Помоги проекту - поделись книгой:
Наш разговор был прерван (а может, своеобразно продолжен?) появлением полной русоволосой женщины. Она не вошла, а почти вбежала в кабинет, бросившись к Руске Главчевой со словами:
— Серебряная медаль!
Главчева засмеялась, довольная, и, повернувшись к нам, пояснила, что пловчиха из Смоляна только что завоевала награду в Сеуле. (В те дни проходили Олимпийские игры.) Потом сказала:
— Познакомьтесь. Елена Александровна Петрова, работает в Общенародном комитете болгаро-советской дружбы.
Я спросила Елену Александровну, как она оказалась в Смоляне, и услышала довольно-таки обычную ныне историю. Жила и училась в Ленинграде, в Горном институте. В институте же познакомилась со своим будущим мужем — болгарином. Долгое время они работали в Горубсо — Горнорудном болгарско-советском обществе, потом принимали участие в создании регионального вычислительного центра. Двое сыновей выросли у Елены Александровны, один окончил художественное прикладное училище, сейчас в армии; другой учится в Софии, будущий программист. Вот уже тридцать лет живет Елена Александровна в Смоляне и, естественно, считает его своей второй родиной.
— Знаете,— поддержала нашу беседу Руска Главчева,— советую вам съездить для начала в окрестные села. Там вы прикоснетесь к истокам нашей культуры и тогда лучше поймете и почувствуете наш город.
Село Широка-Лыка со всех сторон окружено горами. Оно лежит в излучине реки («лыка» по-болгарски — это изгиб, излучина), каменные мостики с деревянными перилами перекинуты через речку, и тропки на том берегу уводят на крутые склоны, поросшие черными елями. Широка-Лыка называют еще «деревней семи мостов». Когда-то половина ее жителей были пастухами, а половина — строителями.
Вот и первый дом при въезде в село принадлежал семье пастуха; дому двести с лишним лет, но он так хорошо сохранился, что потребовалось только реставрировать кое-какие деревянные детали, и он снова стал живым и обитаемым. Сначала здесь размещалось музыкальное училище, а в 1979 году, когда училище переехало в новое, специально для него построенное здание, в доме пастуха открылся этнографический музей.
Все это мы узнали от Николы Гёчева. Он родом из Широка-Лыки, теперь на пенсии и вот присматривает за домом-музеем, охотно рассказывает приезжим о прошлой и настоящей жизни своего села.
Дом пастуха стоит на склоне горы, у дороги; высокий, сложенный из камня нижний этаж придает дому сходство с башней, но это впечатление тут же разрушают выступающие на высоте эркеры — беленые, отделанные темным деревом, с небольшими окошками, которые смотрят на речку, лес, горы.
Родопский дом... Если я берусь добавить несколько слов к тому, что уже написано о нем, то лишь потому, что своими глазами видела родопские дома и в Широка-Лыке, и в селе Могилице, и в городке Чепеларе, и в старых кварталах Смоляна — все они очень разные и вместе с тем очень похожие. Было время, когда человек уходил в горы, спасаясь от завоевателей, и строил каменную жилую башню-квадрат с маленькими окошками, чтобы чувствовать себя в безопасности. Впоследствии дом расширялся, сохраняя неприступность,— низ оставался каменным. И так как земли было мало, дом на высоте обрастал эркерами. Эркеры — характерная деталь родопской архитектуры. Со временем стал расширяться и нижний этаж — за счет внутреннего дворика. Человек словно пленил частичку окружающего пространства, огородил ее высокими стенами, привязал к своему дому. Во дворе шла вся хозяйственная работа, оттуда был вход и в нижний этаж, и наверх. Двор постепенно стал центром жизни, и тогда в верхних этажах стали расти кьошки — нечто вроде застекленных террасок. Кьошк — тоже характерный элемент родопского дома, показатель благосостояния хозяина. Крыши, крытые «тикли» — серыми пластинами сланца, завершали ломаный рисунок верхних этажей. Возведенный в горах, родопский дом всегда оставался домом, про который горец мог сказать: «Мой дом — моя крепость».
Никола Гёчев распахнул дверь...
Первый этаж, полутемный, с каменным полом,— хозяйственный, здесь держали скот, инвентарь и разную утварь; второй этаж — жилой. Деревянный пол, деревянный потолок, широкие деревянные рамы. В окне застыли далекие ели. Солнечный свет ложится бликами на темное дерево, на яркие ковры из овечьей и козьей шерсти, покрывающие пол и лавки. Тепло и уютно кажется в этих строгих стенах.
Никола Гёчев знает, как жили люди в этом доме, любит их, каждая деталь быта ему памятна. Он показывает кухню с очагом; здесь же подвешена люлька, стоят металлические кувшины и деревянные ведра; на столе — деревянные ложки, деревянная резная печать с крестом и словами «Иисус Христос»: этой печатью метили хлеб...
Очаг в доме был один. Поэтому и потолки низкие, и открыты двери в гостиную, где стоял мангал с угольями. А на третьем этаже и вовсе было прохладно: там, в маленьких комнатках, дочери пастуха хранили приданое. На расписной сундук клали сотканные ими «халишита», «китеники», «козяци» — одеяла, паласы, подстилки, пока не упрутся в потолок.
— Мастерицы наши женщины были, какие мастерицы...— разволновался Никола Гёчев.— И все сами делали, с любовью. Посмотрите на их одежду.
Гёчев показывает вышитые передники.
— У молодой девушки передник желто-красной расцветки, это цвета восхода, ей еще жить и жить! У молодой женщины — оранжево-зеленый, это расцвет жизни, а у старой — желто-черный, это цвета заката...
И в женской, и в мужской пастушьей одежде ощущается славянское влияние. До сих пор в Родопах бытуют и славянские названия, связанные с ткацким ремеслом: вретено, гребен, кросна... Как все-таки упорно сохраняли горцы-болгары свои традиции, свой язык. Этнографы в Смоляне рассказывали, что в захоронениях времен османского владычества находят камни с вырезанным крестом. Ставить такие памятники было невозможно, но важно было передать, что дух народа не сломлен...
— Вот так и жило наше село,— рассуждал Никола Гёчев.— Горы, лес, овцы давали все — дом, одежду, пищу. Сто тысяч овец держали, а сейчас крохи остались. С тех пор, как мы перестали гонять стада на юг, к Эгейскому морю,— с тех пор и перевелись пастухи. Но не умерла Широка-Лыка! Потянулись люди к учению, уже целые фамилии сложились — врачей, инженеров, художников, музыкантов... Да и государство заботится, чтобы жило село: у нас работает цех завода «Коммуна», что в Смоляне, и отделение «Валентины» — одежду шьют, да человек сто обслуживают музыкальное училище-интернат. Всего в селе 250 домов, около тысячи человек.
А вы о нашем училище слышали? — спросил Никола Гёчев.— О, такое еще поискать...
Он тронул — один за другим — колокола, висевшие около лестницы. Каждый колокол — «чан» имел свой голос. Для большей звучности мастера часто добавляли в сплав серебро: чаны были предметом гордости каждого родопского пастуха. Можно представить, какой перезвон стоял во время кочевья!
Никола Гёчев взялся проводить нас до училища. Мы шли через все село, слева шумела речка, справа взбирались по склону дома. Они напоминали цветы: серый каменный стебель и бело-коричневые лепестки эркеров на фоне зеленых гор. Возле домов играли дети, грелись на солнышке старушки; кое-где во дворах слышался звук пилы; возле одного дома, вокруг плахи-стола с черными бутылками чинно сидели мужчины...
Музыкальное училище стояло на краю поляны. Здание — современное, с широкими окнами — выглядело притихшим, как в дни летних каникул. Мы постучались, нам открыли, и тотчас в просторном вестибюле с натертым до блеска паркетным полом появилась моложавая изящная женщина в строгом костюме.
— Стефка Кушлева, директор училища,— представилась она и добавила с сожалением: — Учеников сейчас нет, они на уборке картофеля. Но классы я покажу...
Кушлева повела нас по просторным чистым коридорам с табличками кабинетов: звукозаписи, народного пения, индивидуальных занятий, болгарской литературы, болгарского языка... До двухсот школьников со всей Болгарии учатся здесь с восьмого по двенадцатый класс, содержание учащихся оплачивает государство. Такое же училище есть еще только в городе Котел, оно старше этого, но подобных училищ, целиком занятых подготовкой специалистов по музыкальному фольклору, нет больше, как утверждала Стефка Кушлева, ни в одной социалистической стране.
— Принцип обучения у нас такой же, как в любой музыкальной школе,— заметила Кушлева,— а как специальный предмет — народные песни и народные музыкальные инструменты: кавал, гадулка, тамбура, гайда.
Я видела эти инструменты в Смоляне, в Историческом музее. Кавал — это длинная свирель, гайда — волынка (она и в Доме пастуха есть), тамбура и гадулка — струнные...
Кушлева рассказала, как трудно приходилось сначала — не было программы преподавания народной музыки, обучали на слух. Потом помогли пловдивские музыканты, Академия наук, стараниями которой собран на сегодня весь фольклор в словах и звуках. Тем не менее ребята ездят по деревням, записывают музыку, и из родных краев каждый ученик после летних каникул должен обязательно привезти запись. Есть при училище и большой ансамбль, выступают в общине, по всей Болгарии, бывают за границей — сейчас вот собираются в Ливию, там много болгарских строителей. «Сегодня надо жить с широко открытыми глазами,— говорила Стефка Кушлева.— Общение помогает больше ценить свое национальное искусство и учит соизмерять его с общечеловеческими ценностями». Работают ребята и в кружке, где восстанавливают и просто изучают народные инструменты. Руководит им
Дафо Трендафилов, опытный мастер, сам делает волынки. Ребята обращаются к нему — бай Дафо, «бай» — значит уважаемый человек.
— Ну а праздники, старинные народные праздники? Ученики принимают в них участие? — спросила я, вспомнив выразительные маски кукеров, что висели в Доме пастуха. Никола Гёчев рассказывал, что раньше в начале марта обязательно устраивали в селе праздник, который назывался «пес-понедельник»: в понедельник, после поста, резали скот, собаки шалели от обилия пищи, бежали за кукерами — ряжеными. Отсюда, видно, и пошло такое странное название праздника. Много было музыки, плясок, кукеры давали представления: их маски, словно человеческие лица, выражали доброту, презрение, иронию, злость...
— Знаете,— сказала Стефка Кушлева, немного смутившись,— еще недавно мы изучали народные религиозные праздники только теоретически. Теперь, когда отношение к ним стало более разумным, начали принимать в них участие. И первый был — колядование. Для ребят это было откровением, для нас — хорошей естественной методой познания фольклора...
За двадцать лет училища в Широка-Лыке и Котеле выпустили 1200 специалистов по музыкальному фольклору — в основном они идут в фольклорные ансамбли. Уже сложилась традиция подготовки таких специалистов. И произошло это благодаря тому, что восстановление исторической и культурной памяти народа рассматривается в стране как дело государственной важности. Скажем, училище в Широка-Лыке создавалось при горячей поддержке Людмилы Живковой, в то время председателя Комитета культуры. И вот еще что любопытно: ребята, как правило, приходят в училище из семей, в которых в прошлом кто-то увлекался музыкой: или бабка была певуньей, или дед играл на волынке... Потом семья переехала в город, музыкальные традиции стали забываться, и вот теперь внук или внучка, а может, и правнучка, возвращаются из интерната в семью и вместе с ними в дом снова входит народная музыка.
Кстати, и сама Стефка Кушлева тоже оказалась из музыкальной семьи (бабушка хорошо пела); две ее сестры стали знаменитыми певицами, дочь учится в консерватории, а она, кончив консерваторию, перебралась поближе к своему родному Смоляну, чтобы всегда звучали в Родопах гайда, тамбура, гадулка и кавал. Недаром говорят, что Родопские горы — это зал для песен.
После Широка-Лыки Смолян смотрится по-новому.
Мы идем по улицам города вместе с молодым архитектором Николаем Бечевым, и он, узнав о нашей поездке в село, говорит:
— Широка-Лыка — село живое, и мы, архитекторы, ратуем за то, чтобы оно таким оставалось. Не надо делать из него музей, не надо консервировать дома и ждать, пока люди доживут в них свой век... Если бы вы знали, сколько ценного находят для себя родопские градостроители в живом селе!
Думается, он имел в виду то, что предки смолян жили в близком соседстве друг к другу, к своей земле, к природе. Это было естественнее, человечнее, что ли. И архитекторы, создавая сегодня новые формы, ищут средства, чтобы и в современном городе жизнь не разобщала людей, не отделяла их от природы.
Скажем, чтобы сохранить естественную декорацию гор, окружающих город, и не закрывать их от взгляда человека, в Смоляне возводят дома не выше четырех-пяти этажей и придают крышам ломаный рисунок. (Действительно, горы, которые буквально стоят за спинами домов, видно с каждой точки, из каждого окна.) Архитекторы предполагали включить в черту города и Смолянские озера, что неподалеку, но там оказалась непрочная почва, возможны оползни. Потому решили делать озеро на речке Черной и разбить парк на другом ее берегу, перекинув мост из Центра.
Однако из-за того, что Смолян замкнут горами, в городе застаивается воздух. Сейчас готовится проект троллейбусного сообщения, кроме того, строится еще одна улица-магистраль под городом для грузового транспорта. Этим, конечно, здешние экологические проблемы не исчерпываются. Горные склоны сильно оголены, и поэтому сейчас ведется только санитарная рубка, ежегодно в общине высаживают 3200 гектаров новых лесов. Более естественная и чистая жизнь ждет в будущем и речку Черную: хотя очистные сооружения в городе и на предприятиях есть, а на некоторых даже замкнутый кругооборот воды, все равно нагрузка на реку велика, а потому строится коллектор, в перспективе же будет и очистная станция.
— Есть у нас поговорка: по воде идешь, а чувство жажды идет с тобой,— вспомнил Николай.— Это я к тому, что человек в городе часто более одинок, чем где-либо. Вот мы и стараемся делать много зеленых пространств-площадок, скверов, чтобы человек мог присесть, отдохнуть, пообщаться с людьми...
Мы свернули с главной магистрали на боковую улочку и стали подниматься по склону горы к белому длинному зданию. Это был культурный комплекс: здесь размещались исторический музей, художественная галерея и библиотека. Отсюда хорошо был виден город.
— Так с чего начнем? — улыбнулся Николай и сам ответил: — Пожалуй, с Центра. Он строился десять лет, с 1972 года. Вот спроси сейчас любого прохожего: хорош Центр или плох? И он не ответит, потому что сам его строил. Центр стал для нас так же дорог, как некогда дом для горца.
Николай показывал здания, которые входят в Центр: гостиница «Смолян», административный комплекс, здания суда и почтамта. Молодежный дом, театр, банк, торговый центр, больница. Все было рядом, все привязано к магистрали и составляет единую просторную композицию. Здесь в любой час дня многолюдно. Даже поздним вечером люди гуляли по Центру, стояли на мосту, перекинутом через улицу, и смотрели на горящий огнями город среди гор...
Жилые кварталы выглядели скромнее, чем Центр, но, пожалуй, больше напоминали родопское село.
Оставалось удивляться: как, строя сегодня из панелей, монолитных плит и кирпича (вместо традиционных камня, дерева, тикли), архитекторам Смоляна удалось — пусть не в полной мере, но все-таки удалось — придать национальный колорит городу и избежать удручающей монотонности, свойственной большинству новостроек? Ответ может быть прост: люди любят свой город и хотят, чтобы дети их всегда жили в этих горах.
Смолян скрылся за очередным поворотом дороги, скрылся разом, словно горы поглотили его. Я перебирала в памяти последние встречи, думала и об Агушевом замке в селе Могилице, который видела накануне...
Замок этот был построен в начале прошлого века неким Агушевым, владельцем тридцатитысячного поголовья овец. Все в доме говорило о достатке (одних комнат было более шестидесяти) и о тяжелом труде тех, кто работал на семью Агушевых. Ткацкие станки, чаны для окраски шерсти, многоцветные халишта — за каменными стенами обширного поместья изо дня в день трудилось множество людей. И вдруг в этот замкнутый, размеренный, приземленный мир ворвалось нечто необычное: сын владельца замка стал моряком. Вернувшись домой, он, еще молодой, но тяжело больной, построил башню-маяк, прилепив ее к стенам отцовского дома. Украсил стены барельефами с изображениями-кипарисов, маяков, таинственных замков и, сидя у маленького окошка, под самой крышей башни-маяка, писал свои труды. Из окошка он видел горы, по которым бродили его стада, но мысли моряка были далеки от забот отца...
Башня-маяк — явная нелепица в этом добротном доме,— как ни странно, прижилась. И стал дом замком, и что-то одухотворенное, значительное появилось в нем. Впрочем, это мое толкование, и родилось оно, возможно, потому, что здесь, в Родопах, я не раз наблюдала, как в характере людей, облике их домов, одежде, утвари сочетаются практичность с вдохновенностью, трезвый расчет с поэтичностью.
...Дорога по-прежнему кружит по Склонам, но горы уже потеряли свою суровость, стали более плавными, сглаженными, улыбчивыми, что ли. Потянулась цепь водохранилищ. От синевы воды, от общего мягкого рисунка пейзажа дохнуло успокоенностью, добротой, гостеприимством.
— Оглянись,— сказала Магда.
И я в последний раз увидела Родопы.
Голубая морфо с бумажным туловищем
Каких-нибудь десять-пятнадцать лет назад для воинов племени орангазли, живущего в джунглях Малайзии, слово «профессиях едва ли было наполнено каким-либо смыслом, потому как издавна они знали лишь одно занятие — охоту. Сейчас мужчины племени занимаются новым, хотя и незатейливым, но, по их мнению, весьма выгодным ремеслом — ловлей редких бабочек. Природная изобретательность, усердие, а главное, убедительный вид монет, предлагаемых вездесущими китайскими торговцами, сделали орангазли незаменимыми поставщиками черно-зеленого трогоноптера — князя экзотических бабочек, кстати сказать, символизирующего Малайзию.
Торговцы лукаво объясняют свое пристрастие к такому роду коммерции тем, что бабочка, севшая на плечо человека, будто бы приносит несчастье и избежать его можно лишь, сделав мотылька своей собственностью. Так или иначе, но ежегодный денежный оборот в торговле бабочками составляет несколько сотен миллионов долларов.
В Европе по сей день можно услышать присказку: «Мотылек пускай порхает, червяка дави». В эпоху утонченных вкусов и изящных манер, именуемую теперь словом «барокко», грациозных мотыльков, обвиняли в порче масла и сливок. В зависимости от окраски и времени появления мотыльков считали предвестниками всевозможных несчастий. По сей день, с помощью химических отрав, человек убивает множество разнообразных насекомых и в то же время покупает их коллекции в дорогих кляссерах.
Жители джунглей Юго-Восточной Азии не собирают таких коллекций. Да и вообще они редко берут в руки какое-либо живое существо, соблазнившись его красотой или редкостью. Мешает тому множество религиозных запретов и суеверий. Хотя, когда речь идет о хлебе насущном, никакой предрассудок не остановит филиппинца или малайца изловить сотню-другую бабочек, в изобилии порхающих вблизи его жилища, и продать торговцам. Коллекционеры же проживают далеко от этих мест. Собственно говоря, слово «коллекционер» не вяжется с обликом торговых воротил, что скупают оптом миллионы крылатых аборигенов джунглей.
