Помоги проекту - поделись книгой:
Как жаровня, пышут летом степи Караганды, а зимой нет конца метелям. На бескрайных просторах кланяется ветру чахлый караганник, горбятся кое-где вросшие в землю сопки, и — степь, степь, безводная степь.
Будто нарочно, чтобы подчеркнуть неприглядность этого края, на северо-востоке Казахстана лежит плодородная долина большой реки — Иртыша. Но не в этой долине, а здесь, в сухой степи, открыли люди несметные богатства, долгое время таившиеся под землей: уголь, железо, медь, свинец, цинк, вольфрам... — всего не перечесть! В сказочной подземной кладовой Центрального Казахстана одних только месторождений и проявлений медной руды насчитывается более 1 500.
Быстро развивается индустрия Центрального Казахстана. За последние годы дали уголь новые мощные шахты и разрезы, появились рудники по добыче цветных металлов, обогатительные фабрики. Возникли совершенно новые для этих мест отрасли: машиностроение, химическая промышленность, производство строительных материалов. Но это только начало. Общий объем промышленной продукции по Карагандинскому экономическому району за семилетие предусмотрено увеличить более чем в три раза.
Раньше в Казахстане существовал единственный, построенный еще в годы Великой Отечественной войны, металлургический завод в городе Темир-Тау. Он использовал в качестве сырья лом черных металлов. Теперь строители, пользуясь тем, что угольная и рудная базы Караганды расположены рядом, в Темир-Тау возводят новый металлургический завод-гигант, названный Казахстанской Магниткой. В этом году он уже выдаст первый металл, а в 1964 году будет действовать на полную мощность. Рядом с заводами и шахтами растут города и поселки.
До сих пор кое-как удавалось обеспечить район водой. Заводы экономили воду, использовали ее по нескольку раз. И все же развивающееся хозяйство Казахстана вскоре потребует дополнительных источников водоснабжения. Где же их найти?
Реки карагандинских степей настолько бедны водой, что летом они, как правило, пересыхают, а зимой промерзают до дна. Можно было бы построить водохранилища и собирать в них весенние воды. Но в Центральном Казахстане этот испытанный способ не всегда годится. С большой площади неглубоких водохранилищ испаряется так много влаги, что сооружать их невыгодно.
Озер в этом крае тоже мало, и почти все они соленые. Может быть, пробурить скважины? Но в Карагандинском районе и подземных вод оказалось мало. Только река могла бы избавить людей от заботы о воде. Новая река!
И взгляды изыскателей обратились к Иртышу. Более девятисот кубометров воды в секунду несет он мимо Центрального Казахстана. Начались разработки проектов канала Иртыш — Караганда.
Сложная задача встала перед изыскателями. Нужно было найти наиболее короткий путь для канала. Авторы в своих проектах стремились использовать малейшие благоприятные геоморфологические условия местности. Сравнивая варианты — а их было предложено восемь, — специалисты пришли к выводу, что лучшим является так называемый Шидертинскйй русловой вариант. По замыслу проектировщиков канал, проложенный от Иртыша по руслу реки Шидерты, должен обеспечить водой все промышленные районы Центрального Казахстана.
...От села Ермак, расположенного в тридцати километрах выше города Павлодара, трасса канала пойдет на запад через Экибастузский индустриальный район, питая по пути водопроводы Экибастуза, Майкаина и Майкубена. Дальше канал как бы вольется в реку Шидерты. Этой реке придется течь в обратную сторону. Вода поднимется на высоту в 421 метр. Для этого придется построить каскад водохранилищ. Предстоит соорудить целый каскад насосных станций общей мощностью в 340 тысяч киловатт. Для их работы потребуется столько энергии, сколько дает, например, Каховская ГЭС.
Когда будет построен канал, по Центральному Казахстану потечет настоящая большая река, по полноводности не уступающая Оке в ее верхнем течении. Длина новой реки составит 514 километров! Поднявшись по Шидерты до водораздела, канал пересечет его и выйдет в район Караганды. Здесь между Карагандой и Темир-Тау намечено устроить еще два водохранилища, которые вместе с существующим Самаркандским (Темир-Тауским) будут постоянно пополняться водой канала.
Так иртышская вода придет в крупнейший шахтерский город Казахстана — Караганду и в центр черной металлургии — Темир-Тау. В дальнейшем, когда это понадобится, канал обеспечит водой и другие районы: Атасуйокий, Четский и Джезказганский.
Тысяча километров пути, три тысячи метров пленки
В тунгусскую тайгу я попал с метеоритной экспедицией, которая направлялась к местам, где произошла в недалеком прошлом загадочная космическая катастрофа. В фактории Ванаваре я простился с участниками экспедиции — мне нужно было снять фильм о Подкаменной Тунгуске.
По реке я плыл уже один. Со мной была киносъемочная аппаратура весом в 185 килограммов. Груз довольно обременительный для таежных странствий, зато благодаря ему участниками этого путешествия должны были стать миллионы любознательных людей.
По берегам реки расстилалась тайга — бескрайная, могучая, щедрая, плодоносная. Широкоплечие кедры, островерхие веретена лиственниц, тонкоствольные осины то льнули к самой воде, то разбегались по гребням каменных хребтов и скальных утесов. Я снимал тайгу на рассвете, когда она курилась прозрачным голубым дымком утреннего тумана. Снимал пади, затопленные лиловыми озерами спелой голубицы. Я не расставался с аппаратом, когда проплывал мимо целого леса скал, напоминающих то древние бастионы, то профили фантастических животных; или когда приходилось преодолевать опасные пороги — Дедушку, Мучной, Семиверстный.
Я гонялся с кинокамерой за семейством диких лебедей на глухом озере Чако, выслеживал в таежных ручьях притаившихся в глубинках хариусов, ленков и сигов; был свидетелем необычной ловли рыбы, когда сразу несколько изголодавшихся щук набрасывалось на блесну спиннинга. Мне посчастливилось побывать на Ооновской звероферме в Тунгусско-Чунском районе, где выращивают серебристо-черных лисиц. Зоотехники применяют здесь любопытный метод. Летом они на определенное время помещают лисиц в темный сарай — искусственно продлевают ночь. Благодаря этому мех животных созревает на 20—25 дней раньше обычного.
Извлеченные из земли кристаллы шпата требуют деликатного обращения.
Однако самое любопытное ожидало меня впереди.
На одном из притоков Подкаменной Тунгуски, реке Чамбе, я случайно встретил геологов, которые везли продовольствие для своей геологической партии.
— Присоединяйтесь к нам, мы вам покажем такое, что вы еще никогда в жизни не видели.
Я заинтересовался этим предложением и пересел к ним в лодку, которую тянула крохотная моторка.
Чамба — своенравная река с частыми перекатами и порогами. То и дело приходилось вылезать из лодок и проталкивать их через камни и мели. Одно неосторожное движение — и ты в воде. Сушиться приходится прямо в лодке, но... снова перекат — и снова мокрый с головы до ног.
Ночуем на берегу у костра. Блаженный отдых, жареные крохали, наваристая уха, бесконечные рассказы словоохотливых попутчиков — таежные были и небылицы, и... забываются все трудности и тяготы пути.
На второй день, когда мы были почти у цели, один из геологов крикнул: «Смотрите, шпат!»
На крутом откосе берега мы увидели выбившийся из земли сверкающий брус минерала. Это и было то необыкновенное, чем хотели удивить меня геологи.
Позднее я познакомился с добычей исландского шпата. После того как рабочие осторожно обкопали жилу, горные мастера деревянными лопатами начали извлекать из земли прозрачные бруски минерала. Добытый шпат поместили в тень и прикрыли мхом, для того чтобы он постепенно «свыкся» с температурой воздуха. Из 3—4 тонн шпатовой «руды» добывается 3—4 килограмма идеально чистых призм. Не случайно поэтому стоимость их приравнивается к стоимости золота.
Один из геологов положил ромбоэдр шпата на лист бумаги. Прямая линия, на которую легла призма, раздвоилась. Луч света, входя в кристалл, расщепляется на два поляризационных луча. Это свойство минерала используется в оптических приборах.
Месторождения исландского шпата встречаются почти по всей тунгусской тайге. А сколько еще других богатств таят в себе недра этого края! Каменный уголь, железо, цветные и редкие металлы... Я не удивился бы, если лет через 10—15, приехав сюда с киноаппаратом, встретил на месте охотничьих факторий и палаток геологов промышленные города, шахтерские поселки.
Закончив съемки у геологов, я заторопился в обратную дорогу. До конца лета нужно было успеть добраться до Енисея.
Около тысячи километров пути и три тысячи метров отснятой пленки — таков был итог этого путешествия.
Сигнала SOS не будет
Тяжело перекатываются серо-зеленые волны Каспия. Танкер «Жданов» водоизмещением в 10 тысяч тонн вышел в открытое море. В его трех огромных, вскрытых от борта до борта отсеках мерно покачивается черное зеркало нефти. Команда судна собирается на палубе: видимо, готовится аврал.
И вдруг... Человек, не подготовленный к тому, что должно было произойти, не поверил бы собственным глазам: несколько человек из экипажа поднесли к отсекам, наполненным нефтью, горящую паклю...
Трудно потушить ревущие столбы пламени на нефтяных вышках, но еще сложнее справиться с огненной бурей в открытом море. Часто пожары на нефтеналивных судах начинаются взрывом. Словно тонкая бумага, рвутся стальные листы палубы. Пламя мгновенно охватывает танкер. Разливается по поверхности моря пылающий бензин. Стена черного дыма поднимается под облака — море горит. Отчаянно борются с огнем люди, сигналы тревоги летят в эфир: «...SOS... SOS... SOS...» Гибнут люди. Гибнут тысячи тонн «черного золота».
Но почему такая необычная радиограмма идет с борта нашего танкера? «Всем судам, находящимся в районе острова Жилого. В этом квадрате горит танкер «Жданов». К танкеру не подходить. Помощи не оказывать...» Странно ведут себя и пожарные, находящиеся на борту танкера. Одни спокойно с секундомерами в руках ждут, пока разгорится огонь, другие разматывают шланги, присоединяют к ним длинные металлические трубы с полусферическими насадками.
Кажется, они собираются тушить горящую нефть водой! Но довольно удивляться: сегодня «Жданов» представляет собой своеобразную плавучую лабораторию, точнее — плавучий полигон, где проводят свои опыты те, кто хочет победить огонь на нефтеналивных судах.
Раздуваемый крепким морским ветром, гудит и ревет огненный смерч. Звучат короткие команды руководителей опытов Н.М. Антонова и П.П. Павлова:
— Дать воду! Заработали насосы.
— Начать тушение!
Пожарные вкатывают длинные металлические трубы прямо в огонь, и. мощные потоки воды, распыленной специальными насадками на мельчайшие капельки, обрушиваются на пламя.
5 секунд... Черный дым сменяется огромными клубами белого пара. Огонь словно поднимает белый флаг поражения.
10 секунд... Кое-где еще прорываются стремительные языки пламени...
15 секунд... Пожар потушен!
Снова команда:
— Охлаждать переборки!
Свистящие струи воды окатывают раскаленные переборки отсеков. Первый опыт окончен.
Что же произошло? Почему так быстро был потушен полыхавший от борта до борта танкер? Ответ прост. Вода, распыленная на мельчайшие капельки, эмульсировала — покрыла тонкой пленкой поверхностный слой горючего. Одновременно благодаря высокой температуре пламени образовались водяные пары. Огромное паровое одеяло как бы накрыло пламя и почти мгновенно потушило его.
Войну с огнем, который уничтожил в открытом море не один танкер, ученые начали несколько лет назад. Вначале борьба велась в тихих лабораториях, за столами исследователей. Огонь тушили в пробирках, в небольших ванночках, затем постепенно переходили к работе с более крупными резервуарами.
Был найден самый беспощадный враг горящих нефтепродуктов — мелкодисперсная, то есть распыленная на мельчайшие капельки, вода. А ведь до последнего времени считалось невозможным потушить водой легковоспламеняющиеся нефтепродукты (керосин, бензин авиационный и т. п.), так как они легче воды и, всплывая, продолжают гореть.
Изобретались и отвергались различные способы распыления воды. Сколько упорства, труда пришлось затратить, чтобы создать насадки, распыляющие воду на мельчайшие частицы, величиной в 80—100 микрон. Сотни опытов были проделаны, прежде чем ученые решились проводить те грандиознейшие огневые испытания, на которых мы сейчас присутствуем.
Сегодня танкеры разных стран оборудуются в основном очень сложной и очень дорогой системой углекислотного тушения. В случае пожара между палубой танкера и поверхностью нефтепродукта пускается углекислый газ — и горение прекращается.
Ну, а если взрывом сорвана значительная часть палубы и огонь распространился на очень большой поверхности? Тогда углекислота оказывается бесполезной.
Недаром на танкере «Жданов» сегодня снята часть палубы, вскрыты отсеки с горючим. Создана обстановка самого тяжелого открытого пожара, пожара после взрыва. Ученые снова и снова проверяют разработанный ими способ тушения нефтепродуктов. Снова и снова люди с горящими факелами направляются к резервуарам с нефтью, применяют различные насадки, тушат пожар на разных стадиях горения, замеряют данные испытаний. В общем, как говорится, приходится работать с огоньком.
И такая работа принесла свои плоды. Опыты на танкере показали, что советские ученые дали миру новое, простое и надежное средство борьбы с огнем на нефтеналивных судах. Танкеры перестанут бояться пожаров. В эфир не будут лететь тревожные «SOS, SOS, SOS».
Грэм Грим. Путешествие без карты
На опушке леса
Первый день путешествия по Либерии был для меня оплошным удовольствием потому, что все вокруг было ново и непривычно: наши гонки с темнотой, особый привкус теплой кипяченой воды, даже запах носильщиков... Этот горький дух смешивался с острым ароматом орехов кола — носильщики поднимали их с земли и жевали на ходу; с едва уловимым запахом какого-нибудь цветка, незаметного в лесной чаще. Но, по мере того как усиливался зной, все запахи улетучивались, словно испаряющаяся с земли влага. Носильщики шли голыми, если не считать набедренной повязки, ручейки пота оставляли на черной блестящей коже извилистые следы. Они не выглядели силачами, у них не было уродливо развитой мускулатуры боксеров; тонконогие, как женщины, они обладали характерной стопой носильщика — плоская, как огромная пустая перчатка, она ложилась на землю лепешкой; казалось, будто перенесенные грузы сплюснули ее, словно «peine forte et dure» («Боль жестокая и злая» (франц.) — название пытки, некогда применявшейся в Англии к лицам, заподозренным в измене.). Даже руки у них были по-детски тонкими. И когда они приподнимали на несколько дюймов пятидесятифунтовые ящики, чтобы дать отдохнуть голове, мускулы едва напрягались и были не толще веревки.
Мы находились на опушке огромного леса, покрывающего всю Либерию, кроме полосы шириною в несколько миль вдоль побережья. От пограничного поста в Фойя тропа пошла круто вверх; и, достигнув первой деревни, мы увидели под самыми хижинами густые заросли — косматый зеленый поток, убегающий к морю; поток взбегал на горы, опускался в ущелья и широко разливался по долинам, а долины тянулись на сотни миль, и кроны высоких пальм торчали, словно метелки трубочистов.
Хижины, как и на всей территории племени банде, были круглые, с остроконечными соломенными крышами; крыши выступали над пестрыми глиняными стенами, верхняя половина которых была выбелена. В такой хижине одна дверь, а иногда дверь и окно; посередине кучка золы: после захода солнца тут зажигается от общественного очага костер, заполняющий дымом единственную комнату; дым отгоняет москитов и в какой-то степени блох, тараканов и жуков, но не может отпугнуть крыс.
Все эти деревни очень похожи одна на другую; их строили на холме террасами, как средневековые города.
Обычно тропинка, по которой мы шли сквозь чащу, круто спускалась к ручью, куда жители деревни приходили купаться и стирать одежду, потом она так же круто поднималась, переходя в широкую утоптанную дорогу и: выбираясь из лесного сумрака к ослепительному сиянию дня и островерхим хижинам, чьи силуэты четко рисовались на фоне неба. В центре поселка стоял дом старейшин, на окраине находилась кузница — это были навесы без стен.
Да, почти во всех деревнях, где мне случалось останавливаться, было одно и то же: пригорок, ручей, дом старейшин и кузница, тлеющие угли общественного очага, которые носили от порога к порогу, когда наступала темнота; коровы и козы, стоявшие между хижинами; несколько банановых деревьев, походивших на высокие пучки покрытых пылью зеленых перьев. И все же ни одна деревня не казалась точным повторением другой. Как бы я не был утомлен семичасовым переходом по диким, неприветливым зарослям, я не переставал любоваться поселениями, где мы устраивались на ночлег: меня покоряло мужество маленькой общины, едва поддерживавшей свое существование в этой лесной пустыне, — днем ее изнуряло свирепое солнце, под лучами которого не спорилась никакая работа, а по ночам обступала тьма, полная злых духов. Любовь была здесь рукой, обвившейся вокруг шеи, судорожным объятием в дыму хижины; богатство — кучкой кокосовых орехов; старость — язвами и проказой; религия — несколькими камнями в центре селения, под которыми покоился прах умерших вождей; рощей, где вили гнезда рисовые трупиалы, похожие на желтых и зеленых канареек; человеком в маске и соломенной юбке, плясавшим вокруг погребального костра. Это оставалось неизменным везде и всюду, менялись только степень приветливости к чужеземцам, глубина нищеты и острота обступающих страхов. Их смех и способность радоваться казались мне проявлением самого высокого мужества. Говорят, что любовь изобрели в Европе трубадуры, но вот здесь она жила, свободная от всех прикрас цивилизации. Они были ласковы с детьми (мне редко доводилось слышать, чтобы ребенок плакал, разве что при виде белого лица, и я ни разу не заметил, чтобы детей били); они были ласковы друг с другом, но в то же время не навязчивы; они не кричали, не скандалили и, не в пример иным европейцам, никогда не давали выхода раздражению в грубой ругани и беспричинных драках.
И это были те самые люди, о которых мошенники и торгаши с Берега говорили, будто им нельзя верить! «Черномазый всегда подведет!» — повторяли они. Напрасно я позже твердил им, что ни разу не заметил ни одного нечестного поступка ни со стороны своих слуг, ни со стороны носильщиков или деревенских жителей; я встречал с их стороны только предупредительность, доброту и бескорыстие, которых никогда бы не нашел или по крайней мере не надеялся найти в Европе. Меня поражало, что я могу спокойно путешествовать в стране, где, нет никакой полиции, с двадцатью пятью людьми, которые отлично знают, что в моем денежном ящике лежит столько серебра, что для них это было бы настоящим богатством. Мы уже покинули и британскую и французскую территорию, а темнокожее правительство на Берегу отнеслось бы к нашему исчезновению равнодушно да и было бы бессильно что-либо предпринять. К тому же нас считали безоружными: револьвер хранился в денежном ящике, я ни разу его не заряжал и никому не показывал; ничего не стоило инсценировать несчастный случай на каких-нибудь плетеных мостках; но, и не прибегая к крутым мерам, было бы совсем уж просто потерять денежный ящик или бросить в чаще на произвол судьбы нас самих.
Легко себе представить, что думали по этому поводу белые на Берегу: «Несчастный идиот, — думали они, — он даже не понимает, как его надули!» Но меня никто не «надул»; за все время у меня не случилось даже самой безобидной кражи, хотя в каждой деревне жители часами толпились в отведенной для нас хижине, где кругом валялись все мои вещи: мыло (величайшая ценность в этих местах!), бритвы, щетки.
«Негр может прослужить у вас десять лет, а в конце концов он вас все-таки надует». — И, отставив пустые стаканы, собеседники отправлялись по раскаленной улице в свой лавки, подумывая о том, кого бы сегодня надуть по всем правилам коммерции. «И ни малейшей привязанности, прослужи он у вас хоть пятнадцать лет, — добавляли они в заключение. — Ни тени привязанности». Они всегда ожидали получить от этих людей больше, чем им давали. Они платили им за услуги, а привязанность хотели получить в качестве бесплатного приложения.
...Я надеялся добраться до миссии часам к пяти, но в пять часов мы оказались еще на одном пригорке, возле еще одной группы хижин и надгробных камней, а внизу по-прежнему расстилалась лесная чаща. Кругом был разложен хлопок для просушки, и какое-то деревцо задорно протягивало к небу бледно-розовые цветы. Кто-то указал нам белое здание миссия — оно выделялось на фоне темного леса, освещенное вечерним солнцем. До него было по меньшей мере часа два ходу, и наш марш еще больше, чем прежде, превратился в состязание с надвигающейся тьмой, и тьма едва не выиграла. Она опустилась на нас, как только мы вышли из леса и двинулись по банановой плантации у подножия Мозамболахуна; а когда наше шествие во главе со старым поваром в длинной белой магометанской одежде (в руках он держал связанную курицу) достигло первых хижин, уже совсем стемнело и похолодало. Во всех хижинах горели костры, и едкий дым стлался над узкими тропками, но язычки пламени манили, как родной очаг, — здесь, в Африке, они заменяли огни английских деревень, светящиеся за красными шторами.
Либерийский «дьявол»
Марк принадлежал к племени банде и говорил по-английски. Он служил мне гидом и переводчиком в окрестностях Болахуна. В двух милях от миссии, в Тайлахуне, умер вождь, и Марк повел нас в эту деревню посмотреть погребальные обряды, которые еще не закончились. Тайлахун — крохотная деревушка, прилепившаяся к неровному склону холма.
На похороны прибыл из Мозамболахуна местный «дьявол» — Ландоу; собственно говоря, мы для того и явились сюда, чтобы поглядеть на его пляски.
Я называю его «дьяволом» потому, что так зовут его в Либерии белые да и говорящие по-английски местные жители. Мне кажется это слово ничуть не менее точным, чем «жрец», которое употребляется в других местах. «Дьявола» в маске вроде Ландоу можно, грубо говоря, сравнить с директором училища (о тех, кого называют «большими лесными дьяволами», я расскажу дальше). Даже в протекторате Сьерра-Леоне, где имеется много миссионерских школ, большинство жителей, за исключением магометан, проходит обучение в лесной школе, тайным главой которой является «дьявол» в маске. Такую школу посещают даже те, кто принял христианство; побывал в одной из них и Марк; впрочем, христиане обычно пользуются преимуществом — для них установлен сокращенный курс обучения, поскольку им нельзя доверять всех тайн лесной школы. А лесные школы окружены величайшей тайной. На всем пути через леса внутренней Либерии вы встречаете следы таких школ; иногда это шеренга подстриженных на особый лад деревьев, за которой узкая тропинка исчезает в густой чаще, иногда частокол пальм с переплетенными листьями — знаки, что дальше доступ посторонним закрыт.
Юноши и девушки не считаются совершеннолетними до окончания лесной школы. В прежние времена полный курс обучения занимал в некоторых племенах до семи лет, теперь он обычно ограничивается двумя годами. Учащиеся не знают каникул, ученики не выходят из чащобы; если ребенок умирает, его вещи ночью складываются у порога родительской хижины в знак того, что он умер и похоронен в лесу. Считается, что, окончив школу, дети рождаются заново; по возвращении в деревню им не позволено узнавать родителей и друзей, пока те вновь не познакомятся с ними. Из леса школьники возвращаются мечеными — с татуировкой. В каждом племени своя татуировка; в некоторых племенах тело женщины от шеи до пупка подвергается тщательной и изящной гравировке. «Гравировка» — более точное выражение, чем татуировка: ведь для европейца татуировка — это наколотое на кожу цветное изображение, тогда как местная татуировка представляет собой выпуклые узоры, вырезанные ножом.
Сначала школа и «дьявол», который ею руководит, внушают ребенку ужас. Лесная школа остается таким же мрачным рубежом между детством и зрелостью, как закрытое учебное заведение в Англии. Ребенок видит «дьявола» в маске и слышит рассказы о его сверхъестественном могуществе. Как пишет доктор Вестерман, «дьявол» не открывает ни одной части своего, тела, потому что взор непосвященного может его осквернить. По той же причине никто за пределами лесной школы не смеет узреть «дьявола» без маски — это грозит слепотой или даже смертью. И хотя ученики, которым случается видеть «дьявола» в его свободные часы, отлично знают, что он, к примеру, деревенский кузнец, его продолжает окружать в их глазах ореол сверхъестественности. Не маска сама по себе священна и не особа кузнеца. Они священны лишь в соединении друг с другом; но некий ореол сверхъестественного продолжает окружать их и тогда, когда они существуют порознь. Поэтому кузнец может пользоваться в своей деревне большей властью, чем вождь, а маска способна вызывать поклонение и тогда, когда ее сняли, и хозяин порой даже кормит ее, как кормят идола.
Когда мы познакомились с Марком поближе, он рассказал мне кое-что о себе. Поскольку он был христианином, он провел в лесу всего две недели; по его словам, он только и делал там, что бездельничал да ел рис. В один прекрасный день, когда он был в миссионерской школе, за ним пришел «дьявол» — все тот же Ландоу. Марк не был предупрежден о его приходе. Учитель говорил, что не надо бояться, но «дьявол» пригрозил через переводчика (сам «дьявол» говорит на непонятном языке): «Я тебя проглочу». Марку не разрешили даже заглянуть домой; его связали по рукам и ногам, завязали глаза и унесли в лес. От ужаса он оцепенел.
Потом его бросили на землю и стали орудовать бритвой, но он утверждает, что ему не было больно. Два небольших надреза сделали на шее, два — под мышкой и два — на животе. Я спросил, били ли его в лесу (в своих очерках о либерийском племени пелле доктор Вестерман шкал, что там воспитывают в спартанском духе). Марк сказал, что его били только раз: однажды «дьявол» запретил ребятам, что бы ни случилось, выходить весь день из хижин; конечно, они не послушались, и их отлупили.
Через две недели Марка обрядили в белую одежду и под покровом темноты привели обратно в деревню. В конце концов он нехотя признался, что «дьявол», не носивший в школе никакой маски, — это кузнец из Мозамболахуна; в школе, пожалуй, поступили умно, не посвятив Марка в тайны, а просто разрешив две недели побездельничать и полакомиться рисом. Во всяком случае, люди племени банде беспечны и не очень-то религиозны.
Кузнец в маске
Значит, перед нами был не кто иной, как мозамболахунский кузнец, — вразвалку шагал он между хижинами, в головном уборе из перьев, тяжелом плаще из одеяла, с длинной гривой из пальмовых листьев и такой же юбке. Под бой большого барабана, топот ног и оглушительную дробь трещоток «дьявол» опустился на землю, взметая пыль своими длинными выцветшими желтыми волосами. Вместо глаз были намалеваны два круга, густая шерсть окаймляла плоскую черную деревянную морду длиной в целый ярд; когда он раскрывал пасть, виднелись большие красные деревянные клыки. Черный деревянный нос торчал под прямым углом к глазам, почти не выступавшим над мордой. Пасть открывалась и закрывалась со стуком, и «дьявол» говорил нараспев глухим, монотонным голосом. В его образе соединились зверь, птица и человек. Все женщины, кроме участвовавших в оркестре, отошли к своим хижинам и глядели на «дьявола» издали. Переводчик уселся рядом с ним на корточки; в руках он держал щетку, при помощи которой при каждом движении «дьявола» тщательно расправлял его наряд, чтобы нигде не проглянули ни нога, ни рука.
Ландоу беспрерывно бормотал нечто совершенно невнятное. Насколько мне известно, этнографы еще не решили, действительно ли «дьяволы» говорят на каком-то особом языке или же переводчик просто болтает, что ему заблагорассудится. Версия Марка отличалась одним неоспоримым достоинством — простотой: он утверждал, что в племени банде «дьявол» говорит на языке песси, в племени песси — на языке бузи; что же касается дьявола племени бузи, уверял Марк с подкупающей непоследовательностью, то он говорит на языке бузи, но так тихо, что ничего не разберешь.
Как объявил теперь переводчик, на языке банде «дьявол» свидетельствовал свое почтение вождю и чужеземцам и выражал готовность для них сплясать. Наступила неловкая пауза, пока я размышлял со смущением человека, попавшего в незнакомый ресторан, хватит ли у меня денег расплатиться. Но подношения в один шиллинг оказалось достаточным, и «дьявол» пустился в пляс.
Неутомимость была, пожалуй, единственным достоинством Ландоу; он размахивал маленьким кнутиком, кружился волчком, носился большими скользящими прыжками взад и вперед от хижины к хижине, а юбка его вздымала облака пыли, придавая каждому движению видимость головокружительной быстроты. Переводчик выбивался из сил, стараясь от него не отстать и пуская в ход свою щетку всякий раз, когда удавалось дотянуться до плясуна.
Кругом царило праздничное настроение; никто из взрослых не боялся Ландоу: все они прошли через его школу! Можно полагать, что кузнец безалаберного, неряшливого поселения Мозамболахун не слишком старательно оберегал свой авторитет, когда бывал без маски. Видно было, что он славный малый... и, как многие славные малые, не знал, что такое чувство меры; посидев, бормоча, на земле, он принимался опять бегать взад и вперед, а потом садился снова. Он всем ужасно надоел, продолжая свою однообразную игру под жгучими лучами солнца в надежде на новое подношение, но у меня больше не было денег. Какая-то женщина подбежала, бросила ему под ноги две железки и убежала, а он щелкнул кнутом и опять принялся бегать, скакать и кружиться. Жители деревни стояли в сторонке, сдержанно улыбаясь.
Я вспомнил Зеленого Джека.
Я видел его, когда мне было четыре года, одетого с головы до пят во что-то вроде скафандра из листьев, откуда выглядывало только лицо; он без конца кружился по пустынному перекрестку проселочных дорог, а на эту пляску любовалась лишь кучка его спутников да несколько проезжих велосипедистов. Вплоть до девятого столетия такие пляски носили в Англии обрядовый характер: они были частью празднества, отмечавшего смерть зимы и возвращение весны.
И вот здесь, в Либерии, мы снова и снова встречали намеки на наше собственное прошлое. Этот танец в маске был нам не так уж чужд, не более чужд, нежели крест и языческие эмблемы на могилах (было время, когда и в Англии плясали ряженые в звериных шкурах). У нас то и дело возникало такое чувство, словно мы вернулись домой, — на каждом шагу мы замечали здесь какие-то связи со своим собственным детством и детством нашей расы.
Здесь тоже стращали малышей колдунами и ведьмами: откуда-то принесли вопившего ребенка и сунули его под самую морду «дьявола», под его пыльную гриву из пальмовых листьев; ребенок оцепенел, потом завопил и попытался вырваться, а «дьявол» делал вид, будто хочет его сожрать. Старшие разыгрывали те же самые шутки, какие разыгрывались уже целые столетия, пугали детей теми же страхами, какими когда-то пугали их самих.
Поделиться книгой: