Вокруг Света 2006 №11

Вскоре Новый музей, как и другие собрания острова, будет вынужден выдерживать ежедневный натиск сотен и тысяч туристов. Конечно, это предполагает некоторые преобразования.

Тендер на реконструкцию выиграло архитектурное бюро Дэвида Чиперфилда. Его проект предполагает расширение вестибюля и лестниц, а также увеличение площади здания за счет боковых крыльев. Посвятив себя серьезному «обновлению» Нового музея, Чиперфилд, однако, охотно берет войну и время в «соавторы»: скажем, там, где из-за разрыва бомб со стен и потолка обрушилась штукатурка, обнажив кирпичную кладку и несущие конструкции, их предполагается так и оставить — смотрится современно, да и здание дышит. Никуда не исчезнут и выбоины от осколков гранат на фасаде — заделают лишь самые крупные раны, вредящие здоровью здания. Для реконструкции утраченных фрагментов внутри и снаружи используются исключительно природные или даже «исторические» стройматериалы, например кирпич для латания дыр во внутренних перекрытиях добывали в окрестных кварталах, разобрав несколько безнадежных послевоенных развалин (таких в Берлине еще немало).

Вообще же в концепции грядущей музейной «империи» Новому музею отведена роль «камерной сцены», а функция «основной» закреплена за другим, самым знаменитым собранием острова — Пергамоном.

  

В Пергамоне реконструирована часть Дороги процессий (VI век до н. э.), построенной вавилонянами при Навуходоносоре II. Украшенные барельефами стены Дороги вели от ворот Иштар к храмовому комплексу

Основная сцена (Пергамский музей)

В последней трети XIX века бурная деятельность немецких археологов в разных частях Древнего мира привела к тому, что в Берлин стали попадать уже не отдельные объекты, а так же аккуратно упакованные в ящики целые архитектурные сооружения. Ворота богини Иштар из Вавилона, фасад и фрагменты замка Мшатта из пустыни в Иордании, рыночные ворота древнего портового города Милет, большой алтарь Зевса из Пергама…

Задача их размещения была решена далеко не сразу. Так, сперва музейщики попытались создать точную реконструкцию пергамского акрополя под открытым берлинским небом. Этот ранний опыт «археологического диснейленда», служившего ареной для исторических спектаклей, пользовался изрядной популярностью у местной публики, однако смущал ученых. Строительство нынешнего гигантского здания — младшего из музеев острова — началось в 1910 году по проекту архитекторов А. Месселя и Л. Гофмана, но из-за военных событий затянулось до 1930-го.

Давший название музею Пергамский алтарь недавно повторно предстал перед публикой после масштабной реставрации. Когда в 1994 году первая из 117 плит фриза (общей длиной 113 и высотой почти 2,5 метра) переместилась из центрального зала музея в мастерскую реставратора, шедевр эллинистической культуры находился в плачевном состоянии: металлические дюбели, которыми крепились плиты, заржавели и грозили расколоть мрамор, а сами плиты покрылись нездоровой патиной. В результате каждую из них пришлось снять, разобрать, промыть и собрать заново.

Эту титаническую работу взял на себя реставратор Сильван Бертолин, ведущий европейский специалист по реанимации древнего мрамора. Над Пергамским алтарем в течение десяти лет трудился весь «личный состав» его мастерской — русская жена Людмила, племянник, невестка и внук. Чистили мрамор мягкими зубными щетками и ватными тампонами, используя в качестве растворителя исключительно дистиллированную воду. Однако главной заслугой группы стало повторное решение «пергамской головоломки»: в ходе работ несколько сотен ранее непристроенных «запчастей» нашли свое исконное место на фризе — так, один титан разжился змеевидной ногой, а Афина обрела второй факел. Более того, скульптор по совместительству, Бертолин сумел расположить разрозненные обломки фигур так, что весь фриз вдруг зазвучал как симфония.

Надо ли говорить, что хранилище подобных шедевров — собрание «большой формы». Поэтому Пергамон идеально подходит для тех, кто привык «отмечаться» в музеях. Соответствующим будет и его место в концепции создаваемого комплекса: именно здесь будет пролегать так называемый «главный маршрут» — широкая туристическая тропа для тех, кто хочет (или может) провести в музее не более часа, а таких не менее 60 процентов среди тех четырех миллионов, что ежегодно посещают остров. «Главный маршрут» продуман настолько искусно, что скоростные тургруппы почти не будут мешать другим, более въедливым и менее торопливым посетителям музея.

  

Вавилонский рельеф из коллекции Пергамона

Пергамский алтарь

Царь Евмен II был большим дипломатом. Узнав, что римляне решили положить конец правлению сирийской династии Селевкидов, пергамский правитель ничтоже сумняшеся стал на сторону сильного. Когда римские легионы разгромили сирийскую армию, он получил в награду за лояльность почти всю Малую Азию, а вместе с ней и «проблему галатов» — варваров-кельтов, регулярно опустошавших ее. Насилу с ними управившись, царь решил воздвигнуть в честь этого события храмовый комплекс, который современные исследователи шутливо именуют «крупнейшим архитектурным проектом II века до н. э.». Приказ о строительстве «монумента победы» был отдан в 164 году до Рождества Христова. Над сооружением комплекса трудились искуснейшие камнетесы и скульпторы, украсившие внутренний жертвенный двор центрального храма фантастическим фризом, представлявшим собой даже не горельеф (выпуклый барельеф), а почти трехмерную скульптуру. Сюжет фриза аллегорически рассказывал о победе Евмена над варварами и представлял собой бесконечную сцену битвы прекраснокрылых богов с титанами. Но Пергамское царство пало, храмы были разрушены, фриз разбит. Царь Евмен II был большим дипломатом. Узнав, что римляне решили положить конец правлению сирийской династии Селевкидов, пергамский правитель ничтоже сумняшеся стал на сторону сильного. Когда римские легионы разгромили сирийскую армию, он получил в награду за лояльность почти всю Малую Азию, а вместе с ней и «проблему галатов» — варваров-кельтов, регулярно опустошавших ее. Насилу с ними управившись, царь решил воздвигнуть в честь этого события храмовый комплекс, который современные исследователи шутливо именуют «крупнейшим архитектурным проектом II века до н. э.». Приказ о строительстве «монумента победы» был отдан в 164 году до Рождества Христова. Над сооружением комплекса трудились искуснейшие камнетесы и скульпторы, украсившие внутренний жертвенный двор центрального храма фантастическим фризом, представлявшим собой даже не горельеф (выпуклый барельеф), а почти трехмерную скульптуру. Сюжет фриза аллегорически рассказывал о победе Евмена над варварами и представлял собой бесконечную сцену битвы прекраснокрылых богов с титанами. Но Пергамское царство пало, храмы были разрушены, фриз разбит. Более полутора тысяч лет пролежали его обломки в глинистой земле неподалеку от города Пергам (современная Бергама) на территории Турции. Местные жители потихоньку откапывали куски старого мрамора, чтобы пережечь их на известь в меловых печках. А в 1878 году в Пергам прибыла экспедиция немецких археологов под руководством инженера Карла Хумана. За несколько сезонов раскопок она изъяла из-под земли мощные колонны древнего храма. Разбитые куски фриза — руки, ноги, головы и хвосты титанов — сложили в деревянные ящики и отправили в Берлин. Причем, как не устают повторять немцы, с персонального дозволения тогдашнего султана. А то во время недавней реконструкции фриза вновь оживились дискуссии о «праве на владение» древностями. Впрочем, еще можно вспомнить, что археологи, свозившие свои находки на берега Шпре, считали себя спасателями памятников. Учитывая, что пару лет назад на улицах древнего Вавилона шли танковые бои, их точка зрения представляется не столь ошибочной.

Обитель муз (Старая национальная галерея)

«Der deutschen Kunst» («Немецкому искусству») — гласит надпись на фасаде стилизованного под коринфский храм здания. Этот девиз нередко становился предметом раздоров между просвещенным берлинским обществом, желавшим видеть на стенах галереи не только родное «дойче кунст», но и соседское (например, французских импрессионистов), и кайзером, настаивавшим на изначальной концепции. Противостояние окончилось «вничью»: сторонники открытости добились того, что Берлин стал первым немецким городом, увидевшим Моне и Сезанна, однако лишь ценой вынужденной отставки директора галереи (который, кстати, отправился в Мюнхен, обеспечив этому городу лучшую в Германии коллекцию французской живописи).

И все же на данный момент Старая национальная галерея привлекает посетителей в первую очередь немецкими шедеврами — своей уникальной коллекцией великих романтиков. Именно здесь хранятся и легендарный «Остров мертвых» Арнольда Беклина, и большие полотна Каспара Давида Фридриха — «Монах у моря» и «Аббатство в дубовом лесу» — пожалуй, это единственные из немецких художников XIX века, чье визуальное воплощение метафизических идей не смотрится в нашу эпоху «увядшей розой в альбоме». А под иностранную живопись в комплексе отведен еще один музей.

Фаворит августейших особ

«Молящийся мальчик» — эллинистическая скульптура приблизительно III века до н. э., найденная у берегов острова Родос еще в XVI столетии. Совершенство исполнения и сложная, как бы неустойчивая поза фигуры, будто «пойманной» в момент движения, позволяют считать ее автором Лисиппа, придворного скульптора Александра Македонского, работавшего на Родосе. «Молящийся мальчик» был приобретен по личному распоряжению Фридриха II и первое время украшал павильон его дворца Сан-Суси. Изящный юноша, взывающий к Аполлону, вскоре стал любимцем прусских принцесс, в том числе и Шарлотты, будущей императрицы Александры Федоровны, супруги Николая I. Регулярно навещая своего брата, Фридриха-Вильгельма IV в Берлине и Потсдаме, Александра Федоровна не забывала заглянуть и к «Молящемуся мальчику». Когда в 1830 году решено было передать статую в Старый музей (тогда еще совсем новый), король заказал две точные копии античного шедевра. Одну поместили на прежнем месте, в Сан-Суси, другая отправилась в дальний путь — к сестре, в Петербург. Подарок был принят со слезами радости и установлен в любимом павильоне императрицы в Петергофе. Во время немецкой оккупации дворцового ансамбля статуя была уничтожена (по другой версии — сброшена в один из многочисленных окрестных водоемов). И наконец, вся эта история имела продолжение в 2005 году, когда по инициативе берлинских музеев и при содействии правительства Германии еще одна точная копия статуи была изготовлена и передана в подарок Петергофу к трехсотлетию музея-заповедника.

  

Последние приготовления перед развеской объектов в музее Боде, вновь открывшемся в октябре 2006 года

Дворец (Музей Боде)

Бывший Музей Кайзера Фридриха — памятник эпохи рубежа XIX—XX веков, именуемой в Германии «грюндерцайт», когда процветающее бюргерское общество видело в культуре свидетельство и залог этого процветания. Построенное в эклектическом стиле здание точно вписано в северную оконечность острова — его «стрелку» и, соответственно, имеет форму треугольника.

После Второй мировой войны музей получил имя своего основателя — директора Прусских музеев Вильгельма фон Боде (1845—1929). Этот «Бисмарк немецких музеев», как его часто называют, прославился своим талантом дипломата и, как бы мы сказали сегодня, способностями менеджера. Используя личные связи с императорским семейством (кронпринц Фридрих был почетным попечителем всех берлинских собраний), он создал фактически современную модель «спонсорской поддержки», сделав передачу экспонатов делом почетным и даже выгодным для дарителей. Так, приглашение «на чашку кофе» к Боде высоко ценилось: регулярными гостями подобных собраний были их величества и высочества. Злые языки острили (пародируя средневековую римскую поговорку «Кто завтракает с папой, тот распрощался с жизнью»): «Кто завтракает с Боде, тот распрощался со своими картинами».

Именно ему берлинские музеи обязаны огромной коллекцией итальянской, французской и северонемецкой средневековой живописи и скульптуры, в которой на множество «проходных» работ (типичных для бюргерских частных собраний) приходится и немало шедевров. Не отказываясь ни от каких подарков, директор собирал все — от мебели и фарфора до снятых со стен римских вилл фресок и вынутых из полов мозаик. Таким образом, накопилось гигантское количество объектов, которым сегодня пришелся бы впору «музей частных коллекций».

Боде же пришла в голову другая, вполне новаторская по тем временам идея. Он принялся обустраивать законченные залы, воссоздающие атмосферу той или иной эпохи — скажем, Ренессанса или барокко. Посетитель мог ощутить себя в гостях, например, у саксонского феодала: игривая кранаховская мадонна соседствовала с предметами быта соответствующего времени, как оригинальными, так и отдаленно их напоминающими. В том же духе были оформлены и сами помещения. У многих поколений музейщиков волосы дыбом вставали от подобного подхода. Но, как ни странно, сейчас, когда, казалось бы, окончательно победил принцип «аутентичности», концепция Боде переживает нечто вроде ренессанса (то же самое происходит в музыке: поиграв полвека барочную музыку на старинных инструментах с глухими струнами из бычьих жил, сегодня родоначальники этой идеи возвращаются к современной трактовке произведений). Отказавшись от откровенного китча и чрезмерного загромождения пространства, сегодняшние наследники Боде отчасти вернулись к его замыслу: в новом музее экспонаты снова будут образовывать своеобразные «исторические инсталляции». «Думаю, что возвращение к идеям Боде — идеям очеловечивания музейного пространства — это революция в музейном деле», — скромно комментирует эту тенденцию Клаус-Дитер Леман.

«Грядущее совершенство»

Примерно так переводится на наш, лишенный мистических глубин, язык имя Нефертити. К числу принятых в Древнем Египте эпитетонов — дополнительных имен, украшающих носителя, можно прибавить и современное, охотно повторяемое прессой и путеводителями: «первая красавица Берлина». Любителям древней истории не надо рассказывать о значении тех нескольких десятилетий XIV века до н. э., которые потрясли Древний Египет. О том, как Аменхотеп IV, фараон XVIII династии, попытался заменить многоликий египетский пантеон единым богом солнца Атоном, написаны многие тома как научного, так и фантастического свойства. Видимо, введенная Аменхотепом IV, принявшим имя Эхнатон («угодный Атону»), религия не была вполне монотеистической в современном смысле слова, однако в ее революционном характере можно не сомневаться. Бесспорно и то, что египетское искусство этого периода вдруг— на короткий отрезок времени — стало совершенно иным, чем до и после того. В эту эпоху оно необыкновенно — почти утрированно — реалистично. Обстоятельства восхождения супругов Эхнатона и Нефертити на престол, так же как и их уход от власти и из жизни, окутаны тайной. В сущности, знаем мы лишь то, что донесло до нас искусство их удивительной поры: Эхнатон и Нефертити — первая царственная пара, сделавшая свою жизнь, если можно так выразиться, достоянием общественности (чем, кстати, по сей день привлекает внимание бульварной прессы). Портретные изображения фараона и его семьи — уникальное явление в древней культуре. Портретным является и знаменитый бюст египетской царицы. Более того, предполагается, что он был смоделирован из гипса с натуры, послужив в дальнейшем образцом для других изображений. На лице царицы видны даже легкие тени под глазами и намечающиеся морщины в уголках губ. Бюст был обнаружен в мастерской придворного скульптора в Амарне среди других статуй Нефертити — столь многочисленных, что некоторые историки предположили: а не был ли ваятель влюблен в прекрасную модель?

Улучшенный Лувр

Помимо обновления зданий и перетряхивания коллекций план реконструкции острова предполагает сооружение так называемого «археологического променада» — подземного коридора, а в сущности — дополнительного этажа, который соединит четыре из пяти музеев острова (кроме Старой национальной галереи). Не высовывая носа на улицу, можно будет проделать путь от колыбели европейской цивилизации (Месопотамия и Египет) до Нового времени. Кроме того, музеи обзаведутся общим входом: легкая стеклянная конструкция (берлинский ответ пирамиде Лувра) уже спроектирована и вскоре украсит ансамбль со стороны превращенного в канал рукава Шпре, Купферграбена.

Но, как говорят иные московские архитекторы, «что это за перестройка, если метров не прибавилось»? Будут и метры: расположенная напротив Музея Боде бывшая казарма превратится в филиал картинной галереи (сюда переедет собрание средневековой итальянской и французской живописи, ныне обитающее на Потсдамской площади). Программа-максимум предполагает также возведение прямо на Александерплац дворца, где найдут приют этнографические коллекции (по слухам, лучшие в мире, но пока скрытые в бездонных хранилищах), а также фонды Музея кино, библиотека и коллекция восковых валиков — свидетельств первой в истории человечества попытки зафиксировать звук.

Когда все это действительно произойдет, о Музейном острове и впрямь можно будет говорить не только как об «улучшенном Лувре» или «усовершенствованном Британском музее» (эти бойкие эпитеты уже вовсю раздаются авансом), но и как о воистину уникальной «культурной империи будущего».

Сколько осталось ждать? Учитывая, что параллельно со строительными работами приходится укреплять болотистую почву острова, загоняя в нее шестидесятиметровые бетонные сваи, расчищать русло Шпре и заново объяснять регулярно меняющемуся политическому руководству, почему культура обходится так дорого, — дата завершения строительных работ, намеченная на 2020 год, кажется даже оптимистичной. Восстановление и реконструкция Музейного острова — самый дорогостоящий культурный проект в истории Германии: по нынешним оценкам, на него должно уйти порядка 1,5 миллиарда евро.

Правда, вряд ли в «улучшенном» варианте остров станет интереснее, чем сейчас, когда огромный комплекс меняется на глазах и последние достижения архитектуры (сияющий новизной Боде-музей) соседствуют с чуть обветшалыми, но оттого еще более уютными старыми зданиями…

1. Боде-музей (Искусство средневековой Европы, византийская коллекция, нумизматический кабинет)

2. Пергамон (Древний мир, исламское искусство)

3. Старая национальная галерея (Немецкое и европейское искусство XIX и начала XX века)

4. Новый музей (После окончания реконструкции: Египетская коллекция, археология Европы и Азии) Средневековые реликварии часто носили черты портретного сходства с заказчиками

5. Старый музей (Античная и Египетская коллекции) Фото Ольги Кудрявцевой

Анастасия Рахманова

Золотой телец

Если бы объединенной Европе понадобилось свое геральдическое животное, одним из главных претендентов на эту роль был бы зубр — самый крупный наземный зверь этой части света. Необычайно выразительные «портреты» зубров, украшающие стены знаменитой пещеры Альтамира, были сделаны первобытными художниками более 15 тысяч лет назад. На протяжении многих веков эти исключительно европейские жители обитали на обширной территории: от Болгарии до Норвегии и от Испании до Поволжья. Однако уже в XI веке «страна зубров» начала уменьшаться, а к концу Средних веков лесные быки стали редкими и диковинными зверями, у видеть их можно было разве что в королевских зверинцах, куда вместе с другими живыми подарками иноземных посольств попадали и «ауриноксы» (искусственное латино-германское словечко можно перевести примерно как «золотой бык»).

  

3убрята появляются на свет обычно в мае. Как и все детеныши копытных, они вскоре после рождения готовы следовать за матерью

Зубр способен жить в разных ландшафтах: он охотно пасется на лугах и в речных поймах, посещает боры и мелколесья, заходит даже на болота. Но истинный его дом — широколиственные леса. Только ветки и подрост лиственных деревьев позволяют лесному быку пережить зиму, ведь он не умеет глодать кору, жевать хвою или разгребать копытами снег, чтобы добраться до травы. Одному животному, а вес крупных быков доходит до тонны, нужно около 2 км2 угодий, чтобы быть сытым и в то же время не наносить ущерба самому лесу. Живут они семьями по 10—20 голов: две-три взрослые коровы с телятами, один бык (впрочем, он иногда живет отдельно) и несколько подростков обоего пола — все непрерывно кочуют по округе радиусом несколько десятков километров. Устойчиво же существовать может только популяция, насчитывающая хотя бы несколько сот животных. Но для этого нужны огромные лесные массивы, а в Европе они год от года уменьшаются.

Отступал зубр медленно, удерживаясь на тех землях, которые человеку было трудно осваивать: в горах Карпат и Кавказа, на болотистых лугах Восточной Пруссии, в белорусских и польских чащобах. Но к началу XX века ему удалось уцелеть только в двух безнадежно изолированных друг от друга очагах: в Беловежской пуще и на северо-западном Кавказе, по долинам левых притоков Кубани. Эти последние убежища принадлежали Российской империи и были местами царской охоты. До поры до времени двуглавый орел спасал ауриноксов от полного исчезновения. Но в Первую мировую войну Беловежская пуща стала полем сражений. Ни германская армия, ни русские окруженцы не питали ни малейшего уважения к исключительным правам дома Романовых. Да и после российской и германской революций бывший Западный край переживал чехарду оккупаций, сражений и непрерывной смены властей. В такой обстановке зубров истребляли уже все. И в 1919 году убили последнего.

  

По мере взросления веселые игры зубрят незаметно перерастают во вполне серьезную борьбу за место в иерархии

Участь кавказских зубров оказалась не лучше. Они тоже сильно пострадали от войн и безвластия, но все же дожили до окончания смуты. Более того, в 1924 году специально для их охраны на части земель бывшей великокняжеской охоты был создан Кавказский заповедник. Однако местные казаки, и без того не сочувствовавшие новой власти, сочли, что ради лесного зверя у них отбирают дедовские угодья. И рассудили так: не будет зубра — не будет и заповедника, можно будет снова пасти скот, рубить дрова и охотиться. И за три года операция по уничтожению парнокопытных «оккупантов» была завершена. Уже после их гибели выяснилось, что зубров этого подвида не осталось даже в неволе — последний его представитель, бык по кличке Кавказ, годом раньше умер в знаменитом гамбургском зоопарке Гагенбека.

Величественные животные оказались на грани исчезновения. В дикой природе их не осталось, да и в неволе жили всего 48 чистокровных зубров. Прошедший в Париже Международный конгресс по охране природы разработал программу их разведения, но многие парки и зверинцы по разным причинам в ней не участвовали. Позже специальный анализ показал: все ныне живущие зубры — потомки всего лишь 12 животных-основателей.

  

3убры прекрасно переносят морозы, но зимой им нужен водопой — есть снег, как их родичи-бизоны, они не умеют

Полная утрата вида представлялась настолько реальной, что немецкие зоологи братья Хек на всякий случай начали воплощать аварийный план. Дело в том, что европейский зубр — очень близкий родственник американского бизона. В природе они, естественно, друг с другом не встречаются, но в неволе легко вступают в браки и производят на свет вполне жизнеспособных метисов. А поскольку к 20-м годам прошлого века на планете жили уже тысячи бизонов, Хеки придумали скрещивать быков-зубров с коровами-бизонками. Далее гибриды-зубробизоны снова скрещивались с чистокровными зубрами, их потомство — опять с чистокровными… Этот метод, известный как «поглотительное скрещивание», позволил получить стадо зверей, чрезвычайно близких к настоящему зубру, на тот случай, если сохранить его все-таки не удастся.

К счастью, изощренный план Хеков остался лишь альтернативным вариантом: мировое стадо настоящих зубров понемногу стало расти и накануне Второй мировой войны перевалило за сотню голов. В ходе боевых действий оно опять уменьшилось до 80 особей, но после ее окончания Польша и СССР сочли восстановление зубра делом государственной важности. В 1946 году начал работу зубровый питомник в белорусской части Беловежской пущи, в 1948-м — в Приокско-террасном заповеднике близ Серпухова, в 1958-м — в Окском заповеднике. Возвращенного из небытия зверя размножали в десятках стран. В 1978 году общее поголовье чистокровных зубров в мире перевалило за 2 тысячи, и их официально перевели из «видов, находящихся под угрозой истребления» в «восстановленные».

  

Большую часть дня зубры проводят в дремоте и только за 3—4 часа до захода солнца отправляются на пастьбу и водопой

Сегодня ясно, что это решение было преждевременным. Разводить зубра до бесконечности в зоопарках и питомниках означало постепенно превратить его в домашнюю скотину, неспособную к самостоятельному существованию. Маленькие изолированные стада обречены на скрещивание внутри себя с постепенным вырождением и к тому же слишком сильно зависят от случайных факторов. А территорий, на которых можно было бы поселить хотя бы 400—500 голов, было по-прежнему крайне мало. С 1952 года вольное стадо зубров начали создавать в Беловежской пуще. Однако его «вольность» оказалась весьма условной — фактически оно и поныне круглый год держится на небольшой территории вокруг мест прикорма.

Другая крупная популяция сложилась на Северном Кавказе. Правда, последний оплот вольных зубров — Кавказский заповедник — оказался занят хековскими зубробизонами, завезенными туда еще в 1940 году. Однако к 90-м годам в Цейском заказнике, Тебердинском и Северо-Осетинском заповедниках, Сунженском и Ассиновском охотхозяйствах жило почти 400 чистокровных зубров. Но с наступлением нового смутного времени трагедия кавказских зубров повторилась: только с 1992 по 1998 год их поголовье уменьшилось вчетверо. Сколько их там сейчас и есть ли они там вообще, сказать никто не берется: при упоминании о кавказском стаде специалисты-зубрятники мрачнеют и замолкают.

Тем понятнее энтузиазм, с которым была принята в середине 90-х инициатива Егора Строева, предложившего создать большое вольное стадо зубров в только что учрежденном на западе области национальном парке «Орловское Полесье». По примеру орловского губернатора его коллеги в Брянске и Калуге тоже создали на прилегающих землях новые охраняемые природные территории. Так, на юго-западе Центральной России возникла сеть резерватов, протянувшаяся на добрые три сотни километров — от окрестностей Калуги и чуть ли не до украинской границы. На таком полигоне можно было и в самом деле попытаться создать полноценную популяцию животных.

В этом году «орловскому проекту» исполняется десять лет. В его истории были и трагические сюжеты — когда сразу несколько предназначенных к выпуску зверей погибли в дороге от перегрева. И трогательные — когда к загону, где проходила акклиматизацию вновь привезенная группа животных, из лесу вышло стадо вольных зубров. Они простояли сутки возле загона, общаясь через изгородь с пленными сородичами. А затем разметали рогами толстые еловые жерди и увели новичков с собой...

  

Домашние быки и коровы формально принадлежат к тому же виду, что и их дикий предок тур, но не похожи на него ни внешне, ни поведением. То же может случиться с зубром при длительном разведении в неволе

Общий же результат таков: сегодня в «Орловском Полесье» живет более сотни вольных зубров, многие из которых родились уже здесь. В окультуренном и довольно многолюдном ландшафте лесные быки и коровы чувствуют себя настолько уверенно, что это порой причиняет немалые неудобства местным жителям. То, что с начала апреля и до созревания зерна зубры выходят пастись на поля — это еще полбеды. Автор этих строк был свидетелем того, как четыре молодые зубрицы устроили прогулку прямо по главной улице большого села, инспектируя по пути частные огороды. Самонадеянно взявшись повернуть их в нужную сторону, я вдруг обнаружил, что сделать это не так-то просто: дикие коровы совершенно не боялись ни людей, ни каких-либо орудий в их руках. И вдобавок явно умели действовать в команде.

Правда, эти искательницы приключений выросли на голландской ферме, среди людей и домашнего скота. Но легендарный зубрятник Михаил Заблоцкий, возглавлявший в 40—60-е годы ХХ века работы по восстановлению зубра, рассказывал о жившем еще в XIX веке быке-разбойнике. Тот подкарауливал зимой на лесной дороге возы с сеном, и, если крестьянин не сбрасывал ему копну достаточных размеров, лесной рэкетир мог и воз перевернуть. Вообще все, кто имел дело с зубром, отмечают своенравность и бесстрашие этого зверя.

Так что жить на одной земле с Золотым тельцом будет не так-то просто. Но куда лучше, чем жить на этой Земле без него.

Иван Стрельцов

Смотрите, кто приехал

Миллионы людей в мире каждый год переезжают с места на место в поисках лучшей жизни или в бегстве от жизни совсем плохой. Каждый отправляется в путь по своим собственным резонам — и становится частицей одного из миграционных потоков, беспрерывно прокатывающихся по планете. В движении этих потоков можно выделить и некие закономерности: они меняют направление, состав, смешивают языки и народы, способствуют подъему экономики или, напротив, ее спаду, когда огромные территории становятся пустыми. Антропологи, историки и демографы могут многое рассказать об этом движении по планете с древнейших времен до наших дней.

Демографы часто отличаются необыкновенным сочетанием остроумия и склонности к возвышенно-обобщающему мышлению. Время от времени они ловко утирают нос журналистам, изобретая точные и образные метафоры для наименования новых демографических процессов. «Западный дрейф» — одна из них.

Речь идет о серьезном повороте в российской истории — именно российской, а не только советской и постсоветской. Со времен основания Российской империи, постоянно расширявшей свою территорию то завоеваниями, то договорами, то «по просьбам трудящихся», потоки переселенцев сотнями лет двигались в основном из центра страны на ее окраины обживать новообретенные малонаселенные земли на юге и востоке. В 70-е годы прошлого века впервые эти потоки развернулись в противоположную сторону. Точнее, миграция всегда шла одновременно во всех направлениях, но соотношение потоков резко изменилось: миграция внутри страны из центробежной становилась центростремительной.

В демографии обычно принято выделять «европейскую принимающую зону»: Москва с областью и прилегающими к ним областями, северная столица с областью, Приволжский округ, некоторые южные регионы. За 13 лет — с 1991 по 2003 год — эта зона приняла, по официальным данным, 1 миллион 879 тысяч человек. Сюда с европейского севера страны и с юга, из республик Северного Кавказа, приехали по 20% мигрантов, но большинство переселенцев — бывшие жители востока России , и так довольно мало населенного. Европейский север нашей страны при этом потерял каждого десятого своего жителя. Причем произошло это только за счет внутрироссийской миграции, не считая уехавших в другие страны. На Дальнем Востоке пустеют Якутия, Магаданская область, Чукотка, Сахалин, Камчатка. «Перевалочной зоной» для дальнейшего движения на запад стали Урал и Западная Сибирь — они постоянно отдают людей в «принимающую зону», но совсем недавно сами еще больше принимали приезжих с востока. К «перевалочной зоне» также относят и кольцо областей вокруг Москвы, которое наряду с приемом также постоянно отдает население в центр.

Обычно южные области с мягким климатом и урожайными землями весьма соблазнительны для переселенцев (разумеется, если в них не слишком напряженная и опасная обстановка). К сожалению, южные регионы Дальнего Востока, стратегически очень важные из-за своей близости к Китаю , никакой притягательностью для мигрантов-соотечественников не обладают. Эти области даже не в состоянии на время затормозить опустение всего региона в целом. Частично, как полагают многие демографы, в этом повинна инфраструктура Дальнего Востока, производная от жестко централизованной организации всей жизни при советской власти. Транспортные сети были ориентированы на вертикальные связи с далеким административным центром в гораздо большей степени, чем с близкими соседями. Особенно сильно это до сих пор ощущается на окраинах страны. В этом же и причина тотальной сконцентрированности миграционных потоков на столичном регионе. Это тоже побочное следствие централизации и экономической, административной и культурной жизни.

Фактически Сибирь и Дальний Восток все больше превращаются в пустующие пространства с вкраплениями «обжитых островов». И это — упрек в адрес практически полного отсутствия миграционной политики государства. Впрочем, и прежняя политика, достаточно активная, не привела к плотному заселению окраинных территорий. Десятками лет она сводилась или к насильственному перемещению больших масс людей, или к тактике «длинного рубля». В результате жители чувствовали себя временными поселенцами и мечтали в конце концов вернуться «на материк».

Куда ведут дороги?

Один из мифов, прочно осевших в общественном сознании, связывает начало опустения севера и востока страны с реформами 90-х годов. На самом деле разворот произошел намного раньше. Это был признак того, что экстенсивное хозяйствование практически себя исчерпало. Однако руководству страны еще долгое время не хватало ни понимания ситуации, ни политической воли, чтобы пойти на серьезные преобразования. Именно поэтому впоследствии они оказались особенно болезненными.

Сразу после начала реформ 90-х внутренняя миграция в стране на короткое время приостановилась. Все будто замерло в ожидании: что дальше? Было даже попятное движение из городов в села, к земле, где «огород прокормит». Но оно так и не набрало силы: страхи поутихли, уровень безработицы оказался много ниже ожидаемого, и даже ниже, чем во всех братских странах, тоже переходивших от социализма к капитализму. И народ снова двинулся в путь в прежнем направлении: из деревень — в города, из поселков и малых городов — в крупные, от окраин — к центру, то есть на запад страны.

В последние годы темпы внутрироссийской миграции начали падать: если в 1990-е годы европейская принимающая зона вбирала в себя по 160 тысяч мигрантов ежегодно, то теперь — по 100 тысяч и меньше. «Перевалочные» Урал и Западная Сибирь еще продолжают отдавать людей, но этот процесс уже не компенсируется притоком с востока и севера. Но как бы ни хотелось объяснить это постепенным движением к выравниванию условий жизни в разных регионах страны, гораздо резоннее допустить, что при первом же легком оживлении совсем было безнадежных производств люди просто вернулись к прежнему образу жизни, не требуя от нее слишком многого. Эта привычная пассивность россиян, их готовность довольствоваться малым при минимальных усилиях — известная черта «национального характера».

Главные эпизоды миграции

Современный человек генетически и физически сложился примерно 150—200 тысяч лет назад на небольшом пятачке в Восточной или Центральной Африке. В одной из популяций антропологи благодаря генетическому анализу зафиксировали настоящий демографический взрыв. Как и в наше время, он выталкивал людей из родных мест, и около 100 тысяч лет назад люди стали волна за волной отправляться на поиски новых мест обитания. Один из наиболее вероятных маршрутов пролегал из Эфиопии через Красное море, затем на южное побережье Азии. Судя по всему, лишь несколько сотен человек добрались до новых территорий, но они стали быстро расселяться, и их генетические следы ученые с легкостью обнаруживают в современном азиатском населении. Пожалуй, самый знаменитый в истории человечества миграционный поток — исход евреев из Египта. Но сначала, около 1 700 года до н. э., они пришли туда из Ханаана. Тогда в Египте царствовало племя гискосов — «пастухов». Но вскоре египтяне их прогнали и, как водится, разгневались на всех чужаков, прежде всего евреев, которые вдобавок тоже были пастухами. Их обратили в рабство. Лет через триста (между 1320 и 1250 годами до н. э.) чаша терпения евреев переполнилась, и они двинулись вон из Египта. Мигранты завоевали южную Палестину, где и создали государство Израиль. Не менее знаменито вошедшее во все учебники «Великое переселение народов» — так в науке называют совокупность перемещений народов по Европе в IV—VII веках, в основном с окраин Римской империи на ее основную территорию. Все началось в 375 году с приходом гуннов («всадников»), уничтоживших государство остготов; вскоре франки заняли земли современной Голландии , тогда принадлежавшие Риму. Их потеснили вандалы, алеманны, аланы и т. д. Высшая цель любого захватчика — Рим — впервые покоряется королю вестготов Алариху в 410 году, но победители толком не знают, что делать с таким «призом», и просто грабят Великий город. Тем временем у империи «откусывают» окраинные земли со всех сторон: Британия отходит англам, саксам и ютам, Дакия (современная Румыния ) становится проходным двором для гуннов, гепидов, аваров, славян, болгар, венгров, печенегов, куманов — пятьсот лет они шествуют через эту бывшую римскую провинцию и расселяются по Европе. 508-й год становится последним в существовании Западной Римской империи: король Хлодвиг провозглашает столицей нового Франкского государства Париж. Тем временем чехи занимают свою нынешнюю территорию, вытесняя баваров в Баварию. Англосаксы сменяют в Британии бриттов, которые массово эмигрируют на территорию нынешней Бретани. В пятисотые годы славянские племена занимают дунайские земли Восточной Римской империи. Миграции эпохи колониализма

Чем теснее становилось в Европе, тем чаще европейцы поглядывали по сторонам. Великие географические открытия положили начало колониальным захватам начала XV — середины XVII века. Колонии могли погубить метрополию — так, Испания и Португалия не выдержали испытания дешевым золотом, но и не могли стать источником мощного рывка в экономическом развитии. Для Англии же колонии были прежде всего рынками сбыта, и она завалила Индию дешевыми ситцами, загубив при этом индийскую текстильную промышленность. Это уже был прообраз современного мира, лицо которого определяют не столько воины, сколько торговцы. Помимо ограбления колонизаторы принесли в новые земли свою политическую, организационную, техническую и гуманитарную культуру. Они учили и лечили своих новых подданных и часто защищали от самих себя, твердо прекращая внутренние междоусобицы. Если наложить карту колоний на карту современных миграционных потоков, то видны поразительные совпадения: многие бывшие колонии до сих пор остаются в зоне экономического, политического и культурного влияния метрополий. Франция стонет от наплыва арабов, но он начинался с ее бывших подданных, хотя сегодня явно не Франция самая богатая страна на свете, и они могли бы найти больше гостеприимства в традиционно иммигрантских странах. Под влиянием миграционных потоков кардинальным образом изменилось население целых континентов. Подавляющая часть населения Америки — потомки выходцев из Европы и африканских негров, которых доставляли в новые колонии ввиду острой нехватки рабочей силы для освоения новых даром обретенных земель. Коренное население в Северной Америке сократилось до скромного национального меньшинства, а в Центральной и Южной, смешавшись с прибывшими колонистами, породило интереснейшую метисную культуру. Но приток иммигрантов в Америку не прекратился и тогда, когда там сложились вполне устойчивые государства. «Страна неограниченных возможностей» постоянно притягивала к себе тех жителей Старого Света, которые чувствовали ограниченность возможностей на родине. Есть в этом миграционном потоке и довольно заметный вклад России. Эмиграция из России

Принятое деление российской эмиграции на волны, конечно, несколько условно. Потоки, то ослабевая, то усиливаясь, не иссякали почти никогда. Так что, по существу, речь идет лишь о пиках эмиграции. Самая первая, точнее «нулевая», волна выезда еще из Российской империи на три четверти осела в США. Но отправлялась она в основном не из России в ее нынешних границах, а из других частей бывшей империи — Украины, Белоруссии, балтийских губерний. Три потока эмиграции из СССР были обусловлены преимущественно политическими причинами. Первая и вторая волны — это в основном потоки вынужденной миграции, связанные с последствиями войн и революций, третий поток — добровольная, преимущественно «этническая», эмиграция времен «холодной войны». Последняя из них была связана с падением «железного занавеса». Многие российские и зарубежные специалисты ожидали тогда резкого всплеска эмиграции — от 2 до 20 миллионов человек. На самом деле все 90-е годы она держалась на уровне около 100 тысяч человек в год. Интересно отметить, что в четвертой волне Германия резко потеснила США в роли принимающей страны. Первоначально эта волна носила этнические черты — выезжали преимущественно немцы (более 50%) и евреи (13—15%). Но к 2000 году русских среди эмигрантов было уже свыше 40%, и поток стал больше похож на типичную экономическую эмиграцию из других стран.

Сорель на рынке труда

Подавляющее большинство современных мигрантов отправляются в путь по экономическим мотивам. Прежде было не так. Заведующая лабораторией миграции населения Института народнохозяйственного прогнозирования РАН Жанна Зайнчковская считает, что среди советских мигрантов (тех, кто переезжал по собственной воле) «экономическими» были не более трети. Еще треть переезжала «за образованием». Остальные передвижения по стране были связаны со службой в армии.

Герой Стендаля Жюльен Сорель, прибывший покорять Париж из глухой провинции, был как будто создан для победы: молод, честолюбив, образован, энергичен, готов работать много и хорошо. Доля таких «сорелей» в общем потоке мигрантов, конечно, не слишком велика, но в отечественных потоках их заметно больше, чем в типичных миграциях в мире. На переселение решаются не те, кому «хуже всех», а те, у кого уже есть хотя бы небольшой первоначальный капитал, пусть даже не денежный, а, например, образовательный — востребованная профессия, знание языков, умение работать на компьютере. Но большинство в общем потоке мигрантов, конечно, не «сорели», а преемники советских «лимитчиков», которые не слишком отличались от нынешних иммигрантов из стран СНГ. Они так же занимают непрестижные рабочие места, их так же обманывают и эксплуатируют все, от работодателей до милиционеров, вымогающих взятки за давно запрещенную законом прописку, которую теперь называют регистрацией.

Своего рода «сорелей» много и среди иммигрантов, приехавших из стран СНГ, но они, как правило, старше 30 лет и уже вышли из студенческого возраста. У многих из них уже есть высшее образование и семья, которую надо кормить. С работы их «попросили», чтобы «укрепить национальную интеллигенцию», или они получали там гроши без всякой надежды на продвижение. На их месте мог бы оказаться каждый, чьего деда в свое время послали строить социализм в братских республиках.

Демографы и статистики, кажется, готовы признаваться в любви этим людям. По словам руководителя Федеральной службы государственной статистики Владимира Соколина, «в 2000 году в ходе пробной переписи населения в Москве выяснилось, что большинство торгующих на рынках мигрантов находятся в трудоспособном возрасте и имеют одно или два высших образования, однако в силу тех или иных обстоятельств лишены возможности работать на родине». Обратите внимание: они лишены возможности работать по специальности и в России. А ведь среди них много врачей и учителей, которых так не хватает даже в Москве, но они торгуют на рынках… Правда, как и их литературный прототип, эти мигранты довольно агрессивно завоевывают себе место на рынке высокопрофессионального труда, как только им предоставляется для этого малейшая возможность.

«О таком качественном миграционном потоке нельзя даже и мечтать в нормальной ситуации», — подтверждает Жанна Зайнчковская. «В нормальной ситуации» — это, как в других странах, например в открытой для мигрантов Америке. Мы все наслышаны об утечке наших российских умов за рубеж. Это наводит на мысль, что миграционный поток, направленный в западные страны, — самый качественный. Однако американские экономисты подсчитали, что приток иммигрантов на их рынок труда увеличил предложение квалифицированной рабочей силы всего на 4%. В основном американские иммигранты претендуют на труд неквалифицированный или малоквалифицированный.

«Русский крест» Вопросы миграции нельзя рассматривать в отрыве от общей демографической ситуации в стране. Ведь миграционные потоки определяются состоянием жизни в тех регионах, откуда и куда они текут. Эта жизнь главным образом определяется постоянным местным населением, но вот как раз с ним ситуацию в России благополучной не назовешь. «Русский крест» — это еще одна метафора, изобретенная нашими демографами. Ее сопровождает впечатляющий график: в начале 90-х годов кривая рождаемости рухнула вниз, ее перечеркивает кривая смертности, тогда же взмывшая до небес (см. рис.).