Помоги проекту - поделись книгой:
В четверг вечером давали «Клют» с Джейн Фонда. Ахмед Раши, культурный атташе посольства в Бонне, упал, не покидая кресла, с двухсотметровой высоты и лежал, усыпанный осколками оконного стекла. После сеанса зал походил на фарфоровую лавку, которую посетил слон. В пятницу цена за место в «Селекте» подскочила до 2000 франков, а Матюрен Морс покрыл кресла моющимся пластиком, гарантируя гигиену и облегчая труд уборщиц. И как раз вовремя, поскольку Эме Кракос подорвался на мине, как Морис Биро в «Такси в Тобрук» — бархат кресел не испачкался.
Эме Кракос мог позволить себе дорогую смерть. Как и Силом Разхе, импортер бамбуковых игрушек, расстрелянный из автомата, подобно герою «Мостов у Токо-Ри». Утром того же дня «Юманите» опубликовала злую статью, перепечатанную в полдень всей левой прессой: по какому праву пролетариат лишили права на страх в «Селекте»? Неужели смерть-как-в-кино — удел лишь богачей? Под палочкой умелого дирижера и при поддержке крупных кинематографических трестов, которым подчинялись прокатчики и пресса, разгорелся скандал, поднялась волна негодования: последовал запрос в парламент, началась закулисная борьба влиятельных сенаторов, были задушены в колыбели инициативы комиссара полиции Уя, следственного судьи и службы контрразведки. Матюрен Морс собирал синие повестки, письма с оскорблениями, которые даже не вскрывал, вызовы в мэрию и складывал все это в гильзу от снаряда, которая досталась ему от деда и служила подставкой для зонтиков.
Каждый вечер он выходил из квартиры, спускался в лифте в гараж и, сев в старый проржавевший «фиат», катил в пригород. Он был счастлив. Его сердце радостно билось при мысли о тех неприятностях, что он доставил людишкам. Матюрен открывал кассу в восемь часов, за десять минут продавал сто билетов, затем запирал двери с круглыми стеклами и шел в кинобудку. Бобины с вечерним фильмом уже лежали наверху. Неловкими движениями он ставил первую бобину на блестящую ось, вытягивал дьявольский серпантин, в котором пряталась смерть, цеплял его за зубцы привода и опускал рукоятки. Ровно в 21.00 голубоватый луч пронизывал черную сердцевину задымленного зала, исторгая из уст зрителей стон ужаса.
Прошедшая в июне серия фильмов о Дракуле погубила восемь человек! Мишеля Лансье, Франсуазу Ледюк, Ливоса Ваала, Гортензию Кразюки, Бернара Нуара, Роже-Луи Андревона, Филиппа Лузена и Д.-Т. Шолстица. Улыбка Матюрена превратилась в оскал, когда от чехла отклеивали самого известного из критиканов — Луи Миньона Ха-либи: он умер смертью одного из преследователей Дэвида Каррадина из «Змеиного яйца» Бергмана. Словно по сигналу появились злые критические статьи сначала в одном, а затем в другом еженедельнике, где печатались кинопрограммы.
Совершенно малозначительной сочли смерть Анжила Мезакона во время просмотра «Дай мне убежище», поскольку даже интеллигенция не признала эту ленту достойной внимания. Теодор Батик, дворник-сенегалец, умер в атмосфере полного равнодушия, но ужасная гибель Паулы Негро произвела эффект электрошока.
Эта кинозвездочка-метиска, едва умевшая связать два слова и испытавшая массу унижений, за один вечер могла стать надеждой и опорой французского кино, если бы ее буквально чайной ложечкой не собрали с пола под креслами. В тот вечер крутили «Безумного Пьеро» Годара, в котором Бельмондо на свой манер разряжает взрывоопасную ситуацию. В Азии закончилась война. На Ближнем Востоке на убыль пошел разгул терроризма. Паула Негро стала героиней мировой прессы, а о «Селекте» заговорили на страницах газет от Лос-Анджелеса до Архангельска.
Словно по тонкому расчету, смерть следующих зрителей была завидно легкой: Роже Лапуант, фермер, мирно уснул вечным сном на откидном сиденье, как отец Джеймса Дина в фильме «К востоку от рая». Сенсо Лорренци, звукооператор из Греольера, отошел в мир иной с экстатической улыбкой на устах, как самоубийца с перерезанными венами из картины «Дьявол в миссис Джонс».
Когда страсти утихли, нормальное положение разом восстановилось: Андре Пенсо, упаковщица с завода электронных компонентов, сгорела заживо, смотря «Страсти Жанны д"Арк» Дрейера. Она экономила на всем, чтобы купить себе место за 3000 франков. На порыжевшее кресло надели новый чехол, а на следующий день билеты буквально расхватала сотня истеричек. Судьба нанесла Аделине Маузер удар стрелой в спину: демонстрировали «Избавление».
Стоимость одного места подскочила до 4000 франков. Узнав об этом, премьер-министр произнес разгромную, но бесполезную речь. Несколько месяцев назад он сам принял решение о свободе цен, и это помогло Матюрену Морсу. Жертвой очередного вечера была некая беременная безработная, которая только накануне отказалась от места контролера на заводе безалкогольных напитков. Вместо того, чтобы, стоя у конвейера, истирать в кровь пальцы, она предпочла пойти на «Механический апельсин» и распрощалась с жизнью под ударами трости, как бродяга под мостом. Людей, даже тех, кто из вежливости пропустил без очереди эту не желавшую работать женщину, охватило тягостное недоумение.
В субботний вечер в конце июня у невысокого крылечка «Селекта» остановилось с десяток серых и черных лимузинов. Из них вылезли министр внутренних дел и тринадцать его ближайших сотрудников. Они вошли внутрь крохотного здания, заплатив четырнадцать раз по 5000 франков (новых), взятых из «черной» кассы министерства, и уселись в четырнадцать кресел, которые услужливо придержали для них жандармы. Они сидели, словно проглотив линейки. Презрительно выставив вперед подбородки и не разжимая губ, они от начала до конца просмотрели «Месье Верду». От них, как сказал позже один из зрителей, разило лимонным лосьоном и чернилами от Ватермана.
За минуту до полуночи на пиджак министра внутренних дел хлынул кровавый поток: юный Лионель Бренуа лишился головы в тот момент, когда Чарли Чаплин шагнул к гильотине...
Побледневший министр и тринадцать его сотрудников встали и механическим шагом направились к выходу. Так было покончено с единственной версией, выдвинутой для обвинения негодяя-владельца «Селекта» и могущей дать логическое объяснение необъяснимой серии убийств. Ибо именно они сидели вокруг несчастного ребенка, к которому не мог подобраться ни один убийца. На следующий день все они вручили президенту республики совместное прошение об отставке, которая была тут же принята. Но было слишком поздно. Под сводами Бурбонского дворца разразился невиданный парламентский кризис: чем занимается полиция? До какой степени падения мы дошли, если ребенка обезглавливают при стечении публики и на глазах высших представителей власти? Кто виноват???
«Селект» превратился в объект паломничества. С пяти часов вечера маленький кинотеатр сиял нежными огнями в окружении черного кольца зевак. Предприимчивые дельцы купили завод и газовый склад, снесли их и построили гигантские трибуны, откуда хорошо просматривался кубик, покрытый розовой известкой, и его сияющий фронтон. Поспешно достраивался десяток ресторанов с видом на вход «Селекта» (на десерт — вынос трупа; сдаются внаем бинокли), укладывалась ВПП для легких самолетов, заканчивалась отделка для спального корпуса на восемь тысяч мест и прокладывалась дорога, соединяющая пригород с национальным шоссе. Матюрен Морс в смокинге из розового фая с серебряными галунами, в кроваво-красном галстуке и перчатках цвета сливочного масла высадился из вертолета на крышу «Селекта» под громкие крики толпы и вошел в свою дьявольскую клетку-кассу. Именно там его и арестовали шестнадцать полицейских из бригады борьбы с бандитизмом. Это случилось во вторник 1 июля в 20.00.
Он заработал к этому дню 16 826 329 франков. Целая бригада налоговых инспекторов бросилась изучать школьные тетрадки, служившие Матюрену Морсу бухгалтерскими книгами: записи были точны до последнего сантима. Разведка разослала своих людей по всей стране от Коммерси-ан-Минервуа (где родился владелец кино-которое-убивает) до Сен-Жан-д"Арни (где он учился в лицее), а также прочесала Париж, куда двадцатидвухлетний Матюрен Морс прибыл, чтобы работать, как все люди. Два раза он выиграл в лото смехотворные суммы, однажды посетил Америку чартерным рейсом, проводил отпуск в Вандее на мельнице, которую откупил у дяди по материнской линии, почти не имел друзей, его родители давно скончались, политические взгляды и половая жизнь Морса были покрыты мраком тайны, а кроме того, он не верил в бога. Существо, как вы и я, которое умело прятало от других свои чудовищные наклонности. Жизнь обошлась с ним не очень сурово. Он вел малоинтересную и довольно пустую жизнь с редкими вспышками бунтарства, какую ведем все мы. Ничто в его жизни не предвещало, что однажды он купит этот маленький кинотеатр и превратит его в эпицентр гигантского умопотрясения.
Ничто! Однако в морг уже свезли тридцать два трупа.
Газета «Матен» от 3 июля писала:
«Матюрен Морс, владелец кинотеатра-убийцы, предлагает следственному судье заменить его в «Селекте»!!!
Неожиданный поворот в деле «Селекта» — Матюрен Морс, содержащийся под стражей по требованию прокурора департамента Ивелин, предлагает следственному судье Жоржу Ола занять его место в кинобудке «Селекта»! Таким образом он пытается доказать, что его присутствие там, где произошли тридцать два убийства, вовсе не означает, что он был инициатором преступлений или их исполнителем. С момента ареста бригадой борьбы с бандитизмом Матюрен Морс отрицал свое участие в этих убийствах. Не возражая, что идея пресловутой рекламы «ОДИН ФИЛЬМ, ОДНА СМЕРТЬ!» пришла в голову именно ему, он утверждает, что это был всего лишь рекламный трюк и не более. Решение следственного судьи Ола будет объявлено завтра. (От нашего специального корреспондента Гидеона Муано)».
4 июля в пять часов пополудни караван автобусов и полицейских машин миновал ворота Дворца правосудия и направился в Уй.
В бронированном фургоне «пежо» сидели жандарм-водитель, следственный судья Жорж Ола, помощник прокурора, Матюрен Морс меж двух жандармов, председатель коллегии адвокатов и адвокат, назначенный для защиты владельца «Селекта».
Огромная толпа четвертые сутки дневала и ночевала у «Селекта». Накрапывал дождь. Матюрен Морс вышел из машины, и небо осветилось от несметного множества фотовспышек. Небольшая группа направилась к кинотеатру, утонувшему в гигантской толпе и скопище машин, тянувшемся до самого горизонта. Оказавшись у двустворчатой двери со стеклами-иллюминаторами, Матюрен Морс с горечью заметил, что слой красной краски исцарапан и исписан сверху донизу. Штукатурка была ободрана — сотни маньяков растаскали ее на сувениры. А в новенькой неоновой надписи опять отсутствовали два «е», и название снова читалось: «С...Л...КТ».
«Слкт», «слкт»... Именно такой звук издавали подошвы, когда маленькая группка официальных лиц входила в заднюю дверь «Селекта». Матюрен Морс с усталым видом щелкнул выключателем, и маленький зал оскалился пастью с зубами-креслами, укутанными в пластик. В воздухе висел запах дешевого одеколона, но и он не мог перебить сладковатого аромата крови. Следственный судья повернулся к Матюрену Морсу и строгим взглядом уставился на него. Матюрен Морс отвел глаза в сторону.
Все сели.
«Уих-х-х» — зашелестели чехлы.
Киномеханик префектуры гремел железом за окошечками кинобудки. Матюрен Морс откашлялся:
— Господин судья, я думаю, для удобства демонстрации и объективности заключения стоило бы заполнить зал. Ибо, если злая участь должна сразить одного из ста зрителей, все должно происходить в совершенно... э... нормальных условиях... Единственная разница будет состоять в том, что я буду здесь, а вы, господин судья, будете играть роль того гипотетического убийцы, которую без всяких доказательств навесили...
Два жандарма по его бокам дернулись и смущенно посмотрели на судебного чиновника... Судья пожал плечами, встал и скинул плащ. Потом сухо промолвил:
— Будь по-вашему.
И удалился. Чуть позже в зал вошли несколько десятков жандармов, офицеры полиции, разведки, а также стукачи и сотрудники контрразведки. Когда зал наполнился, свет погас — только неярко светились желтые и зеленые лампочки над запасным выходом.
Матюрен Морс наклонился к соседу:
— Что сегодня дают?
Полицейский нервно дернул цепочку наручников и пробормотал:
— Не знаю.
Кто-то в конце ряда шепнул:
— «Три поросенка» Уолта Диснея.
Волна истерического хохота прокатилась по рядам, заполненным официальными лицами, жандармами и тайными агентами всех видов. Матюрен Морс побледнел:
— Это шутка?
Он повернулся к квадратным окошечкам кинобудки и крикнул:
— Вы шутите, господин судья? Вам хорошо известно,
что в фильмах Уолта Диснея никогда не бывает убийств!!!
Вы хотите любым способом доказать, что убийца — я!
А если сегодня никто в зале не погибнет насильственной смертью? Нечестный прием! Я...
Жандармы силой усадили Морса на место. Тот, что был слева, прошипел:
— Заткнись, Морс. Ты не видел фильма.
Экран засветился. Раздались звуки хорошо известной песенки:
«Нам не страшен серый волк, серый волк...»
В неясном свете луча Матюрен различал призрачные лица, покрытые испариной страха,— все сегодняшние зрители «Селекта» смотрели в его сторону.
Ждать долго не пришлось. Посетило его сомнение или нет? Он был уверен, что злой волк не съест ни одного поросенка! Кадры фильма прыгали в его глазах, а песенка буквально ввинчивалась в спинной мозг, как ледяная игла. И когда он увидел сцену, в которой злой волк мечтает о зажаренном с яблоком в зубах поросенке, когда он увидел сладострастные движения злобного гурмана, облизывавшего красным языком острые белые зубы, он вдруг понял. Он понял, что настал его час. Матюрен Морс раскрыл рот, чтобы закричать.
Но тут распахнулись стальные дверцы адского крематория. Яростное пламя загнало неродившийся крик обратно в глотку Матюрена Морса.
Кто-то завопил, в воздухе разнесся противный запах горелого мяса. Вспыхнул свет, пробивший клубы густого дыма. Матюрен Морс еще слышал, как вокруг него поднялся ужасающий шум, в который вплелись отрывистые приказы, свистки, топот ног. Звуки отразились от стен зальца, вернулись назад и утонули в обгорелом отверстии, которое когда-то служило ему ртом. Свет мигнул, ударил невыносимой болью по выпученным глазам.
Мрак. Боль. Шум.
Что-то мешало сомкнуться его челюстям, что-то горячее и сладкое. Потом его зубы сомкнулись, над ним склонились следственный судья, полицейский, адвокат, перепуганные зрители, не сумевшие сдержать приступы рвоты. Все это он ощущал, падая на дно колодца, где предстояло растаять его сознанию и погаснуть холодеющей искорке жизни. Он испуганно выдохнул:
— Мама...
И из последних сил, из последних сил измученной плоти выкрикнул:
Это не я! Не я! Вам не понять! Я ни при чем, ни при чем! Это был рекламный трюк. Рекламный трюк...
Чуть позже полицейский, охранявший его подрумянившееся тело, похожее на зажаристого поросенка из мультфильма, заметил, что держит в руке яблоко. Печеное яблоко. Он нерешительно глянул на него, впился зубами в сладкую мякоть.
И обжег язык.
Луи Буссенар. За десятью миллионами к Рыжему Опоссуму
Желая помочь старому аборигену, я взял горсть травы и, засунув ее в рот, стал энергично жевать. И едва сдержал крик!.. Каким же адским снадобьем Том собирается излечить моего друга! Мне казалось, что я жую кайенский перец, смешанный с раскаленным углем.
Если паралич не поддастся столь жгучему лекарству, придется отказаться от лечения.
Я решил освежить рот глотком водки, и она показалась мне настойкой просвирника по сравнению с соком травы, которая, как купорос, сожгла мне нёбо.
Наконец Сириль открыл один глаз, потом второй и слегка пошевелился. Можно было считать, что он спасен. Чтобы ускорить выздоровление, старый чернокожий лекарь растирает на дощечке рукояткой револьвера остаток травы и делает нечто вроде пластыря, которым покрывает затем всю пораженную часть тела пострадавшего. Том просит у меня сигарету, прикуривает, садится на корточки, как факир, и бормочет непонятные слова.
— Ну что, дружище, что скажешь? Ему лучше?
— Лучше будет, когда снимешь.
— Тогда давай снимем эту траву.
— Нет еще.
— Когда же?
— Скоро.
Я успокоил встревоженных людей, ожидавших хоть слово надежды. Через четверть часа я помог Тому снять пластырь, от которого вопил и метался, как безумный, наш паралитик.
Тело моего друга стало красным, как вареный рак. Но до чего же отрадно было видеть эту красноту! Сириль пытается встать, но приподнимается лишь наполовину.
— Друг,— ласково говорит Том и дает ему волшебное зелье.— Ты ешь...
— Слышишь? Том говорит, чтобы ты жевал. Давай-ка быстрее!
— Э-хе-хе...
— Ничего. Жуй, скорее поправишься.
— Я... хочу... одеться.
Подобное возвращение стыдливости, выраженное прерывающимся голосом, заставляет меня улыбнуться. Мы выполняем его просьбу и, взяв под руки с двух сторон, ведем к тому месту, где расположились наши друзья, которых все еще не покидало беспокойство.
— Ты себя лучше чувствуешь?
— Конечно. Только ноги еще слабые. Но что это за чертовщина, которую я жую? — спросил он более твердым голосом.— Похожа на щавель...
— Как? У тебя не горит во рту?
— Нет. А почему должно гореть?
— Ну, тогда жуй.
Я рассматриваю это растение — оказывается, оно совсем другое и похоже на обыкновенную кислицу. Его листья шириной в четыре и длиной в сорок сантиметров покрыты красными, как кровь, прожилками. Сок, который они выделяют и который я тоже попробовал, чтобы устранить жжение во рту, очевидно, хорошее нейтрализующее средство от ужасной травы.
Благодаря старому лекарю Сириль уже на ногах. Он выражает признательность своему спасителю, сперва так крепко пожав руку, что у того хрустнули кости, а затем, поскольку Сириль ничего не делает наполовину, дарит ему свои серебряные часы, на которые Том давно поглядывал с восхищением. С этого момента часы-луковица моего босеронца висят на шее у австралийца рядом с амулетом из зеленых камней, подобно платиновому медальону на шее модницы.
Отныне эти двое стали друзьями на всю жизнь.
Мы проделали всего несколько километров от места этого злосчастного инцидента, как вид леса (если так можно назвать поистине неправдоподобное скопление странной растительности) вокруг изменился. Исчезли деревья с резными листьями, пронизанными словно медными или цинковыми прожилками; восхитительный ручеек журчал среди цветов. Нас манила прохладная тень.
— Ура, друзья! — вскричал майор, переводя лошадь в галоп.— Два дня отдыха в этом местечке не помешают, не правда ли?
Наш старый друг скакал метров на двадцать впереди, и все пришпорили коней, чтобы как можно скорей бежать из пекла.
Когда майор пересекал последние метры раскаленной местности, спеша укрыться в столь желанной тени, его лошадь слегка задела боком огромный эвкалипт. Нам показалось, что от дерева отвалился кусок коры и упал на круп лошади позади седла. Вдруг животное подпрыгнуло, словно обезумев, и менее опытный наездник, чем майор, несомненно, бы свалился. Потом лошадь встала на дыбы, начала лягаться и брыкаться, а затем помчалась как стрела. Грива ее развевалась, она жалобно ржала, словно от сильной боли.
— Вперед, господа! — закричал лейтенант Робартс.— Случилось что-то необычайное. Поспешим, не жалейте лошадей!
С десяток наездников вознамерились помчаться вдогонку за майором.
— Нет, господа, вы оставайтесь, не надо всем. Мсье Б., вы со мной, и вы тоже, Ричард! Том, ты тоже следуй за нами, хорошо? Вперед!
— Бедный мастер Блэк! — проворчал Том, поглаживая свою лошадь.
Он не без основания опасался мчаться на ней с такой бешеной скоростью.
Мы летели, как ласточки, за лошадью, которая неслась, закусив удила. Ее всадник уже не мог ничего с ней поделать.
— Если бы я посмел,— сказал Робартс, человек редкого хладнокровия и необычайно меткий стрелок,— я бы всадил этой взбесившейся лошади пулю в круп. Тогда бы она сбавила скорость.
— Ни в коем случае,— ответил я.— Конечно, я не боюсь, что вы раните майора, но при таком аллюре, если лошадь упадет, всадник погибнет.
Прошло четверть часа. Расстояние между нами и майором, которое составляло метров триста, значительно уменьшилось. Его лошадь, совершенно измученная, начала хрипеть; прерывистое дыхание вырывалось из раздутых ноздрей. Она была на пределе. Мы видели, как она вертит головой из стороны в сторону, два или три раза споткнулась, а затем тяжело повалилась на бок.
Поделиться книгой: