Помоги проекту - поделись книгой:
Тем не менее он кое-как довез меня до смотровой площадки, взбрыкнув в последний раз, словно выпустил остатки злости. Я опрометью выскочил на площадку. И первое, что услыхал,— это страшный, оглушительный грохот. Впечатление, будто оба корпуса сотрясали изнутри непрерывные раскаты грома.
Я заткнул уши. И тут заметил, что и с освещением творится что-то неладное. Вместо плавного светового цикла, когда полумрак сменялся ярким свечением, позволявшим различать очертания обоих корпусов, я увидел резкие, точно молнии, частые вспышки, едва не ослепившие меня и следовавшие сразу же за громовыми раскатами.
Шкала гигантского ваттметра, показывающего полезную энергию, тоже вела себя черт знает как. Она вдруг загоралась слепящим огнем, приходилось даже закрывать глаза, и каждый миг я ожидал, что ваттметр вот-вот взорвется. Потом шкала так же внезапно гасла, а через мгновение-другое разгоралась снова. Стрелка прибора скакала как бешеная возле отметки двадцать мегаватт, иногда падая до десятки, но чаще всего она рвалась к цифре тридцать, допустимому пределу шкалы. И прежде чем отскочить назад, яростно билась о железный корпус ваттметра. И вновь у меня возникло ощущение, будто передо мной живое существо — неистово мятущееся огненное чудовище.
Я посмотрел на другой ваттметр, показывающий психическую мощность. И он то гас, то загорался, однако стрелка его застыла на одном месте, словно ее пригвоздили к высшей отметке тридцать мегаватт. Хотя я и чувствовал себя растерянным, но сообразил: случился серьезный сбой, значительное отклонение в поведении полтергейстеров — элементарно, дорогой Уотсон.
От ослепительного сверкания приборов у меня нестерпимо болели глаза. Я решил посмотреть, что происходит в больничных палатах, буквально ходивших ходуном, озаряемых мощными вспышками, иной раз настолько яркими, что можно было без труда разглядеть силуэты детей, как будто скрывавшие их решетки вдруг разом растворились. Полтергейстеры, все как один, на всех этажах высыпали в коридоры, казалось, они чрезмерно перевозбуждены. Однако жалобные стоны, сопровождавшие оглушительные удары, больше* напоминавшие громовые раскаты, от которых сотрясались корпуса и площадка, переросли в неистовый вой, а руки, тысячи рук, просунутых сквозь решетки, извивались в пустоте, как змеи в поисках незримой жертвы.
Быстро оглядев эту фантастическую картину, я устремил взор туда, где должна была находиться Аликс. Девочка была на самом последнем этаже. Но в отличие от остальных детей она держалась на удивление спокойно. Аликс стояла перед решеткой в своей обычной позе, точно статуя, и смотрела на корпус М — туда, где находилась палата Марка. Они оба замерли в одном положении и на фоне всеобщего безумства хранили странное, загадочное молчание. Когда очередная яркая вспышка разорвала тьму, я мог разглядеть каждую черточку на лицах детей: в их позах улавливалась напряженность, но при этом они улыбались друг другу.
Я спрашивал себя, к чему может привести этот бесконтрольный выброс энергии, как вдруг за спиной Аликс возникла Марта в сопровождении смотрительницы. Женщины схватили девочку за руки и, несмотря на явное сопротивление, увели от решетки. Одновременно с ними в мальчишечьем корпусе Трувер проделал то же самое с Марком. После этого чудовищная какофония понемногу утихла и вскоре прекратилась вовсе. Световой цикл выровнялся, выйдя на обычную амплитуду и частоту. Стрелки обоих ваттметров застыли чуть ниже отметки двадцать мегаватт.
— Теперь полный порядок,— сказал Трувер. Поглощенный своими мыслями, я так и остался стоять на смотровой площадке и даже не заметил, как подошел профессор.
— Трувер,— обратился я к нему, все еще не в силах совладать с волнением,— не смей говорить, что все это — наука. Это лежит за ее пределами и отдает колдовством. Никакие заботы о техническом прогрессе не могут оправдать безрассудное вторжение в чуждый нам дьявольский мир. Ни одному человеку не удастся безнаказанно воспользоваться этими зловещими силами. Однажды это неминуемо приведет к катастрофе, и ты не сможешь ее остановить. Умоляю, прекрати свои сатанинские опыты и верни несчастных детей домой.
Я впервые осмелился высказать переполнявшее меня возмущение. Но Трувер лишь пожал плечами:
— Мне жаль тебя. Ты несешь сущий вздор. Назвать колдовством величайшую, благороднейшую из наук — науку о разуме! Сегодня ты стал свидетелем действия самых что ни на есть естественных сил — психической энергии, которую я не рассчитал и не смог укротить, и другой, все той же, — энергии сбоев. Но будь уверен, следующий раз все пойдет как по маслу.
— Ты намерен продолжать?!
— Конечно. Правда, по-другому. Уверяю тебя, все, что произошло,— нелепая случайность. А сколько экспериментов и раньше заканчивались неудачей9 Разве не взлетали на воздух сотни котельных установок ..а тепловых электростанциях, и это случается с тех пор, как нам пришло в голову превратить тепловую энергию в электрическую. Но разве у нас от этого опустились руки? Нет. Просто мы принялись искать более прочные материалы. На гидроэлектростанциях иногда рушатся плотины, в результате гибнут сотни людей. Впрочем, ядерные станции тоже не застрахованы от аварий. Но разве после этого мы перестали использовать энергию водных потоков? Ничуть не бывало. Просто инженеры стали глубже изучать теорию сопротивления материалов...
— Вот именно — материалов! — гневно прервал я.— А ты — человеческий разум, сознание!
— Да не испытываю я его на прочность! Я просто использую.
Отказавшись от нравоучительного тона, я снова попытался обратить внимание профессора на жестокость экспериментов. Однако Трувер жил в мире, куда был заказан доступ всякому человеческому чувству, укрывшись за своим гением, как за броней. И как ни в чем не бывало он продолжал:
— И каждая такая авария, какую отрасль ни возьми, обогащает наши знания. А для настоящего исследователя это самое главное. Неудачи оплодотворяют его мозг новыми идеями, помогая усовершенствовать старые. И шаг за шагом он движется вперед.
— Интересно, какой урок ты извлек из сегодняшнего кошмара? Из этой горькой неудачи...
— Неудачи? Ты шутишь, дружище? Готов признать — все случилось не так, как я надеялся. Но успех превзошел все ожидания. Разве ты не видел — полезная мощность доходила до тридцати мегаватт, даже несмотря на значительные потери?.. Какой урок? Возьмем для начала дух.
— Да,— безрадостно подхватил я,— давай возьмем дух.
— Надеюсь, ты заметил — был лишний шум?
— Шум? Ты хочешь сказать — громовые раскаты, взрывы, адский грохот? Я еще видел блики на стенах, но не от электрического света.
— Верно. Это и были сбои. С помощью тестеров мне удалось определить, что они произошли из-за Аликс и Марка, двух заводил. На них равнялись все остальные.
Что же касается материи, то тут, как говорится, mea culpa (Два culpa (лат.) — Моя вина; грешен.).
Я не предполагал, что, несмотря на эти растреклятые потери, полезная мощность возрастет. Представляешь, до какой величины она бы дошла, если бы не потери? Но мои приборы на такое не рассчитаны. Поэтому из строя вышла вся цепь. И виной тому — Марк и Аликс. Это и зафиксировали детекторы. Когда они включены в цепь сразу оба, мощность увеличивается не вдвое, а в пять, даже десять раз. И это — несомненный успех. А просчеты, будь уверен, я исправлю.
— Каким образом?
— Есть два способа. Что касается духа, сознания, тут необходима интенсивная терапия в изоляторе. Я поспешил включить Марка в цепь, а вот Аликс придется проучить. Ты видел — мы убрали их от остальных детей? Сейчас ими занимается Марта.
В это мгновение на площадку взошла Марта. Она доложила, что Марк и Аликс уже в изоляторе и лечение началось. Трувер потер руки.
— Итак, с духом все ясно. Второе — перестройка материальной части. Придется значительно увеличить мощность установки, чтобы она могла принять любое количество энергии. И я займусь ею прямо сейчас — тогда уж будь уверен!.. Возможности Аликс и Марка, повторяю, неисчерпаемы.
— И сколько на это понадобится времени?
— Всего несколько дней. Электрики завтра же займутся схемами. А я — преобразователем Трувера. И на все про все — пара-тройка дней. А за это время мы как следует подготовим нашу великолепную парочку — этим активно займется доктор Марта. Правда, Марта?
V
В течение следующих нескольких дней на психоэнергетической станции кипела работа. Как полнейший профан, я ничего не смыслил в деталях, но главная цель ее была предельно ясна — максимально повысить мощность всего оборудования. И я не удивился, когда обнаружил, что ваттметры, возвышавшиеся над двором, были заменены на еще более крупные, и теперь предел их шкалы составлял сто мегаватт, хотя, считал профессор, стрелка приборов вряд ли достигнет этой отметки даже при самом невероятном выбросе энергии.
Покуда шла лихорадочная подготовка материальной части, в больничных корпусах, после того как Марка и Аликс выключили из цепи, царило относительное спокойствие. Световой цикл протекал плавно, то же самое, но в обратной фазе, происходило и на новых ваттметрах. Уже не видно было, как раньше, протянутых сквозь решетки рук, а стоны и вздохи лишь изредка нарушали тишину.
Палаты Марка и Аликс пустовали. Я знал, что сейчас они подвергаются принудительной обработке в пресловутом изоляторе, и от этой мысли у меня сжималось сердце. Однако из чего состоял этот интенсивный курс, мне не удалось получить ни малейшего разъяснения. Профессор запретил мне даже приблизиться к изолятору, уклончиво отвечая на се вопросы.
— Лечебный курс включает обычные психотерапевтические методы — они общеизвестны и применяются везде; действенно, у нас они более ускоренные и направлены главным образом на стимуляцию воображения: мы застанем пациентов регулярно повторять так называемые ключевые слова — это происходит днем, а иногда...
— А иногда, как я догадываюсь, и ночью, вместо сна?
— Когда это необходимо. Кроме того, они находятся под постоянным воздействием зрительных стимуляторов, и самое главное, тренируются сосредоточивать свои мысли в определенном направлении. Впрочем, подробности тебя вряд ли заинтересуют. К тому же это в некотором роде служебная тайна, и посторонним знать ее необязательно. Может, я когда-нибудь изложу наши методы в каком-нибудь научном журнале — для специалистов. Твоим же читателям этого не понять. Впрочем, я только разработал систему, всю ответственность за ее осуществление я целиком возложил на Марту.
Когда же я было обратился за разъяснениями к Марте, она наотрез отказалась допустить меня хотя бы на один из лечебных сеансов. Несмотря на мои неоднократные просьбы, Трувер с Мартой и слышать не хотели о том, чтобы показать мне изолятор.
Вряд ли стоит говорить, что их запреты только усугубляли мои тревоги, и я принялся ждать удобного случая, который помог бы мне проникнуть в тайну изолятора. И однажды такой случай подвернулся. В то утро Марту по телефону вызвали в санитарное отделение — успокоить ребенка, пытавшегося покончить с собой. Это была одна из тех редких попыток, о которых Трувер как-то равнодушно упомянул в разговоре со мной. Я в это время тоже оказался в санитарном отделении — зашел смазать царапину.
Я вышел в парк и, затаившись за кустом, подождал, пока Марта направилась к санитарам. То ли от волнения, то ли с досады она забыла запереть изолятор. Я незаметно проник туда и осторожно закрыл за собой тяжелую дверь.
Передо мной был длинный коридор с пронумерованными дверями, как в гостинице. Я тут же застыл на месте: меня поразил неприятный голос, назойливо произносящий нечто вроде заклинания, разносящийся через громкоговорители по всему зданию и отражавшийся от стен и бесчисленных перегородок: «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО», «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО». Это, несомненно, был один из методов интенсивного лечебного курса, разработанного Трувером; пациенты подвергались этой мучительной звуковой шокотерапии непрерывно — день и ночь.
Я остановился у первой двери. Она скорее напоминала дверь тюремной камеры, нежели больничной палаты. В дверь был врезан глазок — я заглянул в него.
Палата была переделана под маленький школьный класс с тремя рядами грубо сколоченных парт. За одной сидела девочка, ей было лет двенадцать, не больше. Прямо перед ней на небольшом возвышении стояла учительница, одна из так называемых санитарок. За ее спиной на стене висела доска, где ядовитой фосфорной краской по слогам, заглавными буквами было написано слово «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО», одновременно с неумолимо-жестоким постоянством извергавшееся из невидимого громкоговорителя.
Указка учительницы двигалась в ритме звучавшего голоса и ударяла поочередно по каждому слогу, и девочка неустанно повторяла это слово, едва поспевая за заданным ритмом. Когда она сбивалась, а такое случалось, безжалостная указка отрывалась от доски и ритмично ударяла девочку то по левому плечу, то по правому. Все это происходило при ослепительно ярком освещении. Оторвавшись от глазка, взгляд мой остановился на табличке, висевшей над номером, гласившей: «НОРМАЛЬНЫЙ КУРС»,— а ниже буквами помельче: «Назначается самым маленьким детям, особенно поддающимся внушению».
Мне захотелось ворваться в палату и прекратить эту изуверскую пытку, однако я сдержался. Раз уж это называется нормальным курсом, на что же тогда похожа интенсивная терапия? И я направился по коридору дальше.
Во второй палате, как я разглядел в глазок, не было ни души. И под безжалостный скрежет громкоговорителя я двинулся к следующей. Там кто-то был. На дверной табличке, помимо указания на «НОРМАЛЬНЫЙ КУРС», была приписка: «...назначается детям, поддающимся религиозно-мистическому воздействию с помощью молитв».
Припав к глазку, я увидел, что в палате находятся двое. Девочку я узнал сразу. Это была Лиза, чью палату с распятием над изголовьем кровати мне показывал Трувер. Лиза стояла, преклонив колени на скамеечке для молитв. Стены были увешаны образами. Комнату освещали только две свечи. Но это были не восковые свечи, а искусственные, с э-лек-три-чес-ки-ми лампочками.
Лицом к Лизе, так же преклонив колени, стояла другая помощница доктора Марты, облаченная в монашеское платье. Монашка нараспев читала самые обычные молитвы, обращенные к Всевышнему, Сыну его, Богоматери и всем святым небесным, однако в каждой фразе, в каждом стихе неизменно звучало заветное слово «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО», на котором наставница всякий раз повышала голос. Лиза, не сводившая глаз с шевелящихся губ монашки, повторяла следом молитвы и так же чуть ли не выкрикивала это растреклятое слово.
Я не стал задерживаться, мне хотелось узнать, до каких пределов могла дойти чудовищная фантазия Трувера.
Я заглянул в четыре или пять палат по обе стороны коридора, и все они оказались пустыми. В следующей палате кто-то был: я понял это по исходившему изнутри монотонному гулу. Табличка на двери указывала, что и здесь применяется «НОРМАЛЬНЫЙ КУРС», который «...назначается детям, достигшим определенного уровня умственной зрелости и проявляющим интерес к политике».
По внутреннему убранству эта палата являла собой образчик беспредельной творческой фантазии. В палате находилась девочка года на два постарше тех, которых я уже видел; она сидела в кресле, в полном одиночестве, перед телевизором с огромным экраном. На нем происходило какое-то массовое шествие с плакатами и развевающимися на ветру флагами; демонстранты размахивали руками и выкрикивали один и тот же лозунг: «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО!» Это же слово было начертано на вымпелах и транспарантах, заполнивших все пространство широкого проспекта, напоминающего бурную, полноводную реку.
Девочка, казалось, была заворожена этим шествием и вторила выкрикам толпы с не меньшим воодушевлением.
Мало-помалу это неистовое зрелище стало захватывать и меня, но я все же оторвался от него и устремился в конец коридора, к еще одной палате.
По обстановке она как две капли воды походила на предыдущую и больше напоминала салон. Там тоже находилась только одна девочка — судя по виду, уже подросток. И здесь применялся «НОРМАЛЬНЫЙ КУРС», который «...назначается девочкам, проявляющим повышенный интерес к рекламе».
Девочка сидела, уткнувшись в телевизор, беспрерывно показывавший рекламу самых разнообразных товаров, но все рекламные ролики неизменно заканчивались одним и тем же.
Скажем, ролик, рекламирующий электромассажер — эффективное средство против ожирения. Дикторша в ярком платье обвела рукой вокруг своей тонкой талии и, потрясая в воздухе электромассажером, торжественно провозгласила: «Для сохранения гибкости и стройности тела, здоровья, красоты и хорошего настроения пользуйтесь массажером — Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-КИМ!» И девочка так же убежденно и восторженно повторяла следом за нею, чеканя каждый слог: «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-КИИ!»
Я решил, что нагляделся на все предостаточно. Но еще не успел побывать там, куда поместили Аликс и Марка: ведь из-за них-то я и дерзнул вторгнуться в эту запретную зону.
Толкнув дверь — она оказалась незапертой,— я переступил ее порог, а когда закрыл ее за собой, поразился: скрежет громкоговорителей сюда не доносился. Стены были звуконепроницаемыми, и здесь царила мертвая тишина. Не знаю почему но после недавнего шума это безмолвие, от которого я поначалу испытал облегчение, внезапно стало меня угнетать: я понял, что попал в отделение интенсивной терапии, о чем свидетельствовала и надпись, высвеченная крупными буквами на громадном табло, висевшем под самым потолком коридора.
Тишина!.. Какая страшная тайна скрывалась за ее покровом? Коридор был не столь длинный, как в соседнем отделении. По обе стороны я насчитал не больше четырех-пяти дверей. И обнаружил, что лишь за одной, самой последней, находилась живая душа. Несмотря на охватившее меня волнение, я приник к отверстию глазка.
Продолжение
Пьер Буль. Энергия отчаяния. Продолжение
V
И подскочил от ужаса.
Там, внутри, была Аликс, она сидела в кресле. Нет, ничего подобного... Чувствуя, что вот-вот лишусь рассудка, я забормотал бессвязную молитву: «Хоть бы бесы, живущие в преисподней, ангелы добра и зла, все боги и полубоги собрали воедино свои силы и разнесли эту проклятую богадельню к чертовой матери!..» Кресло? Ничуть не бывало. Это был, да-да, настоящий электрический стул. Безжалостное орудие пытки, придуманное безумцами, чтобы превратить страдания обреченного на смерть в самую жестокую муку.
Оказывается, истязание с помощью звука на иных просто не действует. Зато живое воплощение орудия пытки способно поразить до самой глубины души и заставить думать только об одном... Об электричестве!
Девочка смотрела в огромное зеркало перед ней, так что от ее взгляда не ускользала ни одна деталь ужасающей обстановки. Электричество! Аппаратура, размещенная в этой камере пыток, явно была под напряжением. Я различал слабое гудение и видел, как временами вспыхивали искры электрических зарядов вокруг электродов-браслетов, закрепленных у несчастной на запястьях и щиколотках, как искрились металлические пластинки на лбу, животе и на едва начавшей округляться груди,— казалось, что под напряжением находилась каждая клеточка ее хрупкого тела.
Я был до того ошеломлен этим кошмарным зрелищем, что даже не осмелился заглянуть в лицо Аликс. А когда набрался смелости, то был поражен и испытал некое облегчение: лицо было безмятежно. В ее широко раскрытых глазах, в каждой черточке лица угадывалось скорее не страдание, а какое-то странное напряжение. Казалось, что, несмотря на окружавшую ее зловещую обстановку, девочка просто старательно внимала наставлениям родителей или школьного учителя.
Сосредоточившись, старательно внимала — вот она, изуверская система Трувера. Судя по всему, действовала она безотказно. И результат ее действия — полное смирение, безропотная покорность. Аликс была сломлена. И вдруг все отчаяние и горечь, накопившиеся в ее сердце во время столь унизительной пытки разом выплеснулись наружу. В течение нескольких минут, показавшихся мне бесконечно долгими, царившая тишина сотрясалась то от безудержного смеха, то от безутешных рыданий девочки.
— Как видите, ей даже не больно. Лечение не только безболезненно, но и совершенно безопасно. Это была Марта. Хотя она застигла меня врасплох, гнева в ее глазах я не заметил. Наверное, она прекрасно поняла: стоило сделать мне малейшее замечание, я кинулся бы на нее с кулаками. В ее голосе я уловил скорее смущение и желание предупредить упреки. Вслед за тем Марта открыла дверь и пригласила меня в палату.
— Раз уж вы здесь,— продолжала она,— вряд ли есть смысл и дальше скрывать от вас принцип нашего лечебного метода. К тому же мне бы не хотелось, чтобы у вас осталось неприятное впечатление от столь яркого зрелища.
— Яркого?!
— Честное слово, этот метод совершенно безопасен. Перед тем как уйти в психиатрию, я занималась общей медициной. И я бы никогда не допустила, чтобы на больном производили опыты, вредные для здоровья. Тело Аликс под слабым напряжением, и сила его рассчитана так, чтобы не повредить ни од ной клетке ее организма.
— Что касается физического здоровья,— воскликнул я,— тут вы, я надеюсь, может, и правы. А как насчет здоровья психического? Что творится с ее сознанием? С душой?
— Она станет психически здоровой, после того как преодолеет свое необычное состояние, которое заключается в выбросах мощных энергетических зарядов. И тогда мы отправим ее домой.
— Вы хотите сказать — когда она уже будет вам не нужна. И тогда вы найдете ей замену.
Я был попросту взбешен. Ее слова напомнили мне, что на атомных станциях отработанные урановые стержни время от времени заменяют на новые. И я не преминул ей это заметить. Но Марта горячо запротестовала.
— Подобные аналогии здесь совершенно неуместны. Когда мы отправим ее домой...
— А до этого пройдут годы, ведь вы постараетесь продержать ее в таком состоянии как можно дольше.
— Мы ни в чем ее не ущемляем. Повторяю — у девочки прекрасное здоровье. Потом у нее останется только приятное воспоминание: она же принимала участие в удивительном эксперименте...
— И гордость за то, что ей довелось послужить великому делу.
Это произнес Трувер, он пришел справиться о состоянии девочки и вмешался в наш разговор. Голос профессора прозвучал напыщенно, как звучал всегда, когда речь заходила о его изобретении. Мое присутствие в изоляторе, похоже, нисколько его не удивило. Он, видимо, уже забыл, что запретил мне здесь бывать. Судя по всему, он пребывал в прекрасном настроении.
Я возмутился:
— Великому делу! Через боль и страдания, на которые тебе наплевать! Это не лечение, а насилие.
— Взгляни на Аликс. Разве она похожа на жертву насилия? Нет, Аликс была непохожа на жертву насилия. Однако меня настолько потряс вид страшного орудия пытки, что дальше сдерживаться я уже не мог.
— Она находится в состоянии сосредоточенности, — спокойно ответил профессор, когда я наконец остановился. — Но разве можно осуждать методы, воспитывающие у ребенка внимание и умение сосредоточиваться?
Ткнув пальцем в сторону Аликс, он спросил:
— Итак, как наши дела, Марта?
— Совсем неплохо, профессор. Смотрите сами. И вы, Венсен. Видите, она в прекрасном состоянии.
Марта нажала на кнопку. Гудение прекратилось. И доктор один за другим сняла с Алике электроды. Выражение лица девочки мгновенно изменилось. Алике, похоже, выходила из состояния сосредоточенности — такое впечатление, будто она очнулась после глубокого сна. Взгляд ее был устремлен не на нас, а куда-то вдаль.
— Можешь сам ее спросить,— предложил мне Трувер, — раз уж ты нам не доверяешь.
Я поспешил обратиться прямо к Алике, стараясь дать ей понять, что с ее мучителями не имею ничего общего.
— Я — друг, Алике,— сказал я девочке.— И желаю вам только добра. Прошу вас, ответьте, но только честно: что вы ощущаете во время этих процедур? Вам не бывает больно?
Алике ответила вяло — она, видно, еще не совсем вышла из полусонного состояния.
— Больно? Нет. В общем, нет. По крайней мере мне так кажется. Я думала. А разве думать — больно?
— А о чем вы думали? — спросил я, не удовлетворившись ее невразумительным ответом.
— Я думала об электричестве...— Рот ее судорожно передернулся. Я решил, что она вот-вот заплачет. Но она взяла себя в руки.—... Об электричестве — всегда об одном и том же, много часов подряд, и больше ни о чем другом. Под конец становится скучно. Просто надоедает, вот. Больно? Наверно, нет.
— Вот видишь,— произнес Трувер.
Вместо ответа я лишь покачал головой. Я все меньше и меньше верил словам девочки, ибо между ее теперешним состоянием униженного смирения и прежним, в корпусе Д, настороженным, исполненным нескрываемого презрения, была непостижимая разница, и от этого на душе делалось горько. Очевидно, доктор Марта была права: физическое здоровье девочки не страдало. Эти постыдные, бесчеловечные методы в первую очередь были призваны ломать волю и характер!
— А теперь отдыхай, Алике,— сказала ей Марта. — Сегодня ты была умницей. Я тобой довольна. А часика через два мы продолжим.
Поделиться книгой: