовое платье покрывал изящный узор из переплетенных между собой сливовых веток. Из-под длинного подола выглядывали острые носки крохотных красных туфелек. В волосах красовались шпильки с головками из яшмы. Она держалась надменно и гордо, как и подобает наложнице уважаемого, богатого, наделенного властью человека. Ин-эр ходила, слегка покачиваясь, как ветка ивы на ветру, — то была идеальная походка китайской красавицы.

Девятилетняя Мэй обожала свою мать и младшую сестру. Они всегда были втроем, не считая служанок и отца, вечно занятого человека, который заглядывал в их покои не чаще раза в месяц.

Хотя знания Мэй о мире, простиравшемся за стенами усадьбы, были подобны далеким и смутным снам, ей и в голову не приходило выйти за ворота.

А потом мать неожиданно разбудила ее ранним утром, они вместе собрали вещи, подняли с постели плачущую Тао и покинули дом, в котором Мэй жила с рождения. Никто ничего ей не объяснил, и ни один человек не вышел их проводить.

Вначале Мэй чувствовала себя удрученной, а потом приободрилась. В окружении привычных вещей мир был понятен без слов, зато он не был таким захватывающе интересным, как, теперь, когда одно впечатление без конца сменялось другим.

Наконец они прибыли в город, который назывался Кантон, и где было многолюдно и красиво.

Всю свою короткую жизнь Мэй провела в замкнутом мире, тогда как Кантон казался открытым всему свету пространством, где дули заморские ветры и бушевали чужеземные стихии. Этому городу были присущи торжественность и праздничность. Многие дома строились в два, а то и в три этажа и имели черепичные крыши, кирпичные стены, длинные галереи вдоль фасадной стены и оклеенные цветной бумагой решетчатые окна.

Над городом возвышались многоярусные пагоды, напоминавшие плывущие по волнам корабли.

По улицам разгуливали представители маньчжурской знати в вышитых яркими нитками одеждах, шелковых шляпах с кисточками из цветных шнурков и остроносой обуви. Семенили изнеженные городские красавицы со сложными прическами, прячущие свою белую кожу под легкими бамбуковыми зонтиками.

Ин-эр, Мэй и Тао остановились в скромной гостинице на улице Луаньсин-цзе. На первом этаже располагалась чайная, на втором — разделенные деревянными перегородками спальни. Все трое сильно проголодались и потому с удовольствием отведали утиного бульона, жареной морской рыбы и булочек с шафраном, после чего выпили зеленого чая.

Ин-эр рассказала, что Кантон славится изготовлением шелка, атласа, кисеи и других тканей. Поблизости от гостиницы находился рынок, и Мэй смогла убедиться, что там продают великолепные креповые шали, искусно вышитые покрывала на жертвенники, шелковые ленты, которые женщины используют вместо чулок, обматывая ими ноги.

Она ожидала, что Ин-эр что-нибудь купит, но та сказала, что все очень дорого стоит, и поспешила уйти с рынка.

Мэй удивилась: она не думала, что у них могут быть трудности с деньгами. Признаться, она вообще никогда не задумывалась о них: все, что было нужно, появлялось в их доме словно само собой.

Ин-эр принялась ходить от дома к дому, расспрашивая жильцов о какой-то женщине. Мэй никогда не слышала такого имени, потому, улучив момент, поинтересовалась у матери, кого они ищут.

— Мою сестру и твою тетю Ши. Она замужем за купцом и должна жить в этом квартале.

Наконец что-то прояснилось, хотя прежде мать не упоминала о том, что у нее есть сестра.

— Мы приехали ее навестить?

— Да.

Через два дня им повезло: они узнали, где живет таинственная Ши, забрали вещи из гостиницы, расплатились с хозяином и направились к ней.

Дом был покрыт синей черепицей и опоясан открытой галереей, окна забраны узорными решетками. И все же по сравнению с постройками их усадьбы он выглядел бедно.

Когда они вошли в ворота, девочка с изумлением оглядела маленький чахлый садик, где не было ни фонтана, ни качелей, ни беседки. Этот сад в отличие от того, в котором привыкла гулять Мэй, казался неухоженным и унылым.

Навстречу вышла неприветливая женщина примерно того же возраста, что и Ин-эр. Скрестив руки на груди, она разглядывала незваных гостей, ожидая, что они скажут. Ее глаза были широко открыты, а губы напротив — крепко сжаты.

— Ты узнаешь меня, Ши? — с непривычной кротостью промолвила Ин-эр.

— Узнаю, — процедила та, — хотя и с трудом верю своим глазам!

Ин-эр тихонько вздохнула. Сестры не ладили с самого детства. Ин-эр была заносчивой, а Ши — завистливой. Обе отличались красотой, но старшая умела держаться, как императрица, и, несмотря на все усилия, младшей ничего не оставалось, как прозябать в ее тени.

Их отец был ученым человеком, шэньши, и один из маньчжурских дворян нанял его для обучения своих сыновей. Как ему удалось намекнуть хозяину, что у него есть две прекрасные дочки на выданье, осталось загадкой. Так или иначе, маньчжур, который никогда не отказывал себе в удовольствии обзавестись очередной любовницей, пожелал посмотреть на девушек.

При виде Ин-эр господин был охвачен чувственным огнем. В ее глазах под полуопущенными длинными ресницами он разглядел выражение кокетливой томности и затаенной пылкости. Вдобавок ее нос был тонким, губы — полными и свежими, как лепестки роз, лоб — высоким, гладким и белым, а пальчики нежными, как лепестки лотоса. В ее красоте причудливо сочетались страстность, целомудрие и благородство.

Маньчжуры не женились на китаянках — дабы предупредить смешение двух народов, это было запрещено законом, но охотно брали китайских девушек в наложницы.

Узнав о том, что Ин-эр будет жить в доме богатого маньчжура, Ши не могла найти себе места. Теперь сестра сможет носить шелковые одежды, золотые серьги и красный зонтик!

Новый господин Ин-эр преподнес ее родителям и сестре дорогие подарки, но Ши ничего не радовало: дни напролет она оплакивала свою судьбу.

Спустя полгода военные командиры перевели маньчжура в другую провинцию, он увез Ин-эр с собой, и она исчезла на целых десять лет.

Со временем Ши осушила слезы и вышла замуж за кантонского купца. Она редко вспоминала сестру, и вот теперь та явилась, как ни в чем ни бывало, явилась, чтобы вновь заставить ее терзаться муками зависти.

Ин-эр была нарядно одета, ее искусно уложенные волосы блестели как черный лак, напомаженные губы напоминали спелые вишни, вот только в глазах застыло незнакомое выражение нерешительности и растерянности.

Почувствовав свое превосходство, Ши подбоченилась и дерзко спросила:

— Что тебе нужно?

— Я приехала тебя навестить.

— Ты не явилась даже на похороны родителей, хотя мой муж отправил тебе письмо!

— Я не смогла. В ту пору я только-только родила Тао.

— И что? У тебя наверняка полно служанок — могла бы оставить девчонку на них!

— Господин был против того, чтобы я покидала дом. Путь не близкий.

Ши подозрительно прищурилась.

— А сейчас что с ним случилось? Почему он тебя опустил?

Ин-эр тяжело вздохнула и, не найдя подходящего ответа, неловко произнесла:

— Просто я давно не была дома.

— Вообще-то это мой дом, — заявила Ши, продолжая разглядывать сестру и племянниц. Внезапно ее взгляд упал на ноги старшей девочки, и она с отвращением воскликнула: — Какие огромные ступни! Ты что, не бинтовала ей ноги?!

Мэй вздрогнула и спряталась за спину Ин-эр.

Этот жестокий обычай так искалечил ноги ее матери, что в детстве она долго не могла ходить. Даже сейчас, передвигаясь по улице или даже по дому, Ин-эр постоянно искала опору.

Когда однажды Мэй залюбовалась ее маленькими ножками, мать усадила дочь рядом с собой, сняла свои крошечные туфельки и показала Мэй изуродованные ступни, напоминавшие бесформенные куски мяса, после чего рассказала о тех страданиях, какие ей пришлось вынести. Тогда же Ин-эр сказала Мэй, что она наполовину маньчжурка, а они воспитывают своих дочерей иначе, чем китайцы: рождение девочки не считается несчастьем, им позволяется сидеть в присутствии старших, есть вместе с мужчинами, играть с мальчиками.

Остатки гордости заставили Ин-эр вздернуть подбородок, и на мгновение Мэй увидела мать прежней, независимой и гордой женщиной.

— Ее отец маньчжур, а у них не принято бинтовать девочкам ноги.

Ши презрительно фыркнула.

— С такими лягушачьими лапами ее никто не возьмет замуж.

Мэй ожидала, что мать возразит, но та промолчала.

— Сколько ей? — спросила Ши.

— Девять.

Тетка поджала губы.

— Время упущено. Тогда ты должна немедленно начать делать это с младшей, иначе будет поздно!

— Хорошо, я подумаю. Мы можем остаться у тебя или нам вернуться в гостиницу?

Ши передернула плечом.

— Вы надолго?

Ин-эр сделала неопределенный жест, который встревожил Мэй. Зачем оставаться у этой сварливой женщины, которая им явно не рада! Не лучше ли поехать домой?

Между тем мать отцепила от пояса красиво вышитый мешочек с благовониями, с которым никогда не расставалась, и протянула его сестре. Потом открыла плетеный дорожный сундучок и вынула из него красную лаковую шкатулку и черепаховый гребень.

— Возьми.

Мэй знала, что это личные вещи матери и что Ин-эр ими очень дорожит. Что заставило ее отдать свои маленькие сокровища Ши?

Так или иначе, тетка заметно подобрела и пригласила их в дом.

У Ши и ее мужа было трое детей, две девочки и мальчик. Махнув рукой, она небрежно представила им гостей. Потом раздвинула одну из дверей и сказала:

— Это ваша комната. Обедать будем, когда придет Цзин.

В маленьком помещении не было другой мебели, кроме скромно расписанной ширмы, простых некрашеных циновок и двух жестковатых топчанов. Однако усталое лицо Ин-эр озарилось радостным светом.

Она с трудом успокоила Тао, которая устала и раскапризничалась. Попросила Мэй принести воды и, напоив младшую дочь, уложила ее спать.

Мэй залюбовалась сестренкой, ее пухлыми ручками и свежим, румяным лицом. Мать всегда наряжала Тао в тончайшие платья нежных расцветок и вплетала ей в волосы цветы.

Ин-эр выглядела утомленной. Тяжело опустившись на ложе, она развернула широкий веер из бамбуковых планок с натянутой на него шелковой тканью, вышитой диковинными цветами и птицами, и принялась обмахиваться.

— Почему ты отдала, этой женщине свои вещи? — спросила Мэй.

— Чтобы она позволила нам остаться.

— Зачем? Мне не нравится в этом доме. Тут все чужое. Я хочу вернуться обратно.

— Боюсь, нам придется позабыть слово «хочу» и делать то, что скажут.

— Почему?

— У нас осталось мало денег, и нам некуда идти.

— А наш дом? Разве у нас нет дома?

Ин-эр опустила глаза, и ее длинные ресницы дрогнули.

— Мы никогда не вернемся туда.

Если бы мать сказала, что завтра на небе взойдет черное солнце, Мэй удивилась бы меньше.

— Как, почему? — вскричала она, чувствуя, как на глазах закипают слезы.

Ин-эр не ответила. Женщина не могла рассказать своей маленькой дочери правду. Быть может потом, когда та подрастет…

Без сомнения причиной случившегося была… скука. С течением времени роскошный, но неизменный окружающий мир стал вызывать у нее тошноту. Если в первые годы Ин-эр купалась во внимании господина, то после на смену ей пришли другие наложницы, красивей и моложе, и он посещал ее все реже и реже.

Как и все женщины, она любила делать покупки. Однажды по дороге на рынок Ин-эр увидала сквозь кисейные занавески паланкина прекрасного молодого воина, и в ее душу проникла болезнь, от которой не существует лекарства. В ее нежном, белом как алебастр теле зародилось убийственное пламя, а в безупречно причесанную головку проникли похожие на сверкающие молнии мысли.