Международный союз охраны природы и природных ресурсов контролирует ежегодный объем «мотыльковой» торговли на 100 миллионов долларов, причем почти треть коллекций и изделий из крылышек бабочек вывозится с острова Тайвань. Здесь в год заготавливают 500 миллионов бабочек. Крылышками инкрустируют декоративные столешницы и дверцы дамских шкатулок, из них составляются тончайшие мозаики и иероглифические тексты. В Бразилии спрос на голубых морфо — крупных бабочек радужной окраски. Около 50 миллионов особей ежегодно используют только для украшений и наклеивания на фарфор. А в художественных отделах гонконгских, токийских, лондонских и нью-йоркских магазинов вывешены живописные шедевры, «написанные мазками» сотен тысяч мотыльковых крылышек.
В Малайзии и Таиланде лавочки китайцев, торгующих бабочками, как правило, стоят на проезжих дорогах. В витринах выставлен товар — блюдца, вазочки, .пепельницы, на донышках которых в остекленевшей акриловой массе лежат бабочки всевозможной величины, расцветки и стоимости. Но в какой восторг можно прийти, если упросить хозяина магазинчика показать внутреннее помещение лавочки, где полки уставлены сотнями коробочек, из которых раздается легкое шуршание, или заглянуть в огромные планшеты и кляссеры с крупными экземплярами! Здесь же, за столом, сидит в марлевой повязке жена хозяина и с помощью обыкновенного шприца и иглы впрыскивает в основания крылышек препарированных мотыльков теплую воду, а потом ловко прикалывает их к бальсовым планкам с вырезанными вдоль по центру канавками для бумажных туловищ. Теплая вода оживляет цвета в мертвом крыле, а бумажное туловище не разлагается.
Но самый качественный товар поставляют фермеры и прежде всего Дэвид Го (О ферме бабочек в Англии см. № 1/86.) — владелец самого большого в мире предприятия по выращиванию бабочек. Оно занимает две тысячи квадратных метров в охраняемом государственном лесном массиве Телук Баханг в 20 километрах западнее Джорджтауна на малазийском острове Пенанг. Дэвид Го с великим удовольствием использует научную репутацию своих европейских коллег из Англии и ФРГ и наживает хорошие барыши. Го сам кормит гусениц, следит за кладкой яиц, потом раскладывает их по стеклянным ячейкам и ждет выводка. Но иногда весь приплод уничтожают паразиты или он неожиданно гибнет от одной из многочисленных неизвестных болезней. Впрочем, Дэвид Го смотрит в будущее с большим оптимизмом, надеется даже начать селекцию бабочек. Для этого он уже собирает все известные на сегодня виды чешуекрылых, включая те, что считаются исчезнувшими.
В Папуа — Новой Гвинее можно встретить самую большую бабочку мира, прекрасного птицекрыла Александры, двадцати пяти сантиметров в длину. Она встречается исключительно в районе Попондетта в Северном округе. Ни одна попытка расселить ее пока не увенчалась успехом. Но, возможно, в неудачах этих повинна вовсе не деликатность конституции этого существа, а давняя вражда министерства окружающей среды и сельского хозяйства, которое пытается превратить райский остров в огромную плантацию масличных пальм.
Еще в 1978 году в Папуа—Новой Гвинее был создан институт по изучению насекомых. Бабочками там занимается австралиец Питер Клерк. Туземцы отыскивают в джунглях куколки наиболее ценных видов бабочек и приносят «ученому». Так разводить бабочек гораздо выгоднее, к тому же они не подвергаются опасности сломать крылышки о сетку сачка.
Правительственные чиновники почему-то называют этот «институт» природоохранным предприятием, хотя девяносто процентов используемых куколок изымается из природы безвозмездно, пусть и под видом «научного» эксперимента. Разумеется, причина тому — большой налог, выплачиваемый институтом в свободно конвертируемой валюте...
Но, выражаясь привычным нам языком, и на Новой Гвинее есть положительный и прогрессивный опыт в деле разведения бабочек. Фермой близ Тайпе владеет Пай-Хенг-Ву. Отец его разводил куколок шелкопряда, а десять лет назад стал выращивать ночную бабочку, которая тогда вошла в моду у собирателей. Сегодня Хенг-Ву производит их почти шестьдесят видов и считает, что достаточно иметь 4—5 бабочек, чтобы вывести 500. Ведь каждая самка кладет от 150 до 200 яиц. Все данные о работе фермы заносятся в память компьютера. Может быть, поэтому ферма работает с поразительной эффективностью, а ее продукция полностью скупается британскими коллекционерами.
Как это ни странно, но суперсовременные японцы предпочитают действовать по старинке. Один из самых значительных японских «мотыльковых» дельцов, Нисияма-сан, развернул свой бизнес на Филиппинах. Он не доверяет местным поставщикам. Сеть его заготовительных пунктов охватывает многие филиппинские острова, начиная с Лусона. Там, близ Багио, трое местных ловцов поставляют ему бабочек, которые встречаются только на склонах горы Святого Томаса на высоте 1500 метров. Особенное пристрастие японцы испытывают к длиннохвостым, черно-зеленым и пурпурным крупным бабочкам. Торговля идет бойко и в открытую, хотя вывоз этих бабочек с Филиппин и ввоз их в Японию строго запрещен. По правде говоря, Нисияма-сан только рад этому обстоятельству. Таможенники, контрабандисты и туземные ловцы время от времени получают от него подачки в виде недорогой бытовой электроники, но эти затраты не имеют для Нисиямы никакого значения. Покупая только одну живую бабочку за 15 долларов на Филиппинах, в Японии он расстается с ней не менее чем за десять тысяч долларов!
Впрочем, бабочки на Филиппинах интересуют не только дельцов. При филиале Манильского университета Лос Баньос вот уже несколько лет разрабатывается проект по изучению бабочек. Возглавляет проект молодой ассистент Ф. Каджавайаб. Всех, интересующихся его работой, Бонифацио приглашает во двор университета, туда, где студенты изучают морфологию приколотых к деревянной стене насекомых.
Молодой ученый подводит гостей к проволочной клетке, в каких крестьяне держат кур или кроликов, и уведомляет, что это и есть его проект. Любопытствующие могут рассмотреть в клетке горстку личинок на ветке цитрусового растения.
— Бабочек мы отпускаем в лес, чтобы пополнить их численность,— гордо заявляет Ф. Каджавайаб.
Но выращивает ассистент почему-то тот единственный вид, который в изобилии водится Юго-Восточной Азии.
Беломорская петля
Минувшим летом в Петрозаводске стартовала экспедиция «Поморский коч», организованная журналом «Вокруг света». Ее участники предполагали пройти маршрутом поморских мореходов и достичь берегов Кольского залива. Впрочем, главной особенностью плавания был не сам маршрут, а судно, на котором вышли в море энтузиасты из Карелии, Мурманска и Коми АССР. Восемь лет потребовалось членам петрозаводского клуба «Полярный Одиссей», составившим основной экипаж, чтобы не только воссоздать утраченные чертежи, но и построить новодел средневекового коча. Именно на таком судне в XV—XVII веках совершали арктические плавания поморы.
Председатель клуба «Полярный Одиссей», капитан коча «Помор» Виктор Дмитриев рассказывает:
— В первых же походах по Беломорью мы поняли, что невозможно будет воссоздать коч, не уяснив до мелочей не только условия плавания, но и вообще жизнь поморов. Поначалу думали, что лишь в Беломорье и Архангельске строились раньше большие морские суда. Но оказалось, что по всему побережью шились и лодьи, и шняки, и елы. И в каждой деревне мастер привносил свои неповторимые элементы в это древнее ремесло. Ведь никаких чертежей коча не существовало, а рисунки этого судна помочь нам при его постройке не могли. Поэтому годами по крупицам мы собирали у старых мастеров и изучали древнюю технологию постройки лодок и карбасов в Поморье. С одним из таких народных умельцев, Григорием Ивановичем Белым, мы познакомились в Кеми. Он и поведал нам об особенностях известных ему конструкций поморских судов, показал, как раньше сшивали корпус вицей.
Несколько лет назад, в походе по Беломорью, нам пришлось оставить свое парусно-моторное судно «Полярный Одиссей» в одной их бухт Терского берега Кольского полуострова и сушей добираться до поморского села Варзуга. На речной тоне Колониха задержались посмотреть, как колхозники выбирают из невода улов семги. Здесь и познакомились с рыбаком, который в это время шил себе баркас. Нас заинтересовали некоторые подробности строительства лодки. Дело в том, что у баркаса, как и коча, обшивка идет внакрой — кромка на кромку. Именно на Белом море возник этот совершенно новый, неизвестный ранее тип корабля — ледовое судно с прочным яйцевидным корпусом и срезанными в виде салазок носом и кормой.
А кроме того, собственный опыт мореплавания помог нам понять и разобраться, каким все же должен быть поморский коч. И к его строительству мы приступили, надеясь, что, как говорят поморы, «доска сама покажет, что делать». Так и получилось...
Вплоть до XVIII века на кочах «бежали под парусом» и «ходили гребью» по неласковым северным морям карелы и русские — отважные мореходы, искусно строившие надежные суда. И на Руси повсеместно знали о высоком потомственном мастерстве поморов. Они накапливали веками опыт вождения своих судов, постичь который за короткое время мы, естественно, не могли. Трижды пытались пробиться в Баренцево море из Беломорского горла, и всякий раз встречные северные ветры отбрасывали наш коч назад. Как тут не вспомнить книгу-лоцию поморов, в которой записано: «Весною и летом наибольшую непогоду в Белом море разводит ветер-полуночник. Из океана ударит в горловину, что в трубу, вырвется, катит взводень...»
Мы надеялись на Гидрометцентр, но его прогнозы оправдывались далеко не всегда. Помню, когда мы услышали по архангельскому радио, что на ближайшие четверо суток ожидаются сильные северные ветры, то решили уходить к Терскому берегу. Но через сутки ветер неожиданно стих. Мы встали на якорь у села Тетрина. И тут бригадир рыбаков вдруг говорит нам, что «вскоре восток задует, парит сильно». Именно восточного ветра мы и ждали, но рыбаку не очень-то верили — накануне Гидрометцентр сообщил: следует ожидать западных и северо-западных ветров. И действительно, он с северо-запада вскоре и задул, штилеющее море покрылось мелкой рябью. Мы подняли якорь, поставили паруса и только успели отойти от берега, как ветер зашел с востока и начал быстро набирать силу. Сбылось-таки предсказание старого помора. Спустя сутки мы пришвартовались уже к причалу поселка Умба, расположенного в уютной Пирья-губе Кандалакшского залива.
Таким образом, описав почти тысячекилометровую морскую петлю, возвратились назад. Причины, не позволившие нам пробиться через горло Белого моря, в одном — плохом знании силы и направленности доминирующих ветров в этом регионе. Из исторических источников известно, что поморы ходили на Мурман лишь в определенные периоды летней навигации. Первые плавания на раньшинах — само название говорит об этом — совершались вслед за дрейфующим из беломорской горловины льдом. Второй выход поморов в море приходился на июль, когда прогревалась северная часть Белого моря и начинали «работать» устойчивые ветры. В это время суда обычно грузились на мурманских факториях рыбой и шли далее в Норвегию. Наши неудачные попытки пройти в середине июня беломорское горло лишь подтвердили незыблемую правоту древних поморов.
И все же считать нашу экспедицию неудачной было бы неверно. Каждая миля, пройденная на коче, становится для нас еще одним шагом в постижении секретов мастерства вождения поморских судов нашими предками. И все-таки мы надеемся, что коч «Помор» дойдет не только до Мурманска, но и до Шпицбергена, до берегов Норвегии, как в старину...
Комментарий специалиста
Поделиться книгой: