Помоги проекту - поделись книгой:
В потоке корреспонденции в редакцию поступили два письма, оказавшиеся особенно важными,— к ним мы вернемся ниже. А пока отметим: именно в тот момент коллеги, объединенные поисками Янтарной комнаты, осознали, что совершают своего рода методологическую ошибку.
Поиски в Калининграде и его окрестностях, на севере Польши, в ГДР и ФРГ основывались исключительно на показаниях очевидцев. Субъективность человеческих оценок, сплав реального и предполагаемого, домыслы и фантазии, не говоря уже о намеренной подтасовке фактов (а с подобным тоже приходилось сталкиваться),— все это толкало исследователей к бесчисленным проверкам и перепроверкам и иногда так запутывало дело, что терялись все концы. Стало ясно: для успеха поисков нужно было прежде всего хорошенько разобраться в системе фашистских грабежей и определить участников тех или иных операций, в первую очередь тех людей, кто держал в руках основные рычаги.
Поскольку странствия Янтарной комнаты начались в конце войны, мы и обратились к этому периоду. И выяснили, что документов катастрофически не хватало. Мы изучили материалы Нюрнбергского процесса, аналогичных судебных процессов, архивы ГДР и других государств, где хранились документы фашистских государственных, хозяйственных и партийных органов, вермахта и некоторых других. Прошли годы, прежде чем нам удалось из множества разрозненных фактов и обрывков создать мозаичную картину, отразившую систему, по которой действовали гитлеровцы, грабя другие народы.
Так, в частности, мы выяснили, что, хотя хранение похищенных произведений искусства и возлагалось на музеи, транспортировкой имущества музеи заниматься не могли: у них не было транспорта. А располагали транспортными средствами — и использовали их по назначению — специальные подразделения «культурграбителей», такие, как спецкоманда СС и «Штаб Розенберга».
В январе 1945 года в подчинение Гиммлера перешла большая группа войск на гигантском участке фронта, включавшем Восточную Пруссию. Поэтому вполне возможно, что Янтарную комнату, для которой в тот момент изыскивались транспортные средства, «прихватили» эсэсовцы Гиммлера.
Неоднократно пытался заполучить Янтарную комнату и начальник «Штаба Розенберга» Г. Утикаль (Герхард Утикаль (род. в 1912 г.) по распоряжению Розенберга руководил «Штабом рейхсляйтера Розенберга». С 1940 года занимался систематическим разграблением оккупированных областей под предлогом необходимости использовать данные предметы культуры и искусства в идеологических целях. Принимал участие в создании золотого запаса и хранилища для него: золото предназначалось для восстановления нацизма после войны. Под начальством Утикаля «Штаб» стал крупнейшей организацией «культурграбителей», подмяв многих конкурентов. После 1945 года Г. Утикаль живет в ФРГ.). (Когда американские следственные органы допрашивали Утикаля, он сказал, что попытки его «Штаба» получить Янтарную комнату натолкнулись на категорический отказ Коха. Однако гамбургский еженедельник «Цайт» утверждал, будто располагает документом из архивов «Штаба», датированным маем 1945 года, на котором есть собственноручная запись Розенберга о том, что он спрятал Янтарную комнату, чтобы использовать ее в послевоенных переговорах для нажима на СССР. Если такой документ действительно существует (и если это не фальшивка), то в архивах Розенберга и его «Штаба» могут быть сведения и о том, где она спрятана.
Сведения об эвакуации Янтарной комнаты могли быть и в архивах учреждения, которому подчинялся Кенигсбергский музей,— Управления замков и парков. Мы старательно искали архивы этого управления, но никак не могли найти. Пока наконец не выяснили следующее.
Управление во главе с директором Галлем оставалось в Берлине, когда город заняли советские войска. Перед директором была поставлена задача навести порядок в своем хозяйстве и доложить, какие произведения сохранились. Однако 20 февраля 1946 года директор Галль бежал на Запад, прихватив с собой все архивные материалы управления. Известно, что он вскоре стал директором Баварского государственного управления замков, садов и озер, потом профессором в Мюнхенском университете. Умер он в 1958 году, спрятав или уничтожив документы, которые могли пролить свет на судьбу многих замечательных произведений.
Еще один адрес, где след Янтарной комнаты можно найти с вероятностью в сто процентов: архив партийной канцелярии. К огромному сожалению, мы до сих пор располагаем лишь малой частью документов, связанных с деятельностью Бормана,— это документы, «проходящие по другим инстанциям». Весь архив гитлеровской партканцелярии продолжает числиться исчезнувшим, несмотря на веские доказательства того, что он уцелел...
Продолжают оставаться закрытыми крупные архивы нацистов, которые хранятся в Александрии под Вашингтоном, в Лондоне и Кобленце. Они закрыты для ученых на том основании, что это, дескать, необходимо для защиты еще живущих... Обоснование говорит само за себя! Было бы, разумеется, нелепо сидеть сложа руки в ожидании, пока нам разрешат проникнуть в государственные тайны. Оставалось одно: идти открытыми путями.
По следу Коха
Гауляйтер и рейхскомиссар обороны Восточной Пруссии Эрих Кох долго противился эвакуации ценностей из Кенигсберга и других подвластных ему городов. «Пруссия была и остается немецкой!» — провозгласил Кох. По его приказу гестапо пристально следило за настроениями военных и штатских. Уличив кого-нибудь из подчиненных в подготовке к отъезду, Кох с большим шумом отдавал «паникеров» под трибунал. Себя он, естественно, к паникерам не относил. У храброго гауляйтера было отличное, благоустроенное бомбоубежище в местечке Нойтиф, под Пиллау, в гавани Пиллау стояли в полной готовности два корабля, а еще — на всякий случай — поджидали два самолета, предоставленные лично Гитлером.
Кох, разумеется, заблаговременно побеспокоился и о «своем» имуществе. Еще летом 1944 года часть награбленных сокровищ вывезли, как мы знаем, в Центральную Германию. В октябре того же года Кох обратился к гауляйтеру Саксонии Мартину Мучману (Мартин Мучман (род. в 1879 г.) — гауляйтер нацистской партии в Саксонии, рейхскомиссар обороны Саксонии и пр. Лично участвовал в размещении культурных ценностей в хранилищах, лично отдал приказ об их уничтожении при наступлении союзников. Непосредственно участвовал в сокрытии ценностей, награбленных в СССР. Через неделю после капитуляции был схвачен антифашистами при попытке к бегству. Умер в тюрьме в 1946 году.) с письмом, где просил разрешения разместить наиболее ценные произведения искусства из Восточной Пруссии в Саксонии. Мучман дал согласие, и 4 декабря в Дрезден приехал директор Кенигсбергского музея Альфред Роде.
Прежде всего Роде отправился в местечко Вексельбург, где был старинный графский замок и монастырская церковь. Он нашел, что замок можно переоборудовать под хранилище, и попросил освободить его от жильцов. 11 декабря к местному начальству была отправлена бумага с требованием «обеспечить конфискацию помещений в Вексельбурге в пользу государственных коллекций из Кенигсберга».
Этот документ представлял для нас большой интерес. Помните рассказ профессора Барсова о том, как доктор Роде ночью сжигал у себя в кабинете какие-то бумаги? В остатках уничтоженной переписки было обнаружено его сообщение о том, что Янтарная комната упаковывается и подготавливается к отправке в Саксонию — дальше шла приписка: «В Вексельбург».
Приехав с этими сведениями из Калининграда, профессор Штраус (в 1950 г.) немедленно организовал поиск в Вексельбурге. Как выяснилось, в замке действительно принимали транспорты из Восточной Пруссии. Однако в конце войны — и даже после войны! — отсюда что-то вывозили на Запад. Тщательные поиски и специальные обследования не обнаружили тайников, где могла бы быть спрятана Янтарная комната.
Местный церковный служка Готфрид Фусси рассказал нам следующее: «В декабре сорок четвертого приезжал доктор Роде из Кенигсберга. Он искал, куда бы спрятать кенигсбергские ценные вещи. Осмотрев замок и церковь, он остался доволен. Замок и церковь подлежали конфискации для размещения этих ценностей. Впрочем, ящики из Восточной Пруссии поступали к нам и раньше. Но длинных ящиков не было. Из других мест к нам ничего не привозили, уж во всяком случае никакого янтаря. В окрестностях тоже ни о чем таком не слышали. А незадолго до капитуляции был проездом один, чиновник из дрезденского министерства народного образования. Он рассказывал, что транспорт из Кенигсберга не смог к нам пробиться, потому что уже перекрыли железную дорогу. А когда пришли американцы, они просматривали ящики, но никакого янтаря не нашли. Да и других особо ценных вещей тоже».
По всей вероятности, Янтарная комната, вопреки намерению А. Роде, так и не попала в Вексельбург...
Тогда, в декабре 1944 года, Альфред Роде осмотрел не только Вексельбург, но и побывал еще и в Крибштайне. Это укрепленный замок XIII—XIV веков, один из наиболее сохранившихся памятников средневековья в нашей стране. Он возвышается над долиной, как бы вырастая из скал, и имеет грозный и неприступный вид. У дрезденских музеев в замке были свои хранилища, размещенные в надвратной постройке — единственном участке древних стен, где имелось отопление.
Еще в сентябре ценности дрезденских музеев по приказу неизвестного (от кого исходил приказ, мы установить не смогли) перенесли из отапливаемого помещения в другие, то есть к приезду Роде лучшие помещения были свободны. В одном из найденных нами документов говорится: «В замке Крибштайн для государственных коллекций из Кенигсберга можно предоставить четыре помещения в надвратной постройке, которые недавно освободили от дрезденских госсобраний... Господин доктор Роде 8 декабря выехал обратно в Кенигсберг, чтобы распорядиться об отправке коллекций».
Итак, если 8 декабря Роде выехал в Кенигсберг, чтобы «распорядиться об отправке», то «коллекции» должны были отправить из Кенигсберга задолго до начала январского наступления советских войск. И действительно, 19 декабря управляющий замка Крибштайн получил извещение имперской железной дороги о том, что из Кенигсберга к нему направляются два вагона с грузом, разгрузку которых он должен обеспечить.
Оба вагона в сопровождении спецкоманды СС благополучно прибыли на место. Их разгрузили, содержимое на лошадях перевезли в замок и разместили «согласно приказу».
В начале апреля 1945 года замок Крибштайн был без боя занят советскими войсками. Вскоре содержимое хранилищ осмотрели сотрудники советской комиссии по охране памятников и отметили, что там хранилась коллекция скульптуры из Дрездена и целый ряд привезенных из Восточной Пруссии и похищенных в СССР ценных произведений искусства. В начале 1946 года в хранилище приехали специалисты из Дрезденской государственной галереи, отметили, что вещи в хорошей сохранности, и перевезли их в Дрезден. Ни те, ни другие не обнаружили ни самой Янтарной комнаты, ни каких-либо ее следов.
В путешествии А. Роде по дрезденским окрестностям нас смутило довольно странное обстоятельство: длительность его командировки. Роде провел в Саксонии четыре дня, хотя на осмотр обоих замков не требуется более суток. Даже если какое-то время понадобилось на обсуждения, уговоры и увязки, тем не менее поездка чересчур затянулась. Не побывал ли Роде и в других замках по соседству?
Окончание следует
Пальваны Каракумов
Солнце катилось к горизонту, песчаные барханы пунцовели, но прохладнее не становилось, и все так же нестерпимо хотелось пить.
— Э-э,— кричали мне с дальнего бархана фотографы Эдик Жигайлов и Игорь Михалев, удивительно быстро усвоившие, как надо снимать для иностранных журналов.— Ну как ты сидишь? Разве так сидят на верблюде? У тебя и руки болтаются, и, вообще, ты как мешок. Только портишь кадр. Распрямись. Взгляд погорделивей.
— Вас бы на мое место посадить,— лениво отругивался я...
Вот уже несколько часов наш небольшой караван совместной советско-итальянской экспедиции — журнала «Вокруг света», газеты «Комсомолец Туркменистана» и «Школы выживания» (Италия) — уминал пески вокруг поселка Ербент, затерявшегося в Центральных Каракумах.
— Так,— командовали фотографы,— теперь в обратную сторону и по бархану. Да по самой кромке, чтобы солнце оказалось под ногами верблюдов.
Верблюды все одногорбые — арвана. Достать их было не просто. В совхозе «Ербент» верблюдов содержат многие сотни, но ездовых среди них — единицы. Как в средстве транспорта в «кораблях пустыни» нужда давно отпала. По одному-два держат ездовых верблюдов лишь чабаны, присматривающие в песках за табунами коз и овец.
На переднем верблюде нашего каравана восседает Яцек Палкевич, прославленный путешественник-журналист — в «бедуинской» белой накидке, темно-зеленых очках, белых брюках и с крепдешиновой косынкой на шее. К седлу приторочен рюкзак, на котором эмблема экспедиции. За Палкевичем в мягком, женском седле следует златокудрая Габриэла Бординьон, его бессменная сопровождающая, секретарь «Школы выживания».
Верблюдов для нас разыскали в поселке. Подо мной шел верблюд старого чабана Черкеза Ашырова, стоянку которого мы отыскали за несколько десятков километров в песках.
С этим верблюдом пришлось повозиться. Он наотрез отказался покинуть стоянку чабана. Застыл истуканом перед кузовом грузовика и, как ни тащили его дружно с десяток мужчин, гневно кричал, а потом в конце концов упал на колени. Пришлось поднапрячься и всем миром поднимать его, весом в тонну, и втаскивать на грузовик. Но, добравшись до Ербента, арвана с радостью выскочил из машины, повалялся в песке, забрался в лужу у колодца, помылся и с утра был готов позировать для итальянского журнала «Капо Хорн» («Мыс Горн»).
Что греха таить, с юношеских лет мечтал я проехаться по пустыне верхом на верблюде. Однако должен признаться, дело это оказалось непростым. Для седла здесь используют сучья саксаула, прикрытые бараньей шкурой. Сидеть на них, может, и удобно, когда арвана идет спокойно своей дорогой. Но для съемки каравану пришлось взбираться на вершины барханов, откуда верблюд спускался огромными прыжками, и стоило больших трудов, схватившись за выступающие из седла деревяшки, удержаться на арваньем горбу.
«Голливуд» — так называл эту рекламную съемку для своего журнала Яцек Палкевич, но истинным «голливудом» наша езда по барханам стала для теке — коренных жителей Центральных Каракумов. Как на трибуне стадиона, восседала ребятня на верхушках барханов, покатываясь со смеху от наших неудач и промахов и не отставая ни на шаг.
Под вечер наш измученный караван вошел в Ербент — поселение древнего племени пустынных скотоводов — теке.
Яцек Палкевич выбрал для путешествия не самую жаркую пору — осень. Создатель уникальной «Школы выживания» на этот раз не собирался демонстрировать способность человеческого организма приспосабливаться к экстремальным условиям. «Я хочу просто рассказать итальянцам о Туркмении, ее народе,— пояснил он мне,— как не рассказывал еще ни один зарубежный журналист. И побывать там, где ни один мой коллега не был».
Как выяснилось, нога зарубежного журналиста в Ербенте действительно еще не ступала. Даже неутомимые японские репортеры, совершавшие поездку по «Великому шелковому пути», сюда не добрались.
Поселок этот, окруженный голыми песчаными барханами, даже на наш взгляд, а не то что иностранный, выглядит диковато и неуютно. Ничтожно мало зелени у глинобитных беленых домов, щербатые плетни из саксаула, юрты, как на кочевье, рядом с домами глиняные печи-тамдыры во дворах, огромные копны густостебельного сена, напоминающие караван-сараи, и множество босоногой ребятни.
Никаких памятников в поселке нет. Центр всей жизни — колодец при въезде. Вода в него поступает за сотни километров по водоводу, скрытому в песках. Без водовода не быть бы здесь и поселку. Все лето стоит испепеляющая жара. Дождь бывает лишь раз в году, да и то не всегда. В дни нашего пребывания жители поглядывали на вроде бы хмурящееся небо, радуясь сгущающимся облачкам, но ни капли оттуда так и не упало...
Всю экспедицию, шесть человек, взял под свою опеку Аннадурды Сахатдурдиев, крепкий, нестарый еще мужчина, отец девяти дочерей. Выделил лучшие комнаты в доме — гостевые, устланные коврами и самодельными кошмами. Через «раздаточное» окошко с женской половины гостям, восседавшим за расстеленной на кошме скатертью, подавали мясной суп — чорбу, освежающий терпкий чал из верблюжьего молока, стопки чуреков и ароматные, освобожденные от семечек куски дыни на блюдцах.
День в поселке начинается рано. Еще в ночи перестук копыт и мычание верблюдов, направляющихся к колодцу, за ними с блеянием устремляются овцы. Пастись в пустыню верблюды уходят сами, за них не беспокоятся: пить захотят — вернутся! Лишь после этого люди принимаются чаевничать. Затем берутся за дела: изготовление красочных кошм, которыми устилают полы в юртах и домах, ковров и национальных одеяний — длинных, до пят, платьев-кетени, придающих женщинам песков некую загадочность. Многие свои традиции теке в суетной современной жизни растеряли, впрочем, как и другие народы. Однако не сохрани женщины кетени, куда беднее и скучнее выглядела бы их нынешняя жизнь.
Яцек Палкевич захотел поприсутствовать на свадьбе у теке: сфотографировать все, как есть на самом деле. Надо сказать, журналистам тут не отказывали ни в чем, для них раскрывали двери всех юрт и домов. Свадьба должна была состояться через несколько дней.
Палкевичу выстирали подзапылившуюся одежду — все эти фирменные с надписью куртки, майки, штаны. И, как сам он убедился, воды на стирку тут не жалели. В сумерках и Яцек долго плескался под краном.
В назначенный день члены экспедиции, вырядившиеся в иностранную форму, прошествовали к дому, где начиналась свадьба. Здесь уже собралась масса народу. Многочисленная ребятня, с пропеченными солнцем коричневыми лицами старики и старухи — все село. И все хотели присутствовать при тот моменте, когда приехавшая из пустыни невеста будет входить в дом.
И Яцек, и все мы, журналисты, снимали на пленку невесту, вышедшую из машины в тяжеленной вычурной накидке, под которой никак не разглядеть было лица. К дому сквозь ликующую толпу ее вели подружки. Но, к удивлению итальянцев, там не оказалось жениха. По неписаному правилу появиться он должен был лишь к вечеру. А где пропадал все это время, никто не мог сказать. Пока же всех приглашали на плов, пить чай — в общем подкрепиться...
У теке непременным развлечением на свадьбе не танцы, а гореш — многочасовая борьба. И вскоре все жители высыпали на окраину поселка, образовав круг. В него вошли с призами зазывалы, одна пара борцов стала сменять другую. Боролись дети, старики. Борьбу теке любят, как футбол бразильцы. Готов бороться каждый, проиграть не зазорно, но взять приз — почетно.
— Яцек, давай тряхнем стариной, поборемся! — обратился к Палкевичу тщедушный Черкез Ашыров, не подозревая, конечно, что у того «черный пояс» по каратэ.
Яцек с улыбкой указал на фотоаппарат — снимать, мол, надо. Но тут в круг вышли Эдик Жигайлов и Игорь Михалев — фотографы газеты «Правда» и АПН. Публика возбужденно загудела: вот это уже был настоящий для теке «Голливуд». Кто победит? Найдутся ли пальваны, способные одолеть теке?
Эдик Жигайлов, сам, должно быть, того не ожидая, первым же приемом уложил на песок молодого чабана. Что тут было!.. Все улыбались и поздравляли победителя. Вручили ему и приз — трешку. А корреспондент АПН Игорь Михалев — крепкого сложения, спортивный парень — как ни сопротивлялся, но поддался противнику. Затем пришлось уступить и Жигайлову. Настоящие борцы эти пальваны пустыни...
Пять тысяч километров прошла наша экспедиция по Туркмении, и об этом еще будет, возможно, рассказ. Мы увидели города, небольшие аулы, заповедники, плотины, наполненные водой каналы среди барханов и берега усыхающего Арала. И всякий раз вспоминали Ербент и его жителей. Все они казались нам настоящими пальванами, многовековым опытом доказавшими возможность безбедно и с достоинством жить — а не просто выживать! — в пустыне.
Луи Буссенар. За десятью миллионами к Рыжему Опоссуму
Не говоря ни слова, Том опять достает что-то белое, ломает его на две части, съедает половину, дает вторую Али, а затем, пятясь, повторяет маневр. Так, шаг за шагом, кусочек за кусочком, человек и лошадь уже почти среди нас. Слышно, как Том приговаривает:
— Это мастеру Али, это Тому, для вас, красивый мастер Али, для тебя, добрый Том...
Секрет Тома прост. Он любит сахар, и чистокровка не меньше. Каждое утро, чистя лошадь, Том делится с Али любимым лакомством, которое припрятывает весьма ловко. Теперь он ласкает и даже обнимает Али, а тот благосклонно позволяет оседлать себя и взнуздать.
Сириль, которому лавры канадца не дают покоя, просит разрешения отправиться на поиски лошадей.
— Ну что ж, отправляйтесь,— разрешает майор,— желаю успеха.
Сириль вешает через плечо охотничий рожок, треплет шею лошади, свистом сзывает сооак, и вот он уже сидит как влитой на чистокровке, которая галопом устремляется в лес. Вскоре мы слышим настойчивые призывы рожка, которые звучат под листвой деревьев, возбуждая собак, и до нас доносится их ответный лай.
Однако пока нам не ясен план Сириля.
Охотник делает большой круг, центром которого является наш лагерь, и в течение получаса мы слышим вибрирующие звуки его рожка. Вдруг справа от нас раздается несколько выстрелов, а затем — тишина. Нас охватывает беспокойство: неужели поселенцы вступили в схватку с аборигенами?
Мы открываем огонь, но без особого успеха. Наши ружья заряжены мелкой дробью, может быть, в этом все дело. Перезаряжаем ружья на более крупную дробь и все вместе, держа пальцы на курках, крадемся к дереву, на котором сидит, свесив хвост и вцепившись когтями в ветку, летающее четвероногое. Однако хитрая бестия не ждет, пока мы приблизимся: она снова взлетает, расправив, сколько можно, свои неуклюжие крылья.
Шлепая перепончатыми крыльями, животное достигает высоты по меньшей мере 150 метров. Оно уже явно устало и тяжело опускается на ветку, вцепляется в нее и крепко держится, несмотря на то, что та прогнулась и сильно качается.
Теперь дело за нами.
Звучит выстрел, и животное падает с легким шумом.
— Вот чудеса! — восклицает МакКроули.— Как оно приспособлено к полету: ведь хвост служит ему рулем. Черт побери! Да у этого животного сумка на животе, а в ней два детеныша. Как, по-вашему, мсье ученый, именуется это животное?
— Увы! — говорю я растерянно.— Такое я вижу впервые. Однако некоторые авторы, если не ошибаюсь, называют его галеопитеком, что по-гречески означает примерно «летающая кошка».
— Давайте-ка попробуем это животное,— плотоядно смотрит на «кошку» голодный МакКроули.
— Браво! А где?
— Прямо здесь. Вот ручеек и попугаи, которых можно через несколько минут подстрелить и поджарить. А зеленый ковер послужит нам скатертью.
Сказано — сделано. Костер разожжен, дичь жарится, потрескивая, и немного времени спустя мы усиленно работаем челюстями.
Несмотря на полную безвредность жидкости, добытую из ручья, нас охватывает приятная истома, и мы следим сонными глазами за спиралью дымка от сигары.
Канадец Фрэнсис складывает охотничий нож, лезвие которого убирается со щелчком. Прежде чем кто-либо из нас отдает себе отчет в том, что он собирается сделать, мы видим, как он вдруг вскакивает и, расставив длинные ноги, посылает пулю из карабина в сторону ручья.
— Попал! Теперь не уйдешь! Ах, разбойник, на этот раз ты не уйдешь от меня! — закричал Фрэнсис, сияя.
— Кого вы подстрелили?
— Мсье Б...,— восклицает канадец,— я убил его для вас.
— Но кого?
— Орниторинхуса (Орниторинхус — утконос.)!
— Вы убили орниторинхуса?
— Уверен в этом. Посмотрите на кровавый след, который тянется за ним.
Действительно, мы видим широкую красную полосу, ведущую к ручью, на поверхности которого булькают пузырьки.
— Подождите, сейчас он сам всплывет. Тогда его и возьмем. Ручаюсь.
Кроме канадца и старого аборигена, никто из нас никогда не видел ничего подобного.
Канадец оказался прав. Проходит с полминуты, и мы видим, как животом вверх всплывает самое удивительное животное из всех существующих.
Хотя теоретически я знаю строение и необычную анатомию этого животного, все равно не спеша рассматриваю его. Остальные охотники разделяют мое любопытство, ибо, кроме канадца и старого австралийца, никто из нас никогда не видел ничего подобного.
Мы поворачиваем его из стороны в сторону и все более громко выражаем свое удивление.
Первое сообщение, полученное в Европе об этом необычном четвероногом животном, вызвало всеобщее негодование ученых всех стран. По какому праву это животное, не имеющее никакого «гражданского статуса», пытается опровергнуть все классификации? Слишком поздно оно появилось, и тем хуже для него! Все места уже заняты.
И вообще, к какому виду его отнести, как назвать? К птицам его не причислишь, ибо оно не летает. У него есть четыре лапы для того, чтобы бегать и плавать, есть и сосцы, чтобы кормить детенышей, значит, его можно отнести к четвероногим? Но как тогда быть с перепончатыми лапами и утиным носом? И в довершение всего его самка откладывает яйца!..
Отчаявшись найти решение этой трудной проблемы, ученые единственный раз дружно расписались в своем неведении и единогласно решили, что такого австралийского животного попросту не существует.
Однако то, что происходило в другом полушарии, не имело никакого значения для самого животного. Самки продолжали откладывать яйца и заботливо питать молоком свое потомство.
Если решение ученых не тревожило покой животного, то австралийские колонисты, не желая слыть обманщиками и справедливо возмутившись оскорблением, нанесенным одному из обитателей их новой родины, решили проучить скептиков. В один прекрасный день зоологи Европы остолбенели, узнав, что два скваттера, приехавшие в Глазго, привезли с собой шесть прекрасно законсервированных экземпляров этого животного, существование которого не признавал ученый мир.
Оживленно беседуя на эту тему, мы вернулись в лагерь с превосходной добычей, которая, можете мне поверить, была весьма желанной, поскольку уже три дня члены экспедиции питались исключительно консервами.
Я боялся, что мой бедный Сириль, оставшийся в «полевом госпитале», узнав о наших подвигах, пошлет к черту свою рану. Вовсе нет, он сияет, нисколько не сожалея о том, что не сделал ни одного выстрела. По-моему, он даже благословляет свое ранение, ибо оно обеспечило ему свидание с милой Келли. Ну что ж, мой герой, все прекрасно, подождем завершения экспедиции, и все это может закончиться, как в романе.
Поделиться книгой: