Помоги проекту - поделись книгой:
Кресты на Ленских островах
Над Тикси голубое небо, слепит снежная белизна, сияет солнце, и ничто не напоминает еще недавно бесновавшуюся здесь пургу.
Военный «газик» мчит меня на аэродром. Знакомый вертолет Ми-8 майора Зикеева, сероватого цвета с красной звездой, уже раскручивает, выбрасывая сизый дым из выхлопной трубы, провисшие лопасти. Механик, едва я взбираюсь в вертолет, задраивает дверь, сам ныряет в кабину, и вот уже летим. Под нами бескрайние снега. По правому борту — голубоватый лед губы Буор-Хая. Летим на север, к бесчисленным протокам дельты Лены.
С майором Сергеем Зикеевым мне привелось слетать на Северный полюс и вернуться оттуда в Тикси. Часть, в которой он служит, обеспечивает безопасность полетов в Арктике как военных, так и гражданских самолетов. Два вертолета и транспортный самолет Ан-12 всегда стоят на полосе, готовые отправиться на помощь по сигналу бедствия. В полете к полюсу и отрабатывалась техника спасения экипажа самолета, потерпевшего аварию во льдах. Двое суток, как и пилоты, провел я в железном кузове вертолета, вдоволь насмотревшись на всторошенные льды и дымящиеся разводья. Но когда генерал Геннадий Васильевич Амелькин рассказал, что по просьбе местных властей Зикееву предстоит полет с охотниками на волков,— «развоевались серые, пора хвосты им поприжать»,— я не утерпел, попросился и в этот полет.
Я не охотник, в юности понял, что стрельба по зверю ли, птице — дело не мое. Только живых снимаю фотоаппаратом и в этом нахожу удовольствие и радость. Но в компании по защите волков, развернувшейся в нашей стране после выхода в свет книги Фарли Моуэта «Не кричи, волки!», участия не принимал.
За годы жизни в Арктике быть в близком знакомстве с этим зверем мне не доводилось, таиться он умеет, но натыкаться на следы волчьих пиршеств приходилось не раз. Полярный волк отнюдь не киска, предпочитающая питаться зайцами да мышами, какой его изобразил в своей книге канадский писатель. В Заполярье для него олень — домашний и дикий — наилучший, а порой и основной корм. И за всю жизнь, чтобы существовать, зверь этот должен задрать немало несчастных оленей.
Но страшен волк не только нравом. Ученых поражает его пластичность, способность приноравливаться к обстановке, к изменяющейся в результате человеческой деятельности среде и мгновенно наращивать свои ряды.
В те годы, когда в нашей стране появились статьи и фильмы в защиту волков, в Якутии их оставалось совсем немного. Охотники подсократили их некогда большую армию до 300 — 400 зверей. Но стоило пристыженным стрелкам опустить ружья, как уже через несколько лет волчья рать с едва ли не большей наглостью заявила о себе.
С 1972 года по 1976 год — есть такая статистика — волки задрали в Якутии около 40 тысяч домашних оленей, более тысячи лошадей и тысячу с небольшим голов крупного рогатого скота, нанеся ущерб в десять миллионов — еще тех, полновесных! — рублей.
Военный летчик, полковник Ефименко, рассказывал мне, как он летал по просьбе тогдашнего Совмина Якутии на своем вертолете из тиксинского отряда на борьбу с волками.
— По весне,— рассказывал он, стоя у карты, — стада диких оленей спускаются с восточных склонов Хараулахского хребта, из лесотундры междуречья Лены и Оленека и направляются к дельте Лены, где проводят лето. Идут олени, широко рассыпавшись по тундре, сближаясь нередко со стадами домашних оленей. Для пастухов очень напряженное время начинается, ибо «дикарь» уводит домашних оленей с собой. А тут еще и волков прибавляется. Подобно пастухам, стаи их следуют за стадами «дикаря».
— Вначале мы, сколько над тундрой ни летали, никак не могли волков отыскать,— вспоминал Ефименко.— Подсели к чумам оленеводов, посовещались, пастухи и подсказали, где их искать. И точно: у речки Бур,— полковник ткнул в карту,— увидели стаю. Восемь штук! Идут позади стада. Друг за дружкой, след в след. До чего же хитрые звери! Но от вертолета на открытом пространстве им, конечно, не уйти. Рассыпались, но чтоб вильнуть, побежать обратно, да нет, все вперед наметом мчатся. Тут уж подбираешь газ, чуть вертолет разворачиваешь, чтобы стрелкам-охотникам из открытой двери удобно было целиться, уравниваешь скорость, и дело начинается. Семь волчин тогда взяли. А один ушел. Скрылся, будто и не было его. До сих пор понять не могу, как ему удалось провести нас...
Волк для науки еще не до конца познанный, весьма интересный для изучения зверь, и в природе ему не зря отведено особое место; но ведь и человек, думается, не случайно разумом наделен, ему и решать, сколько волка оставить, чтобы урона от него большого не нести. Я давно согласился с теми людьми, которые считают, что необходимо держать волчью стаю, как говорится, в узде, не давать ей разрастаться. Но честно признаться, отправляясь в полет, я мечтал увидеть не столько волка, как постоять у памятника экспедиции американца Джорджа Де-Лонга, который в 1879 году пытался на паровой яхте «Жаннетта» достичь Северного полюса. Генерал Амелькин подсказал, что, оказавшись поблизости, вертолет сможет там приземлиться.
Через два года дрейфа «Жаннетта» была раздавлена льдами и затонула. По дрейфующему льду отважные участники экспедиции добрались до Новосибирских островов, оттуда на трех шлюпках отправились к дельте Лены. Один из баркасов исчез в море, другому удалось дойти до Быковской протоки и повстречать там людей, а Де-Лонгу и плывшим с ним не повезло. Лишь двое остались живы, остальные погибли на острове Боран-Бельской. Останки их вывезли и с почестями доставили в Америку, а на месте первоначального захоронения был водружен высокий крест с надписью: «Памяти 12 офицеров и матросов с американского полярного судна «Жаннетта», умерших от голода в дельте реки Лены в октябре 1881 года». Подвиг отважных исследователей в России почтили.
Волка мы заметили минут через двадцать, как вылетели из Тикси. Вначале увидели небольшое стадо диких оленей, которые, опустив головы, друг за дружкой, как приговоренные, следовали на север. А затем, чуть поодаль, — и их верного сопровождающего. Волк был один, и, вспомнив рассказ полковника Ефименко, я подумал, а не тот ли это одиночка, что уцелел от стаи?
Оленей было штук семь. Кроме передовой важенки, все молодые, должно быть, годовалые оленята. Волк же был крупный, матерый самец, и ясно было, уцелей он, то всему этому стаду оленей не долго существовать. Серый их подберет всех до одного.
Зикеев снизил вертолет, механик открыл в фюзеляже дверцу, пристегнул поясами двух якутских охотников, которые летели с нами; к тому времени они расчехлили и проверили оружие, посовещавшись, должно быть, о том, как стрелять.
По их загорелым и обожженным морозом лицам нетрудно было догадаться, что в тундре они давно не новички, однако по засверкавшим зрачкам глаз я подметил, что стрелки возбуждены, как если бы зверя видели впервые. Верно говорится, что охота — страсть, и не каждый может справиться с ней. Наверное, оттого, что не удалось унять волнение, когда уходивший галопом по снежной целине зверь показался в проеме двери, стрелки разом выстрелили и промазали. Летчику пришлось делать вираж, повторять заход, но и со второго залпа зверь был лишь ранен. Стрелки смущенно переглядывались, указывая то на ружья, то на патроны. Лишь с третьего захода волка удалось добить. Он застыл на снегу.
Еще раз развернувшись, Зикеев опустил вертолет, не останавливая двигателя. Охотники выпрыгнули на снег, подхватили волка, забросили его в вертолет к хвосту подальше, а когда взлетели, волк вдруг ожил и раскрыл пасть. Я и охотники на какое-то мгновение оцепенели: что будет, если волк станет метаться по кабине? Стрелять нельзя, рядом бензобаки! Но якутский охотник, тот, что был помоложе, не растерялся — подошел к волку и заколол его ножом. Так же привычно, как колют в стадах домашнего оленя. И волк, теперь уж навсегда, затих. Но это и стало нашей единственной удачей.
Долго затем, облетывая берега бесчисленных невысоких островов дельты, круто поднимаясь вверх и там зависая для лучшего обзора, работал послушно наш вертолет, но ни оленей, ни волков не встретили. Приметили лишь занесенную по крышу снегом избушку рыбаков с парой сараюг, и у нее подсели. Пилот решил навестить рыбаков. Как выяснилось, военным летчикам приходится вылетать на помощь не только к экипажам самолетов. Пару лет назад, припомнил Зикеев, при сильном ветре и видимости в 150 метров, в нарушение всех мыслимых аэрофлотовских правил, пришлось ему поднимать вертолет с закрытого аэропорта в Тикси и лететь на выручку сюда, к рыбакам.
От встречного ветра и крупной морской волны речная вода в протоках пошла вспять, началось наводнение, стали исчезать низменные острова. Избу, когда Зикеев сюда добрался, залило, люди, спасаясь, забрались на крышу, однако майор подоспел вовремя, всех взял на борт, а потом, ориентируясь по знакомой трубе, что стояла неподалеку от полосы, «почти на ощупь», как говорят пилоты, посадил в кромешной метели вертолет в родном Тикси.
Соскучившиеся по людям рыбаки настрогали мороженых сигов, стали угощать чаем со строганиной, выставили на стол сахар и масло, даже какие-то консервы, не зная, как летчикам, дорогим гостям, угодить. Все про жизнь на материке спрашивали, лишь под конец мы узнали, что рыба у них в этом году совсем в сети не идет, не будет хорошего заработка, но, может, в следующем удача придет, улыбаясь, обнадеживали они себя. Волки им тоже не надоедали, и посоветовать, где их искать, они не знали.
Наши стрелки пригорюнились, стали сетовать, однако, мол, припоздали с облетом. Волчьи стаи распались, подчиняясь неписаным законам. Волчихи в ожидании щенят попрятались в норы, а одиночек, матерых самцов, которым предстоит кормить выводок, разглядеть нелегко. Звери приноравливаются и, заслышав шум мотора, стремятся скрыться в каком-нибудь укрытии. Но поиск их решено было продолжить.
Полетели на запад, к Оленекской протоке. Промелькнул внизу какой-то заброшенный поселок. Один из стрелков все указывал мне, чтобы смотрел вниз, крест там из бревен огромный, но это был не памятник морякам с «Жаннетты», и я не стал в шуме мотора выспрашивать, кому поставлен этот крест.
Добрались почти до реки Оленек, вошли в лиственничное редколесье, прочесали всхолмления кряжа Чекановского, но ни оленей, ни одного волка не приметили.
Под вечер сели на островке Тит-Ары. Охотники решили разделать волка, чтобы не везти в Тикси всю тушу. Сноровисто принялись за работу, я же пошел осмотреть окрестности. С острова открывается величественный вид на Лену и отвесный скалистый восточный ее берег. Отыскивая удобную точку для съемки, я довольно далеко отошел от вертолета, походил по заснеженным буграм, меж невысоких лиственниц. На снегу отчетливо виднелись следы куропаток, зайцев — неплохое место, подумалось, и для разбойников-волков. И вдруг на берегу я увидел занесенное по крышу снегом какое-то жилище. Полуземлянку, полуизбу. А чуть поодаль — холмики, должно быть, могилы. Но как-то странно они выглядели, будто их вскрыли. Кому это понадобилось? Вернувшись к вертолету, я спросил у Зикеева, не знает ли он, кто в столь диком месте пробовал жить.
— Здесь,— отвечал он,— жили ссыльные прибалты. Во время сталинских репрессий целыми баржами привозили их сюда. Ссаживали, давали топор, лопату — живите, как хотите. Если выживете.
Погода портилась, морозный ветер пробирал до костей, шуба от холода не спасала, и, стоя у вертолета, оглядывая дикий нелюдимый пейзаж, я вдруг отчетливо представил, что могли чувствовать люди, сходящие по трапу, в ту далекую промозглую осень. Понимали, что немногим удастся выжить, уходили с барж на смерть. Жутко стало.
С раннего детства школьные учебники вдалбливали нам, что Лена была местом ссылки и каторги жертв ненавистного царизма. Декабристы и революционеры томились на ее берегах, а о том, что делалось тут, кого гноили при советской власти, мне только сейчас довелось узнать, увидеть воочию... И за это жуткое недавнее прошлое ныне приходится терпеть и расплачиваться всем россиянам...
Но не все из брошенных здесь на произвол судьбы «врагов народа» погибли. Некоторые выжили. Дождались лучших времен. Теперь, как рассказал Зикеев, в Тикси время от времени объявляются люди, пробуют пробраться на острова, в заброшенные поселения, чтобы вывезти прах родственников или родителей. Огромный, шестиметровый крест, который мы видели, когда пролетали над дельтой, поставили литовские парни. Будет теперь стоять этот крест как напоминание о злодеяниях сталинизма.
Пора было улетать. «Так что,— спросил Зикеев, — полетим теперь к кресту американцам экспедиции Де-Лонга?»
— Не надо,—махнул я рукой. Настроение вконец было испорчено. Не хотелось больше и смотреть на тундру, где только что искали врагов-волков. Стыдно было за людей, что и среди них могут нарождаться люди-звери.— Полетим лучше в Тикси,— попросил я. И военный летчик меня понял.
Не сказав ни слова, он прошел в кабину, взвизгнув, завращались, набирая обороты, винты, и вскоре мы были в небе, держа курс к Тикси, этому большому многоэтажному поселку, выросшему на берегу заледенелого моря в советское время.
Волки, «волчье засилье», как подметил известный исследователь и охотник прошлого Л.П.Сабанеев, всегда нарождаются во время упадка народного благосостояния, это есть роковое и неизбежное последствие всяких неурядиц, смутного времени. Так и средь людей. И, зная это, следовало бы и в наше смутное время не проморгать, не дать народиться новому зверю...
Истиный вкус, насаженный на палочку
Основа национальной кухни Японии — рис. Все остальное — овощи, рыба и мясо — считается только дополнением, приправой к нему.
К рису здесь относятся с глубоким почтением, как к хлебу насущному. По-японски его называют «гохан». «Го» — уважительная приставка, «хан» — еда. Таким образом, изначально это слово можно понимать как «главная еда» или просто — Еда с большой буквы.
В китайском языке — японцы пользуются китайскими иероглифами — глагол «есть» обозначается не одним знаком, как следовало бы ожидать, а двумя: «чифань». В переводе они значат «есть рис», сообщая нам о том, что и в Древнем Китае не представляли себе еды без риса.
Поклонение рису приобретает в Японии порой даже религиозный характер, в чем также нет ничего удивительного: в синтоизме, языческой религии японцев, отчетливо видны следы древнего земледельческого культа, главным объектом которого был рис. До сих пор в сельских храмах практикуют первобытный обряд праздничного обжорства рисом.
...В условленный день толпа людей заполняет храм, а посередине его несколько стариков, самых уважаемых людей деревни, рассаживаются за низенькие столы. Они с достоинством опускаются на пол, поджав ноги.
Жрецы в белых одеяниях, подойдя церемониальной скользящей походкой, ставят перед ними большие чашки, в которых белый вареный рис выложен высокой острой — длиною в локоть — горкой, даже скорее этаким горным хребтом.
Взяв палочки, старики начинают есть рис, а участники праздника — во весь голос возбужденно подбадривать их, словно болельщики на футбольном поле.
— Жри, жри, жри! — на все лады выкрикивают они. И это не хамство, а древний способ выражаться.
Сам дух языческой религии предполагает грубоватое веселье: своей животворной силой оно подкрепит действие обряда, и, в соответствии с законом ассоциативного мышления древних, после нового урожая каждый человек сможет вдоволь объедаться рисом так, как делают сейчас только старейшины...
В наши дни для участия в этих обжорных праздниках приглашают кино- и эстрадных звезд, других популярных личностей. Перед каждым из них тоже ставят гору риса и наблюдают через телеглаз, как он с ней будет расправляться.
Молодые звезды охают, хватаясь за живот, в изнеможении отбрасывают палочки, валятся на спины, всячески потешая публику,— в то время как старики, сохраняя на лице благоговейное выражение, понемногу цепляют палочками рис из кучи, неторопливо жуют, запивая то соевым супом мисо, то зеленым чаем — и в итоге справляются с огромной кучей еды удивительно быстро. Урожай обеспечен!..
Японский рис положено варить без соли и так, чтобы в котле его было больше, чем воды. Впрочем, в наши дни пользуются электрическими рисоварками, которые сами регулируют температуру. Лишь несколько минут уходит на всю процедуру, и когда вы открываете крышку, в нос ударяет сладковатый пар. Рис, жемчужно-белый, мягкий, рассыпчатый и плотный одновременно, готов.
При домашнем обеде рис выносят к столу прямо в кастрюле, которая специально для таких случаев расписана розами, словно супница парадного сервиза. Из нее рис черпают легкой бамбуковой лопаткой и раскладывают по пиалам.
Эта работа считается чисто женской, и по правилам этикета заниматься ею должна сама хозяйка — так же, как когда-то в русских домах она, сидя во главе стола, разливала из самовара чай.
В тех редких случаях, когда хозяйки нет, а трапеза сервирована по-японски,— так бывает, например, в недорогих ресторанах, где обед подают сразу для большой группы туристов,— для мужчины не считается зазорным обратиться к любой соседке, даже незнакомой, с просьбой положить ему в пиалу рису. Она покорно встанет и прошлепает босыми ногами к кастрюле.
Хотя за послевоенные полвека в Японии широко распространился пшеничный хлеб, даже в ресторанах европейской кухни можно потребовать вместо него рису к обеденным блюдам. Но тогда он будет лежать на европейской тарелочке, и японцы уже не признают его своим, не станут называть «гоханом». Для этой цели употребляется английское слово «райе». Бывает смешно, когда его привычно произносит старушка, в детстве и не слыхавшая о таком...
Ничего не скажешь: правы были древние китайцы, когда вывели первый рис! Он богат витаминами, хорошо усваивается организмом, не дает ожирения и, в целом, гораздо полезнее, чем картофель, который в Европе несколько столетий назад стал примерно тем же, что для азиатов рис.
Но есть и у риса свой недостаток: он крепит. Японские домохозяйки прибегают к помощи чернослива, который бойко распродается в бакалейных и рисовых лавках. Однако в этой борьбе рис все же оказывается сильнее, потому запорами здесь страдают многие, и как следствие их — геморроем. Он считается здесь чуть ли не национальной болезнью, упоминать о которой принято со снисходительно-хитроватой усмешкой, как о некой общей слабости, которая свойственна всем...
Туалет в Японии — более неотъемлемая и яркая деталь быта, чем у нас, хотя все мы люди и сделаны из одного теста. Если наша европейская традиция предписывает скрывать, маскировать некоторые функции организма, близкие к животным, то буддийский Восток превозносит всю природу целиком, в ней нет ничего достойного стыда. Всегда и везде, у каждого человека вы можете осведомиться в Японии о том, где находится поблизости туалет, и он вам с готовностью ответит.
Уборная здесь всегда рядом. Ее аккуратная белая будочка возвышается на каждой детской площадке, а белая дверь видна на любом этаже магазина, на станции метро или электрички, на подземной автостоянке, в офисе — словом, везде, куда только ни ступает нога городского жителя.
Но бывает и так, что, оглянувшись вокруг, вы все же не обнаруживаете туалета. Что делать?..
Тогда допустимо постучаться в любую дверь: на фирму, в кафе, авторемонтную мастерскую и даже в частный дом. Вас тотчас с любезным поклоном проводят к тамошней белой дверце, перед которой могут стоять холодные клеенчатые тапочки: тогда перед входом придется снять уличную обувь и надеть их.
Буддизм не придает большого значения различию между полами, ибо человеческая природа в конечном счете едина. Поэтому перегородка между мужскими и женскими туалетами здесь появилась относительно недавно и окончательно не укоренилась. И по сей день в Японии можно увидеть туалеты смешанного типа, где над одной дверью висят сразу две, казалось бы, взаимоисключающие таблички. Это значит, что в кабинку может зайти любой, если она свободна.
А бывает и так: туалеты разделены, но прихожая у них общая, и вдоль ее стены укреплены писсуары. Направляющиеся в свой туалет женщины невозмутимо проходят за спинами стоящих около них мужчин, а порой даже пристраиваются в очередь сзади, держа на руках маленького сына.
Иногда писсуар бывает привинчен к боковой наружной стене здания. Рядом, как правило, растет вечнозеленый куст. Подойти к этому писсуару может каждый...
Надо ли говорить о том, как мучаются японские туристы в наших городах, где туалетов вроде бы и нет вовсе!
У нас, кажется, слишком долго презирали всякую слабость человеческого естества, призывая лишь к завтрашне-возвышенному...
Недаром во всем богато украшенном мрамором и бронзой Московском метрополитене, построенном в сталинские времена, нет ни одного туалета для пассажиров. Они здесь просто не нужны, ибо туалет не несет никакой идеологической функции. Не исключено, что образ Сверхчеловека заранее предопределил бедственность нашей медицины, убожество сиротских приютов, домов для престарелых, кладбищ и других атрибутов людской бренности.
Но мы начали с риса. Кроме него, в Японии популярна лапша, также пришедшая в древности из Китая. Она сделана не из риса, а из пшеницы и гречихи, и отношение к ней полностью лишено религиозного восторга.
Серовато-коричневая гречневая «соба» очень полезна, вкусна, ее с удовольствием едят иностранцы. О толстом же пшеничном «удоне», похожем на резиновый шланг, следует рассказать особо.
В странах Дальнего Востока нити лапши не режут на куски, как у нас. Полуметровые, длинные, их втягивают в рот целиком, со свистом и хлюпаньем, и при этом иногда мокрый от соуса кончик удона напоследок хлопает вас по щеке. Европейцам все это не очень нравится, и они, как правило, удон не едят. Зато сами японцы обойтись без него не могут...
Эту особенность давно подметили хозяева авиакомпаний, развозящих японских туристов во все страны света.
В любом транзитном аэропорту, куда должна прибыть группа японских туристов, истосковавшихся без привычной пищи, их ждут пиалы с дымящимся удоном...
Почуяв родной запах, японцы со всех ног устремляются к столам, на бегу обгоняя друг друга, и начинают жадно поглощать одну пиалу за другой. Удон в таких случаях идет втридорога, но туристы готовы переплатить. Еще бы — неделя без лапши!
Нужно ли говорить о том, как ненасытно любят японцы свежие овощи и зелень! Здесь считается невозможным начать обед без овощного салата: это то же, что и сесть за стол, не вымыв руки. Тут не существует мясных и рыбных блюд без зелени, и даже национальное японское блюдо «суш», пирожки из риса и сырой рыбы, к которым зелень не положена по гастрономическим соображениям, все равно бывает украшено неизменным пластиковым листочком, призванным радовать глаз. Овощную лавку можно найти на любой улице и во всяком переулке — маленькую, тесную, снизу доверху уставленную картонными коробками с морковью, фасолью и луком. На лотках, вынесенных на тротуар, летом и зимой краснеют помидоры, зеленеют огурцы и перцы, желтеют кучки свежих грибов. Судьба наградила Японию благодатным климатом и трудолюбивым народом, недодав разве что земли. Здесь широко представлено все многообразие огородных культур мира, и нелегко найти овощ, который возделывался бы в Европе, но оказался забыт в Японии. До последнего времени им была свекла, но теперь и она распространилась здесь. Разумеется, тут растут ягоды, съедобные листья и корешки, неизвестные в Европе: растительный мир Японии, оторванный от материка, достаточно своеобразен.
И все это японцы употребляют в пищу, а также и то, без чего, кажется, вполне можно было бы обойтись: одуванчики, которые крошат в салат, желтые хризантемы, служащие и украшением, и вкусовой приправой к сырой рыбе, и даже болотную ряску — тщательно промытую, ее кладут на суси. Из китайской кухни сюда пришли корневища лотоса и побеги бамбука — их тушат с мясом.
Лишь чесноком многие японцы пренебрегают, считая его пищей корейцев, которых здесь недолюбливают. Впрочем, и чеснок здесь можно купить в каждой лавке.
Приверженность жителей Японских островов к овощам не случайна — ведь в течение тысячелетий их предки питались только растительной пищей. Она дольше переваривается, чем мясная, и потому кишечник японцев стал на вершок длиннее, чем у европейцев. В наши дни особенность организма японцев приводит порой к курьезным ситуациям. Широко известны успехи японцев в области науки и техники, в том числе медицинской, и их волоконно-оптические зонды для просматривания кишечника считаются лучшими в мире. Правда, европейским врачам они кажутся чрезмерно длинными. Поступают просьбы немного укоротить их, заодно снизив цену...
Когда я спросил у хозяина одной из аптек, держит ли он в продаже таблетки чистого калия для укрепления сердечной мышцы (у нас этот препарат не производится), он взглянул на меня с укоризной:
— Этого лекарства у нас нет и быть не может, потому что оно не нужно. Ведь калий в избытке содержится в овощах! Ешьте их еще больше, и все придет в норму!..
По правилам японской кулинарии овощи положено не разваривать, как у нас, а оставлять полусырыми, чтобы они аппетитно хрустели на зубах. Чаще же их едят и вовсе сырыми, порой умудряясь дополнительно увеличивать полезные свойства. Так, например, бобы здесь проращивают в темноте: их молочно-белые крошечные побеги сочны и полны витаминов.
Из-за скудости земельных угодий в Японии давно уже не разводят столовую зелень на естественной почве. Вместо нее применяют пенопласт, а корни растений питают водой со специальными смесями. Должно быть, из-за этого многие домохозяйки считают, что плоды такого огородничества содержат в себе слишком много остатков химических удобрений.
В какой-то мере японские женщины правы, хотя все продукты питания, поступающие в продажу, проходят очень строгий контроль, и здесь не могла бы родиться идея заражать их ядовитыми нитратами ради повышения урожайности.
И тем не менее, в основном из-за психологической настороженности японок, в последнее время вырос интерес к овощам, привезенным из более отсталых стран, где почва еще не повреждена цивилизацией. Ближайшей из них оказался Китай, и все большие магазины не замедлили завести у себя специальные прилавки китайских овощей.
Плоды китайской зелени легко узнать по характерным красным свастикообразным узорам, привлекающим взгляды покупателей. Сами же китайские овощи ничем не отличались от японских, и в этом не было ничего удивительного, потому что в древности почти все они пришли сюда из Китая. Первое место среди них занимали продолговатые кочаны китайской белой капусты «халусай», служащей основой для многих китайских и японских блюд. Китайские овощи вызывали доброжелательное внимание японцев, очень любящих узнавать в чужом родное.
Впрочем, одна из китайских трав все же оказалась новой и тотчас прижилась на перенасыщенном местном рынке. Это — хорошо знакомая всем нам ароматная грузинская киндза. По-китайски она зовется «кинцуй», «пахучая травка», и это неслучайное созвучие названий говорит о том, что и в Грузию киндза когда-то пришла из Китая...
Фрукты, в отличие от овощей, не рассматриваются в Японии как составная часть национальной кухни. Их считают лакомством и подают на десерт, а также делят на свои, японские, и чужие, пришедшие извне; впрочем, и те, и другие всегда имеются в изобилии.
Для первых зимой характерна хурма, летом — японская мушмула, бива. Темно-оранжевые шары хурмы, висящие на голых сухих ветвях на фоне ослепительно голубого холодного неба, очень красивы. Традиционным новогодним угощением считаются мандарины, созревающие здесь в эту пору. Плоды дерева бива, светло-желтые, маленькие и бархатистые, полны прохладного сока, столь приятного жарким и влажным летом.
Здесь давно прижились яблоки, арбузы, южноамериканская папайя... Но, пожалуй, глубже всего проникла на национальный японский стол клубника, пришедшая сюда в прошлом веке и до конца войны считавшаяся царским блюдом, ибо выращивалась только при дворе. В народе она была мало известна. Ее широкое распространение началось с приходом американцев, больших любителей клубники со сливками.
Очень скоро она понравилась и японцам. Ее тонкий запах, неясный вкус, глубокий темно-красный цвет, угловатость форм, новая в каждой ягоде,— все соответствовало канонам национальной эстетики, восходящей к буддизму.
Клубника была допущена в святую святых японской кухни и стала завершать собою трапезы в самых престижных и дорогих ресторанах. Мутно-зеленые тарелочки, на каждой из которых лежит всего одна ягода, подают после сырой рыбы, нескольких видов японских лакомств, тэм-пуры и сукияки и чашки супа, на поверхности которой, подчеркивая ее округлость, одиноко плавает большой рыбий глаз.
Для десерта в таком обеде подбираются нарочито корявые ягоды — крупные, пупырчатые, а вдобавок недозрелые и кислые. Впрочем, есть их, похоже, и вовсе не принято, а положено лишь наслаждаться видом, сумев разглядеть в этой неказистости красоту...
Клубника — сезонный фрукт, и несколько раз в году она ненадолго исчезает из продажи (впрочем, в больших гастрономах купить ее можно и в это время). Вместе с ней пропадает и сгущенное молоко, которое японцы, в отличие от нас, русских, не едят в натуральном виде, считая его слишком густым и жирным, и рассматривают только как приправу к клубнике. Его даже продают в консервных баночках ярко-красного цвета.
Как ни полезны и ни вкусны овощи и фрукты, организму нужен белок, протеин. В течение долгих веков японцы получали его почти исключительно из рыбы. (А самые рьяные буддисты и просто бедняки, которых в стране было большинство, и рыбы не ели.) За это время они научились и ловить ее, и готовить, и сервировать: и есть с умом и толком. По сей день Япония занимает первое место в мире по добыче рыбы.
В рацион жителей этой страны входят десятки сортов рыбы, многие из которых не имеют названий в других языках. Пожалуй, наиболее распространены тунец и лосось, в том числе и его увесистая молодь размером в две ладони. Их нежно-розовое мясо всякому придется по вкусу.
Пользуется широкой любовью также японский угорь унаги, увертливый как змея и в меру жирный. Этих рыб чистят живыми, пришпилив голову к кухонной доске. Жалко смотреть, как они извиваются под ножом.
Из речной рыбы японцы потребляют только форель — маленькую, асфальтово-серую, величиной с палец. Раньше ее вылавливали в холодных горных речках, а в наши дни разводят в водоемах.
К рыбе здесь причисляют всю океанскую живность — и осьминогов, и креветок, и морских ежей, и устриц, и крабов. У самых крупных из крабов, метровой величины, идут в пищу клешни и лапы, средних едят целиком, вместе с брюхом, полным икры, а самых крошечных, прожаренных в масле, щелкают, как семечки.
Китов, хоть они млекопитающие, здесь также считают рыбой: из них японцы в течение столетий получали животный белок. На старинных гравюрах можно увидеть, как несколько рыбаков в утлой лодчонке отважно идут в бой на кита, чья громадная туша колышется в воде.
Мясо китов невкусное, жесткое. Его жарили, варили, пекли в кострах. Если море выбрасывало на берег ослабевшего кита, окрестные жители, вплоть до последних лет, поедали его всей деревней, но сейчас, разумеется, перестали, пресытившись иной, более изысканной пищей. К тому же — и это главное — ныне охота на китов практически прекращена ради сохранения на Земле этих редких теперь животных.
Поделиться книгой: