Наполеоновские войны

Как–то получалось, что немецкая теория с российской действительностью оказывались вещами несовместимыми, поэтому при наложении друг на друга кто–то из них должен был неизбежно погибнуть. Как правило, полное поражение терпела теория, выраженная горе–немцами, то ли потому, что она являлась слишком мудреной и русские никак не желали ее осваивать, то ли ее научные основы были ложными. Одно верно, действительность всегда была богаче теории, а также то, что практики и теоретики всегда взаимно не любили друг друга. Отсюда и Александр I, находясь в поисках идеальных кандидатур, в силу своих личных пристрастий не мог найти военных талантов в своем отечестве. Можно сказать, что он был вынужден всегда раздваиваться и выбирать между теорией и практикой, причем часто за теорию принимая парадную военную показуху и шаблонность строевых построений, которые он так любил всю сознательную жизнь. Оговоримся, что для него круг людей для выбора был ограничен наличием императорского статуса. Чаще всего он производил в генеральские чины за беспорочную службу людей, которых, как правило, знал лично, это были выходцы из гвардии (кузница генеральских кадров), но все равно самыми яркими представителями военной сферы России оказывались герои, выдвинутые военной жизнью из армейской среды. Быть может, император не там искал и проморгал русского Наполеона? Может быть. Утверждать или опровергать это мы не сможем.

Л. Л. Беннингсен. Гравюра XIX в.

Россия – опасения верхов

У современного историка невольно должны возникнуть вопросы: почему после полного разгрома Пруссии Россия должна была воевать снова против французов и даже не на своей территории, почему должна была помогать потерпевшему моральное и материальное поражение союзнику, почему русская армия должна была драться за прусские интересы? И дело тут не только в союзнических, или нравственных обязательствах, или дружеских чувствах Александра I к этому государству–неудачнику. Имелась и прагматическая заинтересованность России. Вот как, например, это обстоятельство объяснял сам российский император в беседе с прусским посланником А. Ф. Ф. Гольцем: «Пруссию необходимо было поднять и привязать к себе, иначе она непременно становилась в руках Наполеона орудием против России относительно самых важных русских интересов, относительно восточного и польского вопросов»[74].

Если же вернуться к реально происходившим событиям в 1806 г., то надо сказать, что ситуация для России складывалась очень не простая. Сразу же после сокрушительного поражения пруссаков трое «молодых друзей» императора (А. Чарторыйский, Н. Новосильцев, П. Строганов – их называли «неразлучными»), обеспокоенные возможным крайне неблагоприятным вариантом развития событий (опасались восстановления Польского королевства под скипетром Наполеона или его брата, а также и иноземного вторжения), 11 ноября 1806 г. подали императору общую записку. В ней они предлагали «великие и сильные меры, мудро продуманные и с возможною скоростию в исполнение проводимые»[75]. Какие там завоевательные планы! О них даже речи не шло. Записка начиналась словами: «Россия в опасности, в опасности великой, необыкновенной». Налицо возникла прямая угроза потери собственных территорий. Мало того, правительственные круги явно не были уверены в том, что русские войска смогут остановить победную поступь наполеоновских войск – в 1805 и 1806 гг. армии антифранцузских коалиций терпели от французской армии просто катастрофические и невиданные поражения. Власть боялась, что кошмар Ульма, Аустерлица, Йены и Ауэрштедта повторится в очередной раз. Это подтверждал в своих письмах из Петербурга сардинский посланник Ж. де Местр, передавая настроения, царившие в правящих кругах в 1806 г.: «В надежном месте мне было сказано, что военная слава России теперь в прошлом и она накануне потери нескольких провинций»[76].

Ж. Ланн. Портрет XIX в.

Именно этим можно объяснить появление манифеста 30 ноября 1806 г. «О составлении и образовании поместных временных ополчений или милиции», численность которых должна была составить 612 тыс. человек.[77]. Цель создания ополчения определялась предшествующим опытом Австрии и Пруссии: «…жребий их решился потерею нескольких сражений, после которых неприятель, не встречая преграды и не опасаясь сопротивления от безоружных жителей, с стремительностью ворвался в пределы их и, грабительствами и наглыми насильствами распростроняя опустошения и ужас, истребил рассеянные корпуса войск и ниспроверг целую монархию». Поэтому, если «ворвется неприятель где–либо в пределы империи, принуждают нас прибегнуть к сильным способам для отвращения оной, составив повсеместные временные ополчения или милиции; готовые повсюду и мгновенно на подкрепление армий регулярных и могущие представить неприятелю на каждом шагу непреоборимые силы в верных сынах отечества, соединенных на оборону драгоценнейших своих выгод»[78]. Не менее пародоксальным являлся и текст Указа от 13 декабря 1806 г. «О обязанности духовенства при составлении Земского войска или милиции, и о чтении по церквям сочиненного Синодом по сему случаю объявления»[79]. Верующих призывали содействовать ополчению, а во всех церквях Наполеон провозглашался антихристом, лжемессией, вероотступником («проповедовал алкоран Магометов»), гонителем веры и «тварью… достойной презрения», который «в исступлении злобы своей угрожает свыше покровительствуемой России вторжением в ее пределы». В целом в своем рвении церковные толкователи не пожалели красок для негативной политической сакрализации образа врага, ему приписывались страшные преступления и небывалые кощунства, которые должны были воспламенить религиозные чувства низших сословий. Хотя в данном случае, надо сказать, власти чрезмерно перестарались «в усилиях великих и твердых» – сбор ополчения оказался мероприятием излишним и почти бесполезным[80]. Но сам по себе «государственный» испуг был закономерен. Два таких предшествующих печальных сценария (австрийский и прусский) не устраивали Россию. Вполне очевидно, что в 1805 – 1807 гг. русские войска в Австрии и Пруссии защищали подступы к собственной территории и их действия в целом носили даже по тактической направленности (чаще всего им приходилось отступать) оборонительный характер. В данном случае Россия преследовала определенные цели (спасения «обломков» прежней Европы) и стремилась не допустить распространения пожара войны к своим границам.

Начало континентальной блокады

В конце 1806 г., после разгрома Пруссии, произошло несколько важных событий, имевших важное значение для европейской политики. 21 ноября, находясь в Берлине, Наполеон подписал свой знаменитый декрет о континентальной блокаде Великобритании. Какая–либо торговля и все сношения с британскими островами были запрещены, чтобы строго наказать «нацию лавочников». Французский император полагал, что именно интриги коварного Альбиона провоцируют европейские государства (в данном случае Россию и Пруссию) на военные действия против него. Поскольку островное государство оставалось прикрыто морем и недоступным после разгрома франко–испанского флота для наказания силами его победоносной армии, французский император решил задушить Англию, тогда считавшуюся мастерской мира, в экономических объятиях, перекрыв поставки продукции промышленности на европейский континент и тем самым лишив ее европейского рынка сбыта. Необходимо отметить влияние Берлинского декрета на всю последующую историю Европы. Один хищник (Англия) организовал морскую блокаду континента, чтобы воспрепятствовать любой торговле ее врагов, а другой (Франция) в свою очередь предпринял вооруженный захват континента, отвечая на морскую блокаду сухопутной.

Но для решения этой французской стратегической программы необходимо было заставить придерживаться этой экономической политики все государства Европы, а сделать это Наполеону можно было только силой оружия или угрозой его применения, то есть пойти войной еще дальше, чем он зашел. Таким образом, началась и экономическая война «суши» и моря» (ставилась задача – завоевать море через сушу), но изначально победить в этой борьбе шансов у французского императора не было. Можно долго спорить, что важнее как определяющий фактор – экономика или политика, но большое количество исследователей этой эпохи полагали, что Наполеон допустил глобальную ошибку, заставляя Европу придерживаться установленных им правил континентальной блокады, и в результате именно этот курс привел его к потере власти. Наполеон считал, что он нащупал ахиллесову пяту Великобритании, но, возможно, наоборот, именно проведение долговременной континентальной блокады и стало одной из основных причин его падения. В 1806 г. почти вся Европа уже была под его контролем, под влиянием и диктатом Наполеона не находились лишь несколько государств – Португалия, Швеция, Пруссия и, главное, Россия, один из основных торговых партнеров Англии. Поэтому приоритетной задачей для Наполеона являлось любым способом приручить «русского медведя», сделать его послушным и встроить российскую политику в фарватер своего антианглийского политического курса. Собственно, это стало основной стратегической задачей французского императора с 1806 г.

Для решения этой проблемы Наполеон, с целью дополнительного давления на Россию, попробовал собрать антирусский блок восточных государств – российских соседей. Дело в том, что с 1804 г. русские воевали с Персией на Кавказе, а в конце 1806 г. при активной помощи французских дипломатов была спровоцирована война с Оттоманской Портой. Под впечатлением событий Аустерлица и Йены турецкий султан Селим сразу превратился в друга Франции, а Наполеон стал предлагать ему наступательный военный союз. Натравливая и сталкивая турок с русскими, французский император добился своих целей – Россия дробила свои силы, а восточный вопрос создавал у нее дополнительные проблемы с Австрией, которая не могла равнодушно смотреть на русское присутствие (и особенно на их успехи) у своих границ, что отвлекало австрийское внимание от европейских дел. Если Персия оттягивала на себя небольшое количество русских войск, то для войны против Турции от России потребовалось значительное напряжение сил. Затянувшаяся война на целых шесть лет доставляла головную боль российским правящим кругам. Другое дело, что, несмотря на усилие французских дипломатов, скоординировать действия этих двух государств не удавалось, поскольку по отношению друг к другу они выступали конкурентами и на прямой союз между собой идти не желали.

Польский вопрос

В конце 1806 г. взоры Александра I и Наполеона вновь обратились к Австрии. От позиции этого государства зависело очень многое. Ее территория соседствовала с будущим театром военных действий, поэтому каждая из сторон (особенно французы) опасалась, что австрийцы могут нанести внезапный удар по их флангу. Кроме того, на повестке дня оказался актуальным польский вопрос, поскольку значительная часть польских земель входила в состав Прусского королевства, а именно там должны разворачиваться военные действия. Для Наполеона важно было получить гарантии нейтралитета Австрии, а для русских добиться ее участия в войне на стороне четвертой коалиции. Александр I в ноябре 1806 г. предложил Францу I разработать совместный план действий против Наполеона. Для ведения переговоров в Вену был направлен полковник К. О. Поццо ди Борго. Поскольку Галиция, преимущественно населенная поляками, составляла часть австрийской империи, Поццо ди Борго должен был подчеркивать австрийцам непреложную истину, что «Бонапарт намерен вырвать Польшу из–под власти ныне владеющих ею государей и создать из нее в какой бы то ни было форме державу, зависимую от него и постоянно и неизменно враждующую с Россией и Австриею». При этом русская дипломатия отнюдь не испытывала уверенности в том, что «удрученная Пруссия» в ближайшее время не заключит сепаратный мир с французами (для такого вывода у русских имелись веские основания), но Россия в этом случае была готова продолжить войну и рассматривать прусскую территорию «как открытую для войск обоих императорских дворов». В то же время в инструкции полковнику говорилось: «Необходимость, интересы и сама природа вещей настоятельно требует объединения усилий российского и венского дворов, и е. и. в–во не считает уместным ставить в зависимость от мелочной политики смелые и благородные чувства, которыми должны вдохновляться оба государя в борьбе за свои права и взаимное спасение»[81].

В свою очередь, французы, предчувствуя, что Польша может стать камнем преткновением в австрийско–французских отношениях и поводом к войне, также предложили австрийцам союз и даже вызывались обменять Галицию на прусскую Силезию, граничившую с Австрией. Вообще Силезия, населенная преимущественно немцами, являлась лакомой приманкой, она была отобрана Фридрихом Великим у австрийского двора еще в правление императрицы Марии–Терезии. Такое возмещение явилось бы не только унижением Пруссии, это был обычный метод наполеоновской дипломатии – предлагать завоеванную ими территорию потенциальному противнику, чтобы он потом не смог найти союзников. Блестяще рассчитанный ход, но Австрия только–только стала отходить от последствий Ульма и Аустерлица, а ее правящие круги очень боялись повторения катастрофы, поэтому, несмотря на соблазны с двух сторон, сочли за благо сохранять нейтралитет, хотя наполеоновская Франция, безусловно, оставалась для них главным противником. Австрийцев, без сомнения, волновал польский вопрос, и когда 15 декабря 1806 г. император Франц отклонил предложение о союзе с Францией, им была сделана оговорка, что его государство сохраняет «полную свободу оставить за собою Галицию или же обменять всю эту провинцию или часть ее на Силезию»[82]. Нетрудно заметить, что Австрия в данном случае во многом фактически копировала и повторяла поведение Пруссии в 1805 г.

П. И. Багратион. Художник Дж. Доу. 1823—1825 гг.

Польский вопрос приобрел остроту не случайно, поскольку последующий русско–французский военный конфликт получил в литературе (особенно западной) название «Польская кампания», хотя далеко не все военные действия в 1807 г. происходили на землях, населенных поляками. Заключительные события этой кампании развертывались в Восточной Пруссии, где основное население составляли немцы. Но появление французов в регионе р. Висла ставило на повестку дня вопрос о восстановлении польской государственности, вопрос, оказавшийся для Наполеона непростым. Поляки в результате трех разделов Польши проживали на территории трех государств: Австрии, России и Пруссии. В составе французской армии еще в 1796 г. были сформированы и успешно действовали во времена первой итальянской кампании Н. Бонапарта польские легионы. Осенью 1806 г. французский император вызвал в Берлин дивизионного генерала Я. Х. Домбровского для формирования польских войск и возбуждения национального духа среди польского населения. Польша же встретила французских солдат как своих освободителей, питая определенные надежды на будущее. Безусловно, Наполеон активно эксплуатировал энтузиазм поляков, но официально никаких конкретных обещаний по восстановлению Польского государства не давал, отделываясь лишь туманными фразами. Поляки желали, чтобы Наполеон провозгласил независимость, а он отговаривался тем, что они сначала должны ее заслужить (естественно, пролитием польской крови за интересы французской империи). Т. Костюшко, проживавший тогда в Париже, получил заманчивое предложение возглавить местную администрацию, но бывший польский вождь потребовал невозможного – дать гарантии возрождения Польши. Пойти на такое французский император не мог по многим причинам. Разыгрывая «польскую карту», он действовал очень осторожно, поскольку не был заинтересован в ухудшении отношений с Австрией, чтобы не подтолкнуть ее к войне и получить удар в спину, а, кроме того, не хотел бесповоротно и окончательно поссориться из–за поляков с Россией, с которой надеялся в ближайшем будущем заключить мир, в чем и заключалась для него стратегическая задача.

Начало Польской войны

Прежде чем давать характеристику участия русских войск в войне 1806 – 1807 гг., укажем, что эта тема, как правило, всегда обходилась стороной русскими историками и лишь в последнее время стала привлекать взоры отечественных исследователей. Можно выделить несколько причин. В первую очередь участниками событий не являлись такие значимые личности, как Александр I и М. И. Кутузов, а русские успехи или неудачи оказались персонифицированы во многом с именем Л. Л. Беннигсена, которого обычно отечественные авторы квалифицировали как наемника и в целом негативно оценивали всю его деятельность. Биографическая литература и значительная по объему дореволюционная полковая историография акцентировали внимание лишь на отдельных событиях и фактах, связанных с биографией героев или полковой тематикой. Да и сама эта война была по разным причинам явно не выигрышной как в дореволюционные, так и в советские времена. Поэтому как всю кампанию, так и отдельные ее сражения часто именуют «неизвестными», что в целом отражает действительное положение в изучении этой проблематики.

22 октября (3 ноября) 1806 г. русские войска пересекли прусскую границу. Они были готовы это сделать значительно раньше, но прусские власти попросили задержать выступление, поскольку ими своевременно не были заготовлены продовольственные запасы. Забегая вперед, скажем, что в 1806 – 1807 гг. продовольственное снабжение армии будет всегда весьма острой проблемой для русской армии, действовавшей на территории Пруссии. В ноябре 1806 г. в район р. Вислы выдвинулось около 70 тыс. русских войск под командованием генерала барона Л. Л. Беннигсена, а на подходе еще находились корпуса генералов графа Ф. Ф. Буксгевдена (55 тыс. человек) и И. Н. Эссена (37 тыс. человек). Но ни один из противников не торопился полностью занять восточно–прусские и польские земли. Французы осторожно продвигались вперед от Одера к Висле, поскольку значительная часть их войск еще оказалась задействованной на западе для того, чтобы покончить с остатками прусской армии, занять там все крепости, наладить снабжение и упрочить свои тылы. А у русских первоначально оказалось слишком мало сил, чтобы контролировать столь большую территорию. Да и как французы, так и русские побаивались обходных маневров и контрударов противника из–за слишком спешного продвижения. Кроме того, у каждой из сторон еще не было конкретных планов ведения войны, скорее, проводилась разведка местности с целью выяснения намерений противника.

Необходимо сказать, что в какой–то степени опыт Аустерлица для русской армии не пропал даром. В самом начале 1806 г. на основе инспекций были созданы соединения постоянного состава – дивизии (первоначально всего тринадцать), куда обязательно входили пехотные, кавалерийские и артиллерийские части, в некоторой степени повторяя организационную структуру французской армии[83]. Собственно, русские войска в Пруссии, уже имевшей дивизионную систему, получили название Заграничной армии, а во главе ее был поставлен генерал–фельдмаршал граф М. Ф. Каменский. Его можно было отнести к плеяде «екатерининских орлов», в когорте которых в свое время он занимал далеко не последнее место, даже являлся конкурентом по славе с самим А. В. Суворовым. Но современники дружно давали ему отнюдь не лестную характеристику как человека взбалмашного, жестокого, мелочного и крутого нрава. Но последний раз войсками на полях сражений он командовал в 1791 г., генерал–фельдмаршальский чин и графский титул получил из рук Павла I не за ратные заслуги, а за то, что подвергся опале в последние годы при Екатерине II. Ему было в 1806 г. 68 лет, а последние десять лет он провел в отставке, поэтому значительно «отстал от службы». По словам Н. К. Шильдера: «Подражая Суворову, граф Каменский стремился быть оригинальным, юродствовал и тем привлекал на себя внимание»[84]. Александр I, видимо, плохо представлял возможности старого военачальника или лукавил, когда писал о нем: «Во всех отношениях он способен к должности, которую я на него возложил: с обширными военными познаниями он соединяет большую опытность, пользуется доверием войска, народа и моим»[85]. На самом деле у российского императора была очень короткая скамейка запасных для замещения вакансий на такие должности – практически выбирать из высшего генералитета было некого. И 8 (20) ноября 1806 г. Каменского назначили под давлением общественного мнения, как «полководца опытного, состарившегося на бранях». Флигель–адъютант императора А. Х. Бенкендорф позднее вспоминал: «Армия была в восторге от этого выбора, не слишком, правда, понимая, чем он был мотивирован. Фельдмаршал был известен лишь жестокостями, которые чинил в Молдавии, Польше и Финляндии, но считался твердым и жестким всегда, и такая репутация, казавшаяся свидетельством строгости и силы характера, заставляла смотреть на него как на единственного человека, способного противостоять Наполеону и обеспечить так необходимую сплоченность армии, состоявшей из генералов, завидующих друг другу, из юных офицеров и почти необстрелянных солдат»[86].

Вызванный из своего орловского имения престарелый и больной старик Каменский через месяц 7 (19) декабря прибыл к армии, и на него сразу обрушился поток рутинных забот, связанных с повседневным управлением, от чего он совершенно отвык и не мог справиться. Да и его методы управления оказались достаточно своеобразны – через головы прямых начальников посылал приказы их подчиненным. Никакого плана военных действий у «спасителя отечества» (а заодно и Пруссии) не было. Указания о передвижениях корпусов оказались настолько противоречивыми, что ставили в тупик русских генералов и даже противника, ожидавшего какого–нибудь мудреного маневра или подвоха. В зависимости от настроения и самочувствия вождя русской армии боевой пыл сменялся унынием и наоборот. Кроме того, он буквально бомбардировал императора просьбами об отставке, уповая на свои многочисленные недуги. Многие историки не могли объяснить действия этого военачальника с точки зрения логики и называли данный период командования «странным», а некоторые из современников прямо объявляли немощного старика–главнокомандующего сумасшедшим. А поскольку «вверху» царил полный хаос, то спасло русских (пока французы ничего не понимали) только то, что в ночь с 13 (25) на 14 (26) декабря, через семь дней нахождения во власти, Каменский отбыл от армии, сдав командование старшему в чине генералу Буксгевдену и предварительно разослав приказы об отступлении к русским границам. Историки еще долго будут строить предположения, чем мотивировал свои непредсказуемые действия Каменский, причем предварительно, перед решением об отъезде, издав приказ о стягивании сил к Пултуску для решающего сражения, а затем разослал всем частям приказы об отступлении к русской границе и даже разрешил, при необходимости, бросить пушки и обозы?!! С таким «странным» главнокомандующим, отдающим столь резкие и взаимоисключающие приказания, Заграничную армию, без сомнения, в будущем ожидал бы новый Аустерлиц, а последствия оказались бы более удручающими.

Сражение при Прейсиш–Эйлау. Гравюра XIX в.

После краткой паузы войска обоих противников вошли в боевое соприкосновение. Еще до прибытия Каменского Беннигсен решил задержать французское продвижение на Висле, расположив свои передовые части на правом берегу. Но удержать наступающие широким фронтом французские корпуса было сложно. 16 (28) ноября кавалерия Мюрата без боя вошла в Варшаву и затем заняла ее пригород Прагу. Потом прусский корпус Лестока оставил Торн. Прибывший к войскам Наполеон задумал совершить Пултуский маневр, смысл которого заключался в быстром наступлении ударной группы корпусов от Торна на правый фланг рассредоточенной русской армии и одновременно с этим южная группа корпусов, действуя от Варшавы, должна была обойти русских и захватить переправу через р. Нарев у Пултуска. Таким образом, русские оказались бы окруженными и припертыми к правому берегу Нарева. Он подготавливал повторение ульмской операции, но уже в 1806 г. Для этой цели (быстрой переброски войск) французы восстановили уничтоженные русскими мосты через Вислу. В первой линии у Наполеона находилось до 80 тыс. человек и примерно столько же находилось на подходе.

Судя по действиям русских генералов, у них не имелось продуманного стратегического плана, поэтому они полностью отдали инициативу в руки Наполеона и занимали оборонительное положение, ожидая подкреплений из России. Беннигсен попробовал договориться с Буксгевденом, чтобы сблизить два корпуса в районе Пултуска, но прибывший Каменский решил заменить сосредоточение армии разбросанными дивизиями по р. Вкре. 11 (23) декабря на этой реке в районе Колозомба и Сохочина войска корпуса маршала Ш. П. Ф. Ожеро атаковали русский авангардный отряд под командованием пока еще никому не известного генерал–майора М. Б .Барклая де Толли. В тот же день отряд генерал–лейтенанта А. И. Остермана–Толстого на юге оборонял занятые позиции у Чарнова (на месте слияния рек Буга и Вкры) против войск маршала Л. Н. Даву, а на севере части маршала Ж. Б. Бесьера с успехом отбили попытку прусского отряда овладеть Бежунью. Авангарды, выдвинутые Каменским вперед, были удалены от главных сил на расстояние от 25 до 40 верст и фактически приняли встречный бой с частями Наполеона. Французы в этих трех местах переправ через р. Вкру (под Колозомбом, Чарновым и Бежунью) везде имели численное преимущество. Они в целом достигли успеха и, переправившись через р. Вкру, получили возможность свободы маневра. Но русские авангардные отряды, отступая и стойко обороняясь, значительно затруднили темп продвижения французских войск, не случайно Остерман–Толстой получил в награду за свои действия орден Св. Георгия 3-го класса, а Барклай приобрел репутацию храброго военачальника.

Кроме того, в Польше французы столкнулись с новыми для себя проблемами – польской грязью и полупроходимыми дорогами в ненастную погоду, а также с нехваткой еды. Все мемуары участников похода Великой армии переполнены жалобами на ненастье, польскую грязь и отвратительные дороги. Недостаток продовольствия в бедной Польше явственно обозначился даже в Варшаве. Французы привыкли в Европе действовать по принципу, что война должна кормить армию. На польских землях этот принцип не работал, во–первых, в силу бедности страны, во–вторых, они не могли себя вести, как в завоеванной стране, поскольку пытались сделать поляков своими политическими союзниками. Вчерашние победители вынуждены были резко замедлить свой триумфальный марш. Наполеоновские корпуса в конце 1806 г. потеряли скорость, то, чем всегда славились. Природные условия почти зимней Польши, с которыми впервые столкнулись французы, привели к медленному передвижению частей и лишили их кавалерию возможности оперативно получать сведения о противнике. 12 (24) декабря непогода (оттепель, нулевая температура, мокрый снег) дала возможность русским авангардам оторваться от противника. А вечером 13 (25) декабря вообще разыгралась буря. Немало сбивало с толку французские штабы и блуждание русских частей из–за противоречивых приказов Каменского.

В этой обстановке Наполеон ошибочно предположил, что главные силы русских сосредоточились у Голымина. Поэтому он приказал корпусу маршала Ж. Ланна захватить переправу у Пултуска, а основные силы двинул на север как для широкого обходного маневра слева русской позиции у Голымина, так и для лобового столкновения. Наполеон готовил ловушку – отбросить русских к р. Нарев, где у единственной переправы у Пултуска их должен был уже ожидать Ланн. Это была скорректированная обстановкой главная идея Наполеона, которую он попытался реализовать. Но на самом деле основные силы Беннигсена 13 (25) декабря уже оказались стянуты к Пултуску. В результате движения основных сил Великой армии на Голымин состоялся бой за этот городок 14 (26) декабря. Здесь утром оказались случайно собравшиеся войска (из–за частой смены приказов Каменского) из двух корпусов под командованием командира 4-й дивизии генерал–лейтенантов князя Д. В. Голицына и командира 7-й дивизии генерал–лейтенанта Д. С. Дохтурова (примерно 10 – 15 тыс. человек). Причем единого командования, как утверждают очевидцы, не было, просто многие части примыкали к позициям русских войск во время боя, а военачальники распоряжались, руководствуясь интуицией. Но в литературе закрепилось мнение, что русскими командовал Голицын (хотя он был младше в чине Дохтурова), поскольку большинство неприкаянных полков присоединились к его дивизии. Голицын же действовал на свой страх и риск, поскольку не имел никаких указаний от высших начальников. Но русские целый день удерживали позиции и отражали атаки превосходящих сил неприятеля (корпусов Ожеро, Даву, Сульта и кавалерии Мюрата – более 30 тыс. человек), а вечером с наступлением темноты организованно отступили через Голымин в направлении Остроленки, а плохая погода помогла им оторваться от противника. Вероятно, русские понесли меньшие потери (менее 800 человек), чем французы (свыше 1200 и до 1500 человек). Это обстоятельство объясняется тем, что у русских было преимущество в артиллерии – французские пушки по пути следования завязли на дорогах. Корпус маршала Н. Ж. Сульта, отправленный Наполеоном для глубокого обходного движения, в прямом и в переносном смысле застрял у Цеханова и преградить путь отхода русских уже никак не смог. В целом действия Голицына вполне заслуженно были оценены командованием орденом Св. Георгия 3-го класса.

Сражение под Пултуском

Но основные события 14 (26) декабