Следопыт

Собака и человек

В первое время на границе мы так были неустроены, так бедны, что у нас в отряде не нашлось для Джека даже будки или какого-нибудь сарайчика. Николаев привязал собаку в конюшне и, улыбаясь, сказал мне:

— Давай, Саша, опекай этого красивого кавалера, готовь к охране границы. Посмотрим, что из него получится. Боюсь, староват он, не восстановит того, что знал когда-то. Но делать нечего. На безрыбье, как говорится, и рак рыба. Действуй!

Я не просто стал опекать Джека, но прямо-таки вцепился в него. Сначала он закапризничал. Николаева сразу признал, а меня держал на расстоянии, как чужого. Будто знал, что я новичок и только поверхностно, не до костей пропитался пограничным духом. На другой день, когда я пришел в конюшню, он облаял меня, скалил зубы. Пришлось терпеливо ухаживать за ним, как и Газоном, приручать к себе с помощью кормежки, четыре дня он держал меня на расстоянии. На пятый позволил вывести себя из конюшни на выгул. На шестой стал с ним заниматься. Плохо Джек работал. Прочно забыл, как идти по следу. Смутно помнил аппортировку, не выполнял простой команды: «ко мне», «лежать», «рядом», «стоять», «ползи», «фас».

Вечером, усталый, опечаленный, пришел я к Николаеву, доложил. Лейтенант усадил меня за стол, угостил вареной картошкой с селедкой, чаем. Я ел вкусный домашний харч, от которого давно отвык, а лейтенант утешал меня.

— Не отчаивайся, Саша. Собака стоит того, чтобы с ней повозиться. Да и нет у нас другого выхода: границе нужен следопыт. И как можно скорее. Отправим тебя завтра в школу вместе с Джеком. Там он быстро восстановит дрессировку.

Долго мы не расставались в ту ночь с лейтенантом. Пили чай и говорили. И все больше о собаках. Слушать нас со стороны, наверное, было не интересно, но мы не скучали, а я — особенно. Раньше Николаев понравился мне как мягкий, доброжелательный человек. Теперь я открыл в нем любителя и друга собак. Все знает о собаках. И умеет рассказывать. Повезло мне. Слушаю его и радуюсь.

Взял он меня за руку и увел далеко-далеко от наших дней, от нашей цветущей земли — в древнекаменный век четвертичной эры. И не блуждает в потемках. Чувствует себя в доисторической эпохе по-свойски, как дома.

— Ни городов, ни деревень, ни дорог, ни железа, ни мостов, ни огня, ни хлеба, ни одежды в то время еще не было. И людей, какие мы теперь, не было. И собак не было. Были дикие животные. Но вот человек нашел способ добывать огонь — сначала веретеном, потом кресалом. И запылал огонь в пещере человека древнекаменной эры. Он и согревал моего предка, и защищал от диких зверей, и сближал его с другим человеком. Первый свой митинг люди провели у костра. Да, Саша, да! Первую радость братства испытали тоже у костра.

Щеки у лейтенанта раскраснелись, будто он и в самом деле сидит у костра. Глаза горят. Слова тоже горячие.

— Прошло время, и человек догадался приручить и своего лютого врага — волка. Сделал его домашним животным. Первым другом человека были не корова, не лошадь, не овца, не курица, не свинья, а собака. Не забывай об этом, Саша. Сорок тысяч лет дружат люди и собаки. Собака предупреждала людей о нападении хищных зверей. Помогала охотиться. Охраняла стада. Таскала тяжести во время перехода с одной кочевки на другую. Впрягалась в сани. Стояла на страже крепостных стен. Облачалась в металлический панцирь с колючим ошейником. Сопровождала египетских стрелков из лука. Нападала на врагов своих друзей и преследовала их. Шла в головной шеренге впереди рабов, впереди свободных бойцов. Охраняла обозы от нападения неприятельской конницы. И даже иногда склоняла чашу весов войны в пользу тех, кому служила. Так случилось во время войны Испании с Францией, в знаменитом сражении под Валенсией. Четыре тысячи собак-бойцов помогли Испании одержать победу.

Все армии мира, все полководцы ценили четвероногих воинов. В военных походах Петра Великого его личная собака разносила во все концы полей сражения царские приказы. Собаки сопровождали русские войска на Кавказе, в войнах с турками. Они были зачислены «на пайки от казны», как и солдаты. Сторожили. Ходили в боевые охранения. Сидели в секретах. Подносили патроны. Доставляли на командные пункты донесения. Хорошо служил собачий народ. И все-таки первый в России питомник военно-полевых собак был создан в Измайловском полку только в 1912 году. В империалистическую войну в царской армии было всего триста служебных собак. Англия, Франция и Бельгия, вместе взятые, имели столько же. А одна кайзеровская Германия бросила в бой тридцать тысяч немецких овчарок. После своего поражения Германия, согласно Версальского договора, передала странам-победительницам не только оружие, но и несколько тысяч своих овчарок.

И мы, как ты знаешь, в эту войну заставляем работать собак на победу. Наши четвероногие друзья ищут мины, спрятанную взрывчатку, тайные склады оружия. Охраняют военные объекты. Вытаскивают с передовых раненых. Такова, Саша, краткая история боевых собак. Вспоминай ее почаще, работая с Джеком.

На другой день меня и Джека отправили в школу. Были мы там сравнительно недолго. Мой Джек в считанные дни восстановил угасшие рефлексы. По учебному следу стал ходить так, что удивлял даже бывалых инструкторов. Через два месяца мы вернулись домой высокообразованными, зная самые новейшие ухищрения, к которым прибегали нарушители границы.

Николаев встретил нас со своей неизменной улыбкой.

— Ну, школьники, как дела?

— Лучше всех, товарищ лейтенант. Любое испытание выдержим.

— Проверим!

Приказал одному солдату обмундироваться в дрессировочный костюм и проложить слепой след на пять километров. Лесом. Полем. Оврагом. По болоту. Пересечь не менее трех раз какую-нибудь речушку. Зайти в село. Побывать в доме. Выйти. Скрыться где-нибудь в надежном месте и ждать.

Солдат ушел в четыре часа дня, а Николаев отправил нас работать только в шесть. Усложнил задачу. Ничего. Джек не оскандалился. Даже все острые, тупые и прямые углы брал верхним чутьем, на хорошей скорости.

Хитроумные петли, сделанные солдатом, проскакивал и брал прямую линию следа. Не отчаивался, не паниковал, не мельтешил, когда подходил к речке. Уверенно входил в воду и на той стороне быстро брал след. В деревне, среди людей, животных и множества посторонних запахов не отвлекался от цели, не терял ее, шел прямо к ней. В общем, нашел «нарушителя», потрепал его как следует за ватный рукав, удовлетворил свою злобу. Я не рассказываю подробно об этом показательном поиске потому, что впереди у нас много всамделишних, с выстрелами, с боем, с кровью.

Николаев все пять километров бежал вместе со мной, чуть сзади, контролировал нас с Джеком и ни одним словом не подбадривал, хотя мы работали на совесть. Не очень похвалил нас и на финише. Раньше, до школы он был добрее.

— Ничего пока работает собачка. Весело. Посмотрим, как она в настоящих условиях во время боевой тревоги на границе поведет себя. Это и к вам, Смолин, относится. Так что настоящее испытание впереди. На границе.

Вот и граница. Ночь. Небо низкое, темное. Ни одной звезды. Деревья черные, мохнатые. Накрапывает дождь. Ни человека вокруг, ни огонька, ни искорки. Сырой ветер позванивает колючей проволокой, гудит в телеграфных проводах нашей пограничной линии. Прямо напротив куста, под которым лежу я, мой помощник, солдат-первогодок и Джек, на той стороне узкой вспаханной полосы — чужая сопредельная земля. Оттуда мы ждем появления нарушителя. Самое удобное место для перехода границы. Лощина с ручьем. Кустарник. Камни. Сусликовые курганчики. Заросли бурьяна. Ждем час, два, три. Молчим. Не шелохнемся. Не курим, конечно, хотя и хочется — уши даже опухли. Смотрим и смотрим на запад. До того взгляд напряжен, а слух обострен, что в глазах двоится и чьи-то шаги слышатся, шорох какой-то, перешептывание. Один раз примстилось даже клацанье затвора. Пора перевести дыхание. Я нажимаю на плечо товарища, отдаю тихо команду:

— Перекур!

Опрокидываемся на спину, лицом к небу. Автоматы кладем на грудь. Джек несет службу, слушает, вглядывается в темень, а мы преспокойно отдыхаем. Хорошо! Славно. От головы отливает кровь. Руки и ноги стали легкими. Свободнее, радостнее бьется сердце. Не шумит в башке.

Тот, кто не служил на границе, не лежал вот так в ночном наряде, в своем первом наряде, сливаясь с землей, с травой, с ночью, тот и представить себе не может, как утомительна эта тихая работа. Тяжести таскать легче, честное слово. Весь напряжен как струна: зрением, слухом, обонянием, ожиданием. Каждое мгновение ждешь появления врага. Все время сжимаешь автомат. Все время готов стрелять и преследовать. Лежишь и бежишь. Заглядываешь вперед, что может произойти: какую позицию ты займешь, а какую враг, что он сделает и чем ты ему ответишь. В общем, переживаний хватало. Иной раз сердце так колотилось, что на той стороне, за границей, казалось, было слышно.

Первая моя ночь на границе, самая длинная, самая трудная. Вторая будет не такой трудной и длинной. Сотая покажется легкой. Тысячная пролетит незаметно.

Ничего не произошло в первую ночь. Не было даже ложной тревоги. Но почему же она так памятна мне, так запала в душу? И поныне слышу тревожный, глухой гул ветра. И поныне шумит своими влажными листьями ракитовый куст. И поныне чувствую теплоту плеча напарника. И поныне слышу его шепот:

— Ползет, кажется. Смотри, смотри!..

Первая любовь, первая работа, первая тревога, первое самостоятельное дело никогда не забываются.

Первые нарушители

Ночью, часа в три или четыре, я уже успел выспаться, меня разбудил Николаев.

— Подъем, Смолин! Тревога!

Я вскочил. Пока одевался и обувался, Николаев рассказал, что случилось. Пограничный наряд в составе трех человек, из резервной заставы майора Копытова, кем-то был обстрелян на проселочной дороге. Двое солдат ранено. Неизвестные скрылись в лесу, направились в тыл. Все произошло час тому назад. Диверсанты успели, очевидно, далеко убежать.

— Ставь Джека на след и преследуй.

Засовываю в карманы пистолет, легкие гранаты, пристегиваю к ремню подсумок с боеприпасами. Хватаю автомат и бегу в конюшню к Джеку. Собака уже на ногах, предельно возбуждена: нетерпеливо скулит, натягивает поводок, рвется в бой. Еще одна новость и загадка! Никогда раньше во время учебных тревог он так себя не вел. Как Джек узнал о настоящей тревоге? Предчувствие? Услышал топот солдатских ног в казарме, повелительные голоса командиров, бряцанье оружия? Условный рефлекс воскресил в его памяти прежние тревоги на той заставе, где он служил до войны? Не знаю, в чем дело, но радуюсь.

Группу преследования возглавлял капитан Приходько. В помощники мне был выделен ефрейтор Нестеров, высокий, сильный и выносливый, как сразу я определил, парень. Прибежали мы на то место, где было совершено нападение. Зажгли два керосиновых факела. На пыльной проселочной дороге хорошо были видны отпечатки, оставленные телами раненых. И следы крови еще хорошо сохранились. Уцелевший солдат из наряда рассказал мне и капитану Приходько, откуда и как стреляли диверсанты, куда ушли.

Я пустил Джека на правую обочину, в сторону леса. Покрутившись немного метрах в ста от дороги, на опушке леса, он встал на след и помчался. Я приказал ефрейтору Нестерову не отставать и побежал за собакой. Видели вы, как лошадь тащит за собой по снежной целине на веревке лыжника? Вот так и Джек мчал меня на длинном поводке. Да не по снегу, а по траве, по земле, через рытвины и дождевые лужи. Лошадь, а не собака. Еле успевал за ней. Вот когда я по-настоящему узнал, какой силой наделен мой Джек. Не смог я его сразу удержать, когда захотел это сделать. Вот тебе и старик. Зря беспокоился Николаев. Седеющий Джек моложе всякого трехлетка. Он еще повоюет.

Ветер свистит в ушах. Ветви хлещут по лицу — еле увертываюсь, чтобы спасти глаза. Деревья сливаются в сплошной частокол, будто мчусь мимо них на автомобиле. Нестерова не вижу. Слышу только за спиной его топот и шумное дыхание. Молодчина. Не отстает. Редко кому это удается. Видно, натренированный бегун. Знал майор, кого дать мне в помощники.

Самого Приходько и его группы преследования не слышно. Давно отстали. Ничего, по выстрелам и крикам обнаружат нас. По сигнальной ракете. Подоспеют на помощь, когда дело дойдет до развязки. Ничуть я не беспокоился, что вырвался с Нестеровым вперед.

Лесная просека вывела нас в топкую низину, к широкому ручью. У самой воды Джек впервые остановился. Туда-сюда тычет носом, жалобно скулит. Потерял след. Я достал коробок спичек и осветил берег. На пепельно-черной, податливой, как резина, земле ясно отпечатались подошвы пяти пар сапог большого размера. Ого! Пятеро! И все навьючены автоматами, гранатами, боеприпасами и, может быть, пулеметами. Люди, идущие налегке, не оставляют таких глубоких, как калоши, вмятин с особенным нажимом на каблук.

На той стороне ручья, напротив меня, следов не было. Известная уловка. Диверсанты прошли какое-то расстояние по воде, смывающей следы. Куда они направились? Вверх или вниз по течению. Скорее всего вверх — там место глуше. Почему я так решил? Не знаю. Чутье, наверное, подсказало. И я не ошибся. Диверсанты прошлепали по воде до узкой горловины оврага и вышли на берег в затылок друг другу. Следы еще мокрые. Были они тут час тому назад или полтора. Всего-навсего. Значит, они где-то близко. Еще километров семь-восемь погони — и все.

Остановка у ручья позволила группе преследования догнать нас. Капитан Приходько прерывисто дышал. Его широкое, с заметными морщинами лицо сплошь обсыпано крупными каплями. Из-под фуражки выбивался темный мокрый чуб.

Тяжело было ему проделать такой ночной кросс по пересеченной местности. Человеку под сорок. Ранен на войне, нога повреждена, сердце пошаливает.

— Ну, как, Смолин, дела? — чуть отдышавшись, спрашивает Приходько. В темноте он не видел отпечатков.

— Все в порядке, товарищ майор. Стоим на следу. Их пятеро. Сильно вооружены.

Бывалый пограничник не стал допытываться, как я узнал, что диверсантов пятеро и что они вооружены. Все понял. И сказал:

— Не зарывайся, Смолин. Действуй с оглядкой на нас. Твое дело проработать след до конца. Лишь в самом крайнем случае вступай в бой.

— Я вас понял, товарищ капитан. Разрешите продолжать преследование?

— Давай, браток, давай! Да, пожалуйста, береги себя.

Так странно, так по-штатски прозвучало это слово «пожалуйста».

Приходько обнял меня и подтолкнул вперед, в предрассветную темноту. Джек потащил нас с Нестеровым в глубь оврага, заросшего кустарником. Холодная роса сыпалась с ветвей. Метров через двести мы стали мокрыми с головы до ног, отяжелели. Трудно было идти еще и оттого, что ложе оврага поднималось в гору. Сквозь поредевшие ветви уже проглядывало сильно побледневшее небо. На нем было мало звезд. И оно было красноватое по самому краю, там, где всходит месяц.

Мы выскочили из темного оврага на простор. И без огня теперь видно, куда мы попали. Безлесая равнина. Через пшеничное поле пробита дорога. Джек сразу бросился влево. Но, пробежав немного, остановился, закружился на месте. Сделал три или четыре петли и потащил нас назад, откуда мы выбрались. Ясно! Нарушители здесь какое-то время отдыхали или стояли и решали, куда пойти. Потом туда и сюда метнулись. И, может быть, спорили: одни тянули направо, другие — налево. Если это так, значит, у них раздор. Они не признают командира; неуверенны в себе. Так я подумал, изучая истоптанные следы на дороге.

Нельзя преследовать врага бездумно, на авось, надеясь только на собачку и свои крепкие ноги и здоровое сердце. Мчись во весь дух, не давай нарушителю оторваться от тебя на далекое расстояние, все время наступай ему на пятки. Но одновременно успевай размышлять, что да как и почему. Летчик-истребитель все успевает делать за считанные секунды: и за приборами следить, и за небом, и за землей, и маневр рассчитывает. Работа пограничника тоже больше умственная, чем физическая. Следопыт, если он даже хорошо, как олень, бегает, метко стреляет, собаку куда надо нацеливает, по следу здорово ходит, но плохо и не вовремя размышляет, после драки кулаками машет, — такой следопыт наломает дров, подведет границу…

Но все это, что я теперь говорю, пришло ко мне не сразу, не в ту ночь, а гораздо позже. Тогда же, над оврагом, я только-только начинал по-настоящему вникать в пограничную службу.

Побежали мы с Нестеровым дальше. Минут десять мчались по удобному месту — по дороге. Потом Джек круто свернул вправо и привел нас в заросший бурьяном, местами обсыпавшийся, с обвалившимися краями танковый ров. Вырыли его лет пять назад, в первые дни войны. Сохранился целехоньким, не поврежден нигде ни единой гусеницей. Километра три тянулся он с юга на север, рассекая пшеничное поле. Когда мы выбрались из него, месяц поднялся высоко. Пробежали мы, судя по времени, километров пятнадцать. Это по прямой. Если же учесть все зигзаги и петли, то больше двадцати наберется. Хороший рывок сделали диверсанты от места своей засады. Небось уверены, что надежно оторвались, запутали следы. Может быть, и вовсе не думают, что их преследуют. Предполагают, что свидетелей преступления не осталось. Только утром, по их расчетам, пограничники должны обнаружить убитых.

Следопыт должен думать и за противника. Стараться угадывать его замыслы, планы, ходы, И не надо бояться ошибки. Во всяком деле бывают промахи. Но меньше сшибается тот, кто умеет фантазировать. Так все оно и есть. Поверьте моему пограничному опыту.

Джек тащит нас от танкового рва в небольшой лесок. Прочесали его насквозь. Выбегаем на опушку и видим большое село. Это Гича. Далеко от границы, Бывал я здесь раза три. Знаю все его ходы и выходы. Нарушители в этом селе затаились. Непременно здесь. Не осмелились идти дальше. Им нужна ночь, безлюдные глухие овраги, сырые и темные леса. Они боятся солнца, людей. Но кто-то их все-таки приютил. Скрытые бандеровцы? Старые дружки?

Врываемся в село не по главной улице, а задами, огородами. Такова воля Джека. Он бежит там, где прошли нарушители. Трудно было ему работать в лесу и овраге, где деревья, травы и цветы, кустарники источают массу эфирных запахов и заглушают знакомый след людей. Еще труднее ориентироваться в населенном пункте, где тьма-тьмущая посторонних запахов. Куры, голуби, гуси, свиньи, овцы, лошади, коровы, их сильные запахи сбивают Джека со следа, преграждают дорогу к цели. Я это знаю и то и дело натягиваю поводок, чтобы собака не спешила, не нервничала. Подбадриваю ее словами: «хорошо, хорошо».

Пробился Джек через все преграды. Обоняние у него молодое, сильное, безотказное. И мысленно я подбадриваю своего друга: давай, Джек, давай, милый, ищи! Отличись, Оправдай надежды.

Подходим к дому. Крыша под белым железом. Стены кирпичные. Ставни крепкие, с запорами, разрисованные. На крылечке рычит здоровенный лохматый пес. Ну, все, подумал я, пропала наша операция. Дальше дорога Джеку заказана. Забудет про свою работу, сцепится с дворовым псом, утеряет запах нарушителей.

Плохо я еще знал его. Недооценил. Промчался он мимо крыльца. Полное равнодушие к бедному родственнику.

Выбежал на средину двора. Постоял там, повертел туда-сюда носом, разобрался, что к чему, и бросился к закрытым воротам. Так был возбужден, так нетерпелив, что даже взвился на задние ноги, а передними царапал доски, подавал знак: там, мол, на другой стороне ворот наши с тобой враги. Я ударом ноги распахнул ворота, выскочил вслед за Джеком. Но он не побежал на улицу. Остановился, сделал широкую петлю и устремился обратно во двор. Но уже другим путем. Перемахнул через невысокую каменную ограду и, не отрывая головы от земли, фыркая, словно прочищая ноздри, понесся к клуне — к большому и высокому сараю, где молотят в плохую погоду и хранят солому и сено. Дверь в сарай чуть приоткрыта. Джек лезет в узкую щель. Прет напролом, бока обдирает. Но я не пускаю его далеко внутрь. Так, на всякий случай. Тащу изо всей силы назад и думаю: неужели здесь затаились нарушители? Неужели задержим? С такими мыслями и раскрыл обе половины двери. О собаке успел позаботиться, а про себя, про то, что нас с Нестеровым могут продырявить, забыл. Забыл и про свой автомат. Он висит на шее. У меня в руке обыкновенный офицерский пистолет. Разве с ним одолеешь вооруженных до зубов диверсантов? Никогда больше не повторял я этой ошибки.

Входим в полутемный сарай, набитый сеном, и видим соломорезку, а на ней — большую поливанную чашку и пять деревянных ложек. Ясная картина! Только что отобедали дорогие гости и теперь, наверное, отдыхают. Где же они устроились?

Я бросаю беглый взгляд направо и налево, на вороха соломы. И тут же слышу щелк запала гранаты и душераздирающий вопль Нестерова:

— Са-а-а-а-а-шка!

Не столько предостерегающий крик моего напарника, сколько характерный звук взведенной гранаты подействовал на меня. Всякий солдат, провоевавший на фронте, хорошо знает, что ему полагается делать вот в такие критические секунды. Если хочешь остаться живым, не зевай: изворачивайся ужом, подпрыгивай как горный козел и лети как пуля. Я выскочил из сарая вместе с Джеком, упал на землю вниз лицом. Все было сделано вовремя. В то же мгновение там, где мы были несколько секунд назад, взорвалась граната. Мимо! Живы! Невредимы!

Как раз к этому времени, к началу боя подоспела вся наша группа преследования. Мы окружили сарай.

— Выходи по одному! — приказал капитан Приходько.

Не выходят ни по одному, ни гуртом. Молчат. Капитан повторяет приказ:

— Выходи! Если через две минуты не сложите оружие…

Нарушители не ждут, пока истекут две ультимативные минуты. Открывают стрельбу. И автоматы и ручной пулемет бьют туда, откуда отдавал свой приказ Приходько. Мы ответили. Трассирующие пули подожгли клуню. Огонь и густой белый дым наполнили двор. Стало нестерпимо жарко. Мы с Джеком отползли подальше, на огород. Огонь набирал силу. В сарае начали рваться боеприпасы. Запахло паленым.

— Прекратить стрельбу! — голосом, который можно было услышать и под землей, приказал капитан Приходько. И, немного помолчав, добавил, уже не для нас, а для нарушителей: — Выходите во двор, если не хотите сгореть живьем.

Молчат. Не желают сдаваться. Или уже задохлись в дыму?

Я лежал с Джеком в зеленой густой кукурузе, смотрел на сарай. И опять оплошал. Я был уверен, что все уже кончено, и автомат отложил в сторону. Было такое некрасивое дело, было, каюсь. Не сразу я стал таким Смолиным, какого в кинокартине «Над Тиссой» и по телевизору показывают. Не один год прошел, прежде чем пограничного ума-разума набрался. Пожалуйста, не вычеркивайте из моего рассказа это место, когда будете писать книгу. Обещаете? Вот спасибо. Ну! Лежали мы в кукурузе, смотрели на огонь. Джек сделал стойку, насторожился, подал мне знак. Прямо из пожарного пекла, весь в дыму, выползает лохматый и бородатый мужик. Да не кое-как. Ловко, быстро, по-змеиному. Я поднял пистолет, прицелился и выстрелил. Попал. Дернулся нарушитель. Ранен, но не смертельно: послал он мне встречные пули из маузера. Одну, другую, третью. А я ему не отвечаю: перекосило патрон в стволе. Ругаюсь, силюсь ввести оружие в строй, а про то, что автомат рядом со мной лежит, забыл. Виноват, конечно, но достоин и сочувствия. Первый бой принял на границе, с первым нарушителем столкнулся. Через такое проходят все, почти все новички.

Эта моя схватка в деревне Гича была бы первой и последней, если бы не напарник Нестеров. Он доконал автоматной очередью маузериста. Подошли мы к нему, повернули, постояли над ним. Голова косматая, морда опухшая, заросшая до ушей жестким волосом. Не хватает двух передних зубов. На плечах драная, прожженная в нескольких местах телогрейка. На ногах хромовые, с твердыми лакированными голенищами офицерские сапоги немецкого пошива. На левой руке на указательном пальце толстое золотое кольцо.

Клуня сгорела дотла. Мы нашли в золе останки еще четверых. И обгоревшие до ржавчины железные части автоматов и ручного пулемета. Ни фамилии, ни имени, ни места рождения, откуда и куда шли — ничего этого не установили. Безымянные. Без роду и племени.

Да, я забыл сказать, как вел себя Джек в разгар этой операции. Как только взорвалась вражеская граната, он весь ощетинился и стал злобно лаять на сарай. Мы стреляли, а он лаял. Бушует огонь, трещат, падают деревянные балки, а он все лает. До хрипоты налаялся. Присмирел, подобрел, когда обнюхал обугленное железо и кости. Очень был доволен. Всю обратную дорогу искал моего взгляда, прижимался к моей ноге, руку лизал. И я готов был лизать ему лапу. Честное слово. Любил я его и раньше, но в ту боевую ночь я прикипел к нему сердцем. Убедился, что он не подведет ни меня, ни границу. Товарищ! Помощник! Друг! Телохранитель! Сторож! Мои глаза и уши. Мои руки и ноги. Что? Следопыт очеловечивает животное? Да разве Джек животное? Замечательное существо. Только говорить не умел, а все остальное делал как бог.

После случая в деревне Гича Джека стали приглашать на все заставы нашего отряда. Где прорыв — нас туда бросают. И покатилось, завертелось наше с Джеком колесо от Рава-Русской до самых Карпат и Закарпатья. Вдоль всей западной границы. Везде нас знали. Особенно гордился своим крестником начальник службы собак отряда товарищ Николаев. Очень и очень радовался, что «старик» оправдал его надежды. Много мы с Джеком обезвредили нарушителей, но никогда не забывали первых. Хороший был у нас почин.

Здесь я вторгаюсь в рассказ Смолина.

— И все пятеро были записаны на ваш счет?

— Ну! Так почему-то решил начальник отряда. Неправильно. Мы воевали всей заставой. Общие они, нарушители.

— Очень правильно сделал ваш начальник, дорогой Саша. Кто встал на след и распутал его? Кто пробивался к логову диверсантов? Кто указал заставе цель?

Смолин смотрит на меня своими серыми ясными глазами, тихо и лукаво улыбается. Чувствую, он не соглашается со мной, но не возражает ни единым словом. Далеко он отсюда, от наших дней. Вспоминает молодость — и счастлив. Молчит — и наслаждается мыслями.

Я люблю людей, которые умеют силой своего сердца и ума перерабатывать любые самые тяжелые жизненные впечатления в цветы и мед жизни. Смолин принадлежит к этой редчайшей категории. Все, что ни делал он в своей солдатской жизни, он теперь воспринимает как свое славное прошлое.

И правильно. Жизнь есть подвиг.

Вот и дождались мы, брат, с тобой долгожданной победы. Дожили! Дошли! Долетели! Оглянись назад, где мы были. На ледяных перевалах Главного Кавказе кого хребта. В калмыцких степях. На Тереке. На Волге. Под Москвой. Под Ленинградом. Под Мурманском. И куда попали сегодня, в День Победы! В Берлин! В Будапешт. В Белград. В Бухарест. В Вену. В Прагу. В Варшаву. На берега Одера, Дуная, Влтавы. К теплому, Адриатическому морю пробились.

Стихами, брат, надо было бы писать это письмо, а не обыкновенными словами.

Поздравляю тебя, Витя, с великим днем. Представляю, как ликуешь сегодня ты и весь твой завод, снабжавший фронт своими машинами. Празднуем и мы, пограничники. Но на свой лад, конечно. Я, например, всю ночь с 8 до 9 провел на границе. Дождь и ветер исхлестали до костей. Еще и теперь, хотя на заставе тепло, дрожу, как цуцик.

Надо было бы поспать после тяжелого наряда, полагается, но сна нет ни в одном глазу. Как можно дрыхнуть в такой день?! Слушаю радио. Болтаю с хлопцами. Вспоминаю войну: где был, что делал, как громил фрицев и как они меня били. Да, всякое бывало.

Не думал я, брат, и не гадал, что в последний день войны окажусь не там, где все фронтовики, — в логове фашизма. Мечтал, надеялся, был уверен, что вместе со всеми товарищами буду штурмовать Берлин, ставить на колени треклятую фашистскую столицу.

Без меня водрузили наше знамя над рейхстагом. Без меня разгромили гитлеровские полчища. Обидно все-таки. Жалко. Не успел как следует насладиться наступлением, не отвел душу. Ты не воевал, Витя, ты не поймешь меня.

Отступающий солдат — это еще не солдат. Наступающий солдат — это половина солдата. Полным солдатом становится тот, кто сумел отделаться легкими ранами в отступлении и умудрился уцелеть в наступлении. Так говорил мой первый фронтовой командир. Теперь понял?

Вот такие, Витя, пироги.

«Красавица»

— Ну! Что вам еще хочется услышать? Про все наши дела с Джеком нельзя подряд рассказывать — бумаги у вас мало. Да и для Аргона у вас не хватит времени и энергии. Кто такой Аргон? Мой друг. О нем речь впереди. Ну, решайте.

— Давайте отберем главные, так сказать, ваши подвиги с Джеком. Какие операции вы считаете самыми трудными?

— Все трудные. Не было у нас с Джеком ни одной легкой ночи, ни одного свободного дня. В тяжелое время мы с ним жили и воевали. Восстанавливали границу на разоренном и выжженном месте. Под постоянным огнем врага. С фронта и с тыла.

Да, трудное и сложное было то время. Бандеровцами, бульбовцами, ауновцами кишели пограничные горы и леса. Агентуру засылали на нашу территорию недобитые гитлеровцы, окопавшиеся под крылышком своих новоявленных заокеанских друзей. И сами «друзья» перебрасывали к нам пеших, механизированных и летающих лазутчиков. Всякая тварь лезла через наш рубеж, пакостила, как могла. Разрушали мосты, сжигали сельсоветы, правления колхозов, убивали активистов, терроризировали крестьян. В Москве, на Урале, в Сибири, на Украине и во всей стране тишина, мир, а пограничники все еще воевали. Великую победу народа в Отечественной войне отстаивали, закрепляли ее в боях местного значения. Не публиковались о них сводки Совинформбюро. Газеты ничего не писали о солдатских подвигах. Малая была война. Пограничная. Но кровь лилась немалая. Пота солдатского тоже было пролито много. Сапоги Смолина были почти всегда мокрыми, разношенными, каши просили. И обмотки мокрые, и штаны затрепанные. Отчего им быть сухими, когда люди сутками и неделями напролет не вылезали из прикарпатских болот и дебрей лесных? Разъезды, бесконечные разъезды.

Форсированные марши. Беготня. Тревога за тревогой. Галоп аллюром три креста. Автоматная стрельба. Взрывы гранат. Пожары. Смолин с Джеком за послевоенные годы поднимались по тревоге сотни раз, протопали по границе и ее тылам несколько тысяч километров. Отдыхали там, где позволяла обстановка, В сараях. В лесу. У костра, На сеновале. На деревянных нарах. Мылись кое-как, в железной бочке, в прудах и речках, под дождем, Бань тогда еще не было даже на заставах. Все брали с боем. Корм чаще всего был подножный — никакая база снабжения, если у нее и были продукты, не поспевала гоняться за летучими отрядами пограничников.

Не было у них ни теперешнего пограничного высокогорного пайка, ни трех-четырех пар обуви — парадных и рабочих сапог, резиновых скороходов и валенок. Не было непромокаемых плащей, полушубков, особо теплого белья. Не было вертолетов. Не было «газиков» с двумя ведущими осями. Не было вездеходов для переброски людей по бездорожью. Не было теперешних приборов для ночного видения. Не было вдоволь раций, не было локаторов. Не было тракторов для вспашки контрольно-следовой полосы. Не было на границе инженерных сооружений. Не было хитроумной, как в наши дни, электросигнальной системы. У пограничного наряда не было даже электрических фонарей. Жгли лучину и самодельный факел. Да, было время. Сплошь боевое, тревожное, радостное, гордое. Не желал Смолин другой молодости. Все лучшее, что испытал он в жизни, — там было, на послевоенной границе.