Помоги проекту - поделись книгой:
Чеха посоветовал мне обратиться к геологам Красноярска или Иркутска, которые могли бы проанализировать геологические процессы в районе реки Ковы. Быть может, тогда феномен «чертова кладбища» получит окончательное объяснение.
Забираясь в палатку, я готов был полностью согласиться с геологом. В этом районе Приангарья действительно пролегают мощные разломы земной коры. Наглядный пример тому — скалистый обрыв у Аплинских шиверов и сами шивера — вздыбленное скалистое дно, где суда ходят с большой опаской. Все это вместе с горой Седло — как бы поднятый неведомой силой гигантский пласт твердой поверхности земли. Все эти пологие возвышенности вокруг, живописные обрывы на Ангаре — результат бурного формирования Центрально-Тунгусского плато, куда, если верить сенсации, упал в 1908 году загадочный пришелец из космоса — метеорит или терпящий бедствие корабль.
А был ли тунгусский метеорит?
Очень может быть, что особенностями строения земной коры и объясняются многие загадочные явления района. Почему-то с этой точки зрения мало кто пытался проанализировать знаменитую тунгусскую катастрофу. Но вот несколько лет назад новосибирский геолог Расстегни высказал новую и неожиданную версию происшедшего.
Геолог обратил внимание, что катастрофа произошла не где-нибудь, а в районе интенсивной магматической деятельности Земли, на Тунгусском плато, где отмечены крупные залежи углеводородов. Выброс газа из жерла подземного вулкана и мог, по мнению Расстегина, вызвать многократно описанную впоследствии тунгусскую катастрофу. Как видно, споры о том, был ли взрыв на Земле или на подлете к ней, а если на Земле — то вследствие удара метеорита или инопланетного корабля, отвлекли исследователей от более прозаического объяснения.
30 июня 1908 года случилось землетрясение. Его эпицентр совпал с залежью углеводородов, и панцирь литосферы, пробуравленный интрузиями, раскололся на блоки. По трещинам устремился мощный поток газов, которые взорвались при соединении с воздухом. Такова версия Расстегина.
«Вдруг очень сильно ударил гром. Это был первый удар. Земля стала дергаться и качаться, сильный ветер ударил в наш чум и повалил его» — этот рассказ эвенка Чучанчи обошел все газеты. Сторонники версии о падении метеорита обычно приводят его рассказ в подтверждение своей правоты. Но ведь это соответствует последствиям землетрясения, сопровождающегося выбросом газов! «Тут я увидел страшное диво,— продолжал Чучанча,—лесины падают, хвоя на них горит. Жарко. Очень жарко — сгореть можно. Вдруг над горой, где уже упал лес, стало сильно светло, будто второе солнце появилось».
Первым, кто объяснил взрыв в тайге падением метеорита, был не ученый, а уездный исправник из Кежмы. Он писал в докладе в губернский город Енисейск:
«Над селом Кежемским с юга по направлению к северу пролетел громадных размеров аэролит, который произвел ряд звуков, подобных выстрелам из орудий, затем исчез».
Для чего и каким образом аэролит делал выстрелы по Кежме? Фантасмагория, да и только! А если допустить, что на самом деле все было наоборот? Явление происходило настолько быстро, что напуганные очевидцы не сумели правильно осознать причины и следствия?
Давайте представим картину катастрофического землетрясения. Итак, выброс газа, взрыв при выходе его на поверхность, превышающий силу взрыва сброшенной на Хиросиму атомной бомбы. Возник огненный смерч, свидетелем которого стал находившийся километрах в сорока от эпицентра взрыва эвенк Чучанча... Такая картина позволяет объяснить, почему очевидцы по-разному описывали форму огненного тела. При взрыве оно выглядело шаром — второе солнце, а при смерче — веретеном. И люди видели это, находясь на различном расстоянии и в разных точках. Становится также ясным, почему остался участок леса с неповаленными деревьями: в центре смерча образовалась область низкого давления, и там тайга устояла.
А как же трасса падения «метеорита»? Это тоже имеет свое объяснение. По трассе движения огненного смерча есть разлом в земной коре. Он виден на полученном из космоса снимке. Выброс газа мог происходить на всем протяжении разлома, где и падали, валились в разные стороны деревья...
Подобные выбросы газа не редкость. Незадолго до тунгусской катастрофы, в 1902 году, произошел страшный взрыв и выброс газа на острове Мартиника в Карибском море. Правда, выброс здесь шел не по трещинам, а из кратера вулкана. Но последствия схожи с тем, что произошло на Тунгусском плато.
Таково земное объяснение тунгусской катастрофы. И если следовать этой версии, бессмысленно искать тунгусский метеорит и в районе Ванавары, и в районе Ковы, пытаясь соединить «чертово кладбище» — горелую поляну и след падения метеорита. Потому что последнего просто не было.
Чудо-озеро
Лишь поднялось солнце, я встал и пошел умываться холодной водой Ангары. Зайдя по колено в реку, обернулся к горе Седло, вспомнил найденный вчера бронзовый круг с человечком и белозубый череп шамана и перестал сомневаться в том, что и ненайденное «чертово кладбище», и наскальные росписи, и неведомое целебное Дешембинское озеро, лежащее в трех днях пути вверх по Кове,— все это одна цепь.
Пока я раздумывал, как бы мне добраться до этого озера, над рекой послышался рокот мотора. То был армейский вертолет. Оказалось, искали меня: начальник Кежмалеса генерал Ракитский, которому звонил вчера Шахов, знал все о моих перемещениях по Ангаре и решил забрать меня из Усть-Ковы по дороге... к Дешембинскому озеру, где работала одна из бригад лесозаготовителей.
Это был единственный у меня шанс побывать на озере, где не бывал еще ни один археолог, работавший в Усть-Кове много сезонов подряд.
— Ну как, возьмем всех? — обратился генерал к пилоту, разглядывая группу загорелых ребят и девушек, среди которых я успел стать своим человеком. Пилот согласно кивнул. Последним прибежал Виктор Леонтьев. Вооружившись фотоаппаратом, он непременно хотел сфотографировать сверху свои раскопы. До сих пор такой возможности у археологов не было.
Летели не меньше часа, а может, и два. Не отрываясь от иллюминатора, я позабыл про время. И вдруг увидел воду. Наполненное доверху блюдце, окаймленное глухой тайгой...
Пилот посадил машину на маленький бетонный пятачок среди вековой чащи.
Генерал повел нас по едва заметной тропе, обходя по неприметным кочкам заболоченные места. Мошка моментально облепила лицо и руки. Минут через десять деревья расступились, блеснула ровная, будто молочная, гладь...
Ребята-археологи побросали в кусты майки и бросились к воде. Броска, впрочем, не получилось. Первый же шаг в воду — и ноги завязли по колено. Так мы и шли, постепенно заходя все глубже и глубже.
— Смелее, смелее,— подбадривал генерал, усевшись в брошенную на берегу плоскодонку.
Я не ощущал под ногами никакой тверди, и казалось, вот-вот засосет всего. Потом провалился в ил почти по горло, едва не захлебнувшись грязью, и решил, что лучше барахтаться на поверхности, а не идти. Я поплыл, медленно раздвигая грудью холодный ил.
Из воды вылезали с большим трудом, хватаясь за прибрежный кустарник. Отмыться от грязи было негде. И мы, не одеваясь, подставляя себя прожорливой мошке, затрусили назад к вертолету.
Всю обратную дорогу археологи молчали. Туда летели — царило веселье, ждали встречи с чем-то необычным, а обратно — все притихли, каждый думал, наверное, о своем.
...Вскоре в иллюминаторе показались оранжевые палатки Усть-Ковы. Не останавливая винтов, высадили молодых археологов и вновь взмыли над Ангарой. Наконец под нами мелькнула бетонная полоса аэродрома.
— Куда мы прилетели? — нелепо озираясь, спросил меня человек в энцефалитке.
Он подсел к нам еще на берегу озера, попросил вывезти его из тайги. Мы приняли его за геолога — рюкзак, энцефалитка...
— Вообще-то я из Салехарда,— сказал он.— Работаю буровиком в Гыданской экспедиции.
Я присвистнул — далековато забрался с берегов Оби!
— Услышал о целебном озере и решил отыскать его, — оправдывался не знакомец.— У меня псориаз — болезнь неизлечимая...
— И помогло озеро? — с интересом спросил я.
Буровик засучил рукав:
— Смотрите, десять дней назад кожу на этой руке покрывала чешуя.
Теперь едва заметные рубцы. Не верите?
Как выяснилось, Петр Степанович Новиков — так звали путешественника — жил в в тайге без продуктов и даже не имел палатки. Но, по его словам, он на шишках кедровых, если надо, целый месяц проживет. Отправляясь к озеру, на свои силы только и рассчитывал. На озеро его забросили вертолетом нефтяники из Ванавары. А назад он уже было собрался сплавляться по Кове до устья, как тут, нежданно-негаданно, прилетел наш вертолет.
— Приедете на озеро еще?
Он кивнул, да и стоило ли спрашивать, когда человек возвращается поздоровевшим. Меня интересовало, не заметил ли Петр Степанович чего-нибудь необычного в тайге, загадочного. Свечения озера, например, или выжженных полян?
— Нет, не заметил,— признался он простодушно. — Удивился только одному — необычному приливу сил.
И правду говорили — чудодейственное озеро. Феномену живой воды медицина даст, конечно, правдоподобное объяснение. Но и оно, очевидно, не будет полным без ответа на вопрос о происхождении лесного озера. Не связаны ли необычные свойства его с магматической деятельностью в глубине Тунгусского плато, как и многие другие таинственные и необъяснимые пока явления в этом районе?
Как же мало мы еще знаем о Земле, которая кормит, одевает и исцеляет нас...
По дороге на Чермен
Штрихи одной войны
Сперва казалось, что в Осетии начался какой-то праздник... Не по-будничному пустое шоссе тянулось вдоль железной дороги. За окном вагона оставались поселки, в них тоже не было признаков будней, жители сидели по домам, будто готовились к торжествам, даже мальчишки и те куда-то подевались с улиц. Лишь утки да коровы вольничали в то утро в осетинских поселках.
Несколько раз, правда, видел пожилых людей, вскапывавших огороды, но делали это они осторожно, украдкой, чтобы никто из соседей не увидел и не осудил. Никто не работал... Но, оказывается, не работать можно не только в дни праздников, и в дни войны тоже. Начало ноября 1992 года здесь выдалось именно таким — военным.
Я никогда в жизни не видел, как начинается война. А начинается она, выходит, вот так, почти по-праздничному — сбивается привычный ритм жизни. И все.
Только внешние перемены и примечаешь поначалу. Они, те перемены, за окном, зримые, все остальное — пока эмоции.
Эмоции — разговоры соседей по купе и сводки по радио. Эмоции — вооруженные группы мужчин на перронах станций. Даже бетонные ряды на шоссе, и они — эмоции, потому что ты видишь их словно на экране телевизора. Ты еще далек от них, ты остаешься как бы в стороне, изолированным в вагоне скорого поезда.
Лишь после первых шагов по перрону Владикавказа я почувствовал себя участником новой жизни, которая уже началась здесь. Проверка документов, сизая дымка над городом, время от времени где-то ухающие снаряды. Война.
Ехал писать этнографический очерк о древних аланах, а попал на войну... Щедрой становится ныне жизнь на новые впечатления.
Пока подъезжали к городу, наверное, не я один тайно терзался единственной мыслью — как лучше, лежать или стоять при обстреле поезда? Из-за любого куста могли послать густой букет свинца от «Калашникова».
Однако никто из пассажиров не прятался, никто ни о чем не спрашивал, а все липли к окнам, пытаясь разглядеть в придорожных кустах засаду.
Уже на перроне, перед выходом на привокзальную площадь, лихие ребята-гвардейцы с автоматами наперевес вглядывались в лицо каждого приезжего, надеясь выявить среди нас врага.
Но какие мы враги? И с каких пор мы вдруг стали врагами? Мы же жители одной страны, мы все одинаковые. Внешне по крайней мере одинаковые.
Николай Сергеевич Федотов — фотокорреспондент газеты «Поколение» из города Орла — человек неспокойной солдатской судьбы. В 1972 году проходил военную службу во Вьетнаме, а двадцать лет спустя снимал в зоне конфликтов Приднестровья и Северной Осетии.
Особенно осетины у ингуши, они очень похожи друг на друга — никаких заметных отличий... Чему удивляться — соседи, веками живущие здесь.
Гостиница «Кавказ», где я загодя — еще до войны! — заказал себе номер, стояла на границе «ингушского» Владикавказа. Город, как известно, почти семьдесят лет назад был поделен надвое, но где проходила тайная граница, никто не помнил. Потом, после 1944 года, когда репрессировали ингушский народ, об этой границе вовсе забыли. Сейчас вспомнили, и люди детально пытаются прочертить ее на планах города.
И она уже появилась, эта граница. Я убедился в ее ральности первой же ночью. Вернее, еще вечером, до комендантского часа, когда отправился раздобыть себе еду. (Буфет и ресторан в гостинице не работали, кафе и магазины в округе тоже были закрыты... А и вправду, чем не праздник?) Ходил по пустынной улице, не ведая, что хожу по приграничной полосе, на которой не выставлено обозначение, я еще не вошел в военную жизнь и не знал ее правил.
Оставив попытки поесть, я свернул в парк — он за гостиницей. Вековые тополя, высаженные вдоль аллей, приглашали к раздумью. Ни души. И тишина, редкая для города.
Лишь артиллерийские раскаты да короткие автоматные очереди, доносящиеся откуда-то с окраины, взрывали эту тишину. Не верилось, что в четырех автобусных остановках шел бой.
Не верилось и в другое, отчего холодный пот потом покрыл затылок. Я гулял по аллее, находясь на мушке у ингушских снайперов.
Ночью они дали сражение, их поддержали боевики, сидевшие по соседству в засаде на крыше университета. Но я не знал о них, и они не тронули меня.
Почему не убили? Счастливый случай, выпадающий всякому хотя бы раз в жизни? Нет, вероятнее иное — причина в моей шляпе! Я заранее знал силу своей обыкновенной фетровой шляпы с чуть приподнятыми полями.
Во Владикавказе жители приняли негласное правило: мужчины-осетины носят кепки, а ингуши — шляпы. Чтобы всегда различать своего и чужого... Когда нет национальной одежды, придумывают и такое, особенно при конфликтах.
Так, фетровая шляпа, которая, между прочим, очень хорошо простреливается, спасла мне жизнь. А стрелять те ингушские ребята умели. Ночью в парке, прямо под окнами гостиницы, они дали бой регулярной российской армии и лишь на рассвете отступили.
«Когда в городе снайперы, не ходите по середине тротуара, держитесь ближе к домам. Так им труднее целиться».
«Еще совет: следите за машинами. Особенно, которые медленно едут,— учил меня в гостинице паренек-осетин, взявший на себя роль добровольца-инструктора.— Они выискивают, кого убить из автомата...»
Честное слово, хорошие советы. И ко времени. В те дни я убедился в их пользе — мы же ничего не знаем, что и как нужно делать при обстреле. А судя по ежедневным сводкам Штаба обороны города (или как его там?), действительно были случаи убийств из проезжающих автомобилей.
Те, кто не внял этим простым советам, на себе, прямо на улицах убеждались в их нехитрой правоте.
Несколько дней я вживался в эту новую, безумную жизнь, познавал ее правила. Помню, вышел как-то из гостиницы, прошел немного по улице; чуть передо мной шли два осетинских гвардейца, они патрулировали город, вдруг одному из них показалась подозрительной светлая «Волга», он что-то крикнул, машина не остановилась. Лязгнул затвор — и машина остановилась...
Как же просто, оказывается, останавливать машины!
Когда войска отогнали вторгшихся ингушских бойцов от города, во Владикавказе был праздник. Около гостиниц пожилой осетин возбужденно, от души дал очередь из автомата. С соседнего дерева полетели, как подрубленные, ветки.
Праздновали победу и по-другому. Мне говорили, в гвардии кто-то праздновал ее на «бэтээрах», с автоматами. Были раздавленные, были убитые... Радость, она безгранична. И безрассудна.
С того дня победы стреляли только по ночам, да и не так азартно, как прежде. Однако днем люди все равно ходили с оглядкой. Еще до темноты улицы быстро пустели. Комендантский час можно было и не вводить.
Бои откатывались на восток, к границам Ингушетии, туда смещался интерес политической жизни. А столовые, кафе Владикавказа все равно не работали. Даже рынок был закрыт.
В Совете Министров Северной Осетии нам, группе оголодавших журналистов, разрешили поездку по освобожденным районам. Желающих, правда, набралось немного, побаивались диверсантов на дорогах — появились и такие.
Мой слух резанули слова — «освобожденные районы»... От кого освобожденные? От сограждан? От вчерашних соседей?
Война очень быстро делит людей на своих и врагов.
Сперва нам, журналистам, предложили ехать на «бэтээре». Но сидеть в «консервной банке» удовольствия мало — ничего же не видно. После долгих уговоров, переговоров, ожиданий и согласований нам наконец дали автобус, сопровождать который должны были два «бэтээра» — спереди и сзади.
Однако сопровождение вышло иным. Автобус пристроили к хвосту танковой колонны, которая шла на Назрань, столицу Ингушетии. Тридцать легких танков впереди — царское сопровождение!
Разрешили доехать до селения Чермен, оно в двенадцати километрах от Владикавказа. Там только-только закончился бой, и селение было вновь осетинским.
Через каждый километр на шоссе баррикады — чьи, осетинские ли, ингушские? — теперь около них стояли российские солдаты, «бэтээры», легкие танки.
Перед въездом в Чермен валялись горелые легковушки, матрасы, ковры, заляпанные грязью, шоссе перегораживал завал из тракторов и сельскохозяйственной техники, но для наших танков этот завал — не проблема.
Привычный пейзаж войны...
Чуть в стороне, в селении Донгарон, еще шел бой. Цепкий, изнурительный бой. На измор. Там, в домах, как нам сказали, и засели ингушские боевики. Они, видно, автоматами и гранатометами стремились доказать свои права на родные дома. По ним методично били «бэтээры», короткими очередями — солдаты.
Некоторые дома горели. Высоченные столбы черного дыма поднимались к самому небу и растекались по нему. Над селением висела огромная черная туча из дыма и душ убитых.
Красивым был Чермен и богатым. Его называли смешанным селением. Около трех тысяч осетин и чуть больше ингушей жили здесь бок о бок, деля кусок хлеба. Местные осетины одни из первых приняли сюда вернувшихся из ссылки ингушей, дали им кров, работу.
А сейчас те же осетины и ингуши яростно стреляли друг в друга — их разделила война.
Кто лучше стрелял, мне сказать трудно, так же как трудно сказать, кто лучше работал в колхозе. Осетины ни в чем не уступали ингушам.
Из полутора тысяч дворов в Чермене я не видел ни одного бедного, неухоженного. Наоборот, один дом соревновался с соседним своей архитектурой, убранством и продуманным хозяйством. Еще недавно так было.
Ныне обезлюдели улицы Чермена, отгорели дома после вчерашнего боя. Запах огромного пожарища стоял всюду. Ошалевшие овцы, очумевшие коровы бродили тут и там. Около одного дома выл на цепи пес...
Десятки сожженных домов и автомашин. Зачем? Раздавленные коровы. Зачем? Огромная свиноматка, убитая и изуродованная кем-то. Детская коляска около дороги со следами крови. Неподалеку новый велосипед и простреленная кепка...
Мы оставили Чермен быстро, слишком трудно видеть все это. Порой казалось, что не было никакого селения, а был сон, неправдоподобный, как кино о войне.
Поделиться книгой: