Необязательные отношения

Ирина Кисельгоф

Необязательные отношения

Лаврова никогда не гадала. Не любила, не признавала, боялась. Ее уговорила Вита. Лаврова нехотя скомкала бумагу и подожгла. Скрученный бумажный шар мгновенно вспыхнул костром. Она отшатнулась и подула на пальцы. Будущее обожгло заранее, без предупреждения. Гадать не стоило. И так все было ясно. Лаврова перевела взгляд на стену и увидела прошлое, привычным, тяжким грузом следующее за ней в знакомое будущее. Все как всегда. Судьба, записанная тенями, сложилась давно разгаданными картинками.

Сначала в круге белого света возник он — Верховный судия и палач, облаченный в ритуальную мантию, с руками, надменно сложенными на животе. Каратель, отмеченный орденом за безучастную справедливость и предумышленную беспощадность. Но вот судья шагнул в сторону. Это движение было не милостью, а лишь отсрочкой. С пугающей предупредительностью он уступил место старой ведьме — великой грешнице с обожженными аутодафе космами. Голова старухи была вскинута из-за стянутой гарротой шеи. Ее ноги, раздробленные испанским сапогом, упирались в днище узкой лодки. Она стремительно неслась вперед, оставляя за собой горящие клочья одежд и волос. Через мгновение силуэт ведьмы слился с Верховным судией и они тут же взорвались, распавшись на куски. На донышке перевернутого блюдца осталось лежать крошечное тельце со сложенными на груди руками. Вскоре и оно рассыпалось в прах.

— Мрак! — Вита задула свечу и включила свет. — Пепла-то сколько! — Она потерла черные от пепла руки и обернулась к Лавровой. Та не отозвалась. — Наташ, ты что? Расстроилась из-за этой ерунды?

Лаврова по-прежнему молчала.

— Все гадают в сочельник, чтобы узнать будущее, а не ворошить прошлое. — Вита участливо склонилась к Лавровой. — Речь о будущем. Поняла? И успокойся.

На Лаврову сочувственно смотрели круглые, навыкате, глаза ее не самой близкой подруги. Склеры глаз были красными.

«Дрозофила», — подумала Лаврова.

Вита подошла к Лавровой и коснулась ее плеча черной от пепла ладонью, и та невольно отстранилась. Вита смущенно потерла руки, сходство с дрозофилой усилилось. Лаврова вдруг расхохоталась. Она не хотела обидеть Виту, но так получилось. Сочувствие подруги было вялым и совсем ненужным. Выражение такого сочувствия является обязательным ритуалом среди людей, вступивших в необязательные отношения. И в этом нет ничего особенного: людей, находящихся в необязательных отношениях, подавляющее большинство.

Лаврова не могла уснуть до утра. Память, отгоняя дремоту, снова тянула темную нить из прошлого в будущее. Хотя будущего у Лавровой не было, она понимала это и без гадания.

— Ни к чему было напоминать. — Она посмотрела вверх. — Без тебя знаю.

Рождество оказалось испорчено. Все как всегда. Расстраиваться не стоило.

Бессонница Лаврову не пугала, впереди воскресенье. У нее бездна времени на сон. И бездна времени на будущее, которого нет. Расстраиваться действительно не из-за чего.

Глава 1

Лаврова смотрела на прекрасную бабочку, сотканную из узорчатых цветков сирени. Бабочка являлась хищницей, нежной и свирепой красавицей, закоренелым убийцей, врагом и другом одновременно. Ее внутренний мир был крошечным, зато ареал обитания огромен для такой серьезной малышки. Бабочку окутывала округлая, призрачно-дымчатая мантия, украшенная рубиновыми брызгами крови ее врагов. Она выворачивала чужаков наизнанку, прежде чем предать решительному уничтожению. Возможно, бабочка была дисциплинированным служакой, равнодушно выполняющим поточную работу. Или, напротив, гордилась своей миссией, включающей изощренные пытки. В любом случае, она являлась Торквемадой своего мира, воплощением несправедливости добра. Бабочка носила скучное научное название — макрофаг note 1. Она не была особенной, таких, как она, много и в крови, и в печени, и в легких, и в нервной системе — везде. Они окружают, захватывают пришлых врагов, заботливо окутывая их своей мантией, и, усыпив бдительность, пожирают, впуская яд. Справедливые палачи ежесекундно неслышно хрустят, чавкают, давятся полуживыми чужими и умершими своими. А затем безвестные солдаты локальных сражений, выполнив долг, умирают на поле боя от булимии.

Лаврова убрала предметное стекло со срезом ткани миокарда из-под объектива микроскопа, откинулась на спинку стула и потянулась.

— Так и запишем, стадия организации инфаркта. — И, покосившись на микроскоп, рассмеялась: — Вот такие мы, людишки, противные и неблагодарные. Вы наши друзья, а мы на вас чихать хотели. Ни венков, ни мадригалов.

У Лавровой было прекрасное настроение. От рождественского обжорства. От того, что ей повезло с работой. Точнее, с маленьким и дружным коллективом кафедры патологической анатомии. Рыба цвела с головы, которой, в прямом и переносном смысле, являлся Князев. У Князева была огромная гидроцефальная голова с медовым редколесьем на своде черепа. Именно такая и нужна, чтобы размышлять о тайнах человеческого космоса — органах и тканях. Князеву лучше думалось, когда он, накрутив на пальцы медовый сноп волос, выдирал его вместе с луковицами. Восстановлению волосы не подлежали, потому глава кафедры неумолимо лысел. Его большие скорбные глаза под навесом широкого лба казались еще огромнее за счет щегольских плюсовых очков.

«Уфологи не там ищут, — думала Лаврова. — Вот он, зеленый человечек, припудренный белой рисовой пудрой».

Князев любил науку, она платила ему взаимностью. Князев обожал жизнь, наука не ревновала, она любила его безоглядно. К науке ревновала Ильинична, доцент кафедры патанатомии. Ильинична ревновала ко всем без разбора: к науке, к жене Князева, к ассистенткам, соискательницам, слушательницам курсов повышения квалификации, к любым женщинам и даже мужчинам. Ильинична была русской синеглазой красавицей. Каждое утро она так туго заплетала косу, что кончики славянских глаз слегка приподнимались к вискам. Она казалась сиамской кошкой, ей незачем ревновать, она это знала, но поделать ничего не могла.

У Лавровой было прекрасное настроение, она уже не боялась. Баба Иня обещала, что ничего страшного не случится, когда Лаврова, смеясь над собой, рассказала ей о рождественском гадании. Все верили бабе Ине, она была толкователем снов и примет. В штатном расписании кафедры баба Иня значилась служителем морга, а на деле работала уборщицей. На вид ей было лет сто. Латышский бог, отливая ее в назначенную форму, отвлекся, и биомасса застыла крупными глубокими складками, изрезав поверхность лица и тела, как лава вулкана.

— Маленький трупик означает чью-то смерть и относится к прошлому. А старуха на лодке — скорая весть об этой смерти.

— А верховный судья? — усмехнулась Лаврова.

— Это ты, — сказала баба Иня, перетирая беззубыми деснами свиной рулет, — скорее всего.

У Лавровой в животе что-то екнуло и отпустило. Внутри ее тела потекла душистая малиновая речка домашней наливки. Члены маленького дружного коллектива их кафедры и гости галдели, сдвигая бокалы.

— Себя не потеряй, — прошамкала баба Иня.

Лаврова увидела совсем близко ее мутные, слезящиеся от старости глаза.

— Что? — переспросила Лаврова и тут же отвлеклась.

К ней тянулся докторант профессора Князева. Они лихо чокнулись, и малиновые капли из ее рюмки, сверкнув, взлетели и растворились в чистом как слеза медицинском спирте.

* * *

Лаврова заправила растительным маслом салат из квашеной капусты. В дверь позвонили, она выключила газ, накрыла крышкой скворчащую на сковороде картошку и пошла открывать. Щелкнув замком, выглянула из квартиры. На пороге стоял маленький круглый человечек. Колобок из колобков. Золотой призер чемпионата самых круглых человечков Алматы и Алматинской области.

— Лаврова Наталья Валерьевна?

— Да, — удивилась Лаврова.

Колобок отодвинул ее, прошел в коридор и стал стягивать пальто.

— Я из военной прокуратуры, Хадаев Фарид Алимович. — Он вытащил удостоверение с гербом и тут же снова засунул его в нагрудный карман пиджака. — Можно пройти?

— Да, — кивнула Лаврова, глядя в спину колобка, уже уверенно катящегося в гостиную.

«Медкомиссия. Весенний призыв, — ни с того ни с сего решила Лаврова — Надо технично отбояриться».

Она пошла по мокрому следу ботинок незваного гостя, который уже впился клещом в ее кресло. Колобок деловито вытаскивал из портфеля бумаги и раскладывал их на журнальном столике.

— Присаживайтесь, — пригласил он.

«Бред какой-то», — подумала она, усаживаясь в собственное кресло.

Колобок щелкнул пузатой ручкой, из которой послушно вылетел кончик стержня.

— Сообщите ваши паспортные данные, — попросил он.

— Зачем?

— Надо.

Лаврова пошла искать удостоверение личности. Она рылась в сумке и думала: бред, бред…

Колобок деловито вписал ее личные данные в бланк, озаглавленный словом «Протокол». Лаврова следила за скользящим по бумаге стержнем пузатой ручки.

— Две тысячи четвертый год, Байгельды. Помните?

— Да. То есть нет, — растерялась Лаврова.

Она взглянула на колобка. Он пристально, по-деловому всматривался ей в лицо. Его маленькие круглые глазки цвета сливы подпирали тугие яблоки щек. Лаврова никогда не видела таких глаз, у них не было склеры, только иссиня-черная радужка и точечные зрачки величиной с булавочную головку.

— Так да или нет?

— В чем, собственно, дело? — разозлилась Лаврова. — К чему это?

— Скоро узнаете, — сообщил колобок и нетерпеливо выстрелил дуплетом из пузатой ручки. Стержень опять с готовностью замер над бумагой. — Вспоминайте, это важно.

— Для чего важно?

— Для следствия.

У Лавровой разом вырвало с корнем все внутренности, и они камнем рухнули вниз.

— Но я ни в чем не виновата, — чужими губами произнесла она.

— Мы знаем, — согласился посетитель.

Он участливо посмотрел на Лаврову. Она была ему благодарна, бесконечно благодарна формальному участию человека, находящегося с ней в необязательных отношениях.

— Что вспоминать? — Она растерла пот на своих ладонях. Ее уже отпускало.

— Все. По порядку. Когда прибыли, когда убыли, что произошло в промежуток между прибытием и убытием.

Казенная лексика круглого незнакомца, пришедшего к ней без приглашения, успокаивала, как успокаивает правильный порядок правильных вещей.

* * *

После окончания шестого курса Лаврова с мужем отдыхали на Черном море. Это было самое счастливое время, счастливей у нее уже не будет.

Они путешествовали автостопом. К морю ехали на старой разбитой «Волге» без заднего стекла. Остро пахнущий полынью ветер трепал и закручивал волосы. Жгучая, как ветер, пыль кубанских степей с привкусом цемента покрывала тонким слоем лицо и руки. Солнце поднималось выше, меняя суть вещей. Силуэты далеких придорожных столбов дрожали и расплывались в знойном мареве. Искажался состав разогретой солнцем пыли, состоящей теперь из растертой душицы, полыни, опийных маков и морской соли. Эта адская смесь забивалась в нос, рот, застила глаза. Она вызывала томление, страсть, которую нужно скрыть, спрятать от неуместного свидетеля, сидящего за баранкой. Она вызывала тревогу, что этот путь никогда не закончится и не случится то, что должно уже случиться.

— Сил нет, — выдохнул муж, касаясь губами ее лица. Его дыхание почти не ощущалось в знойном мареве кубанских степей.

Лаврова рассмеялась во весь рот. Целый мир был в ее власти.

Денег у них почти не осталось, но это казалось совсем не важным. В Дивноморске они жили в ветхом сарае за пыльными зарослями зефирнобордовой мальвы. Ранним утром их будило южное солнце, нахально пробираясь сквозь широкие щели в стенах и крыше. Немногословная хозяйка кормила молодых борщом, она приносила его в банке. Дочерна высушенное солнцем лицо кубанской казачки насмешливо морщилось.

— Йисть-то надо, — уходя, ворчала она под нос. — Голодранцы!

Голодранцы, молча виляли хвостами и прыскали со смеху.

У них не было ни ложек, ни вилок, только нож, но это тоже их ничуть не огорчало. Сначала они по очереди пили пряную жидкость, заедая черным хлебом с натертой чесноком корочкой. Затем руками вытаскивали куски сладкой картошки, длиннющие ленты капусты, запятые болгарского перца, кирпичики свеклы и обломки стрелок фасоли и чеснока. Вкуснее того кубанского борща Лаврова уже никогда ничего не пробовала.

Они валялись на раскаленной солнечными лучами гальке в Кринице. Вода в заливе была чистая и прозрачная, как родниковая. Солнце доставало до самого дна. Нырни с открытыми глазами — и увидишь солнечно-красных и черных рыбок и их мальков. Лаврова нашла у самого берега куриного бога, на одной из его сторон была загадочная клинопись, тайный шифр, выполненный самой природой. Куриный бог до сих пор хранился у нее. Закодированное послание южного моря Лаврова не смогла прочесть ни тогда, ни сейчас.

В Ново-Михайловское они приехали ночью. Не было видно ни звезд, ни луны. В кромешной тьме поднимались по крутому склону среди раскидистых кустов, а вокруг летали светляки. Их были мириады. Они разыскали Лаврову и ее мужа и теперь сопровождали их, как верные псы. В доме, где путников согласились приютить, им отвели детскую. Простыни на кровати были влажными от детской мочи. Но Лаврову это не заботило, она чувствовала запах тела самого близкого ей человека, заставляющий биться ее сердце в сумасшедшем ритме. Потом они купались голышом под грозовыми тучами в ночном, затихшем перед штормом море. На волосах Лавровой и ее мужа сверкали галактическими звездами их новые друзья светляки.

Назад в Краснодар они возвращались на «Жигулях». Заднее сиденье машины отсутствовало, хозяин продал арбузы курортникам и порожняком ехал домой. Лаврова и ее муж возлежали на надувном матрасе, заменявшем заднее сиденье. Время от времени приходилось останавливаться, матрас сдувался, его нужно было подкачивать. Лаврова пожаловалась на сквозняк, хозяин, остановив машину, вышел и снаружи стал пальцами поднимать боковое стекло. Когда они, наконец, приехали на место, муж Лавровой повернул ручку дверцы, и она осталась у него в руках.

Лаврова смеялась как ненормальная. Жизнь тогда была вкусной, яркой и сочной. И Лаврова цеплялась за каждый день.

Приехав домой, интерн Лаврова вышла на работу в областную больницу, опоздав на две недели. В назидание ее отправили на полмесяца замещать врача сельской врачебной амбулатории в село Байгельды. Для Лавровой это не было наказанием, приключения продолжались, рядом плескалось Капчагайское море. Во время приема больных Лаврова нередко убегала под любым предлогом, чтобы перелистать справочники. Она окончила институт с отличием, но их не учили применять свои знания на практике. Главный врач СВА сразу свалил на нее все ночные дежурства, о чем Лаврова не жалела ни тогда, ни потом. Это стало для нее хорошей школой.

У главного врача было странное, редкое имя, в переводе на русский то ли паук, то ли паутина.

— Торгын, — подсказал колобок.

— Да, точно. Мне сказали, так иногда называют новорожденных, чтобы отвести дурной глаз.

— Когда вы убыли из Байгельды?

— Двадцать седьмого. Нет, двадцать восьмого августа.

Лаврова не заметила, как прищурились сливовые глазки колобка, как раздулись ноздри его расплющенного носа, сдвинулись лишенные растительности надбровья, напряглись желтые перезрелые яблоки его щек.

— Двадцать восьмого? — Его рука, без устали строчившая пузатой ручкой, застыла над вязью синих крошечных значков, острых и угловатых, совсем непохожих на своего хозяина — Вы уверены? Все же пять лет прошло.

— Да. Мне нужно было приехать домой двадцать девятого. У моего мужа… — Лаврова запнулась и сама на себя разозлилась. — Бывшего мужа, — поправилась она. — У него двадцать девятого августа день рождения.

— Что произошло ночью с двадцать седьмого на двадцать восьмое, не помните?

— Помню. Женщину привезли после автокатастрофы. В лобно-теменной части черепа дыра, обломки костей вонзились в мозг. Все лицо в крови. И волосы светлые тоже в крови, и одежда — Лаврова повела плечами. — У нее еще был открытый перелом фаланг правой кисти, пальцы только на кожных лоскутах держались.

— Что вы предприняли?

— Ничего. Почти сразу пришел главный с какими-то людьми. Он сказал, что займется пострадавшей сам.

— И вы ушли?

— Да. Главный сказал, что я не нужна. Случай слишком сложный. Не для моего врачебного опыта.

— И все?

— Все. Главный пожелал счастливого пути, ручкой помахал, и я ушла собираться домой.

— Вы сами сказали, случай был сложный. Разве главному врачу не требовалась квалифицированная помощь?

— Ну… — Лаврова пожала плечами. — До этого я из Байгельды в Капчагай больного с разрывом капсулы селезенки привезла. Врач приемного покоя кричал, что я ненормальная. Человек мог умереть в дороге от внутреннего кровотечения. Мне тогда просто повезло. С тех пор я с корифеями не спорила.

— Как вы считаете, такие повреждения у пострадавшей могли быть вследствие автотравмы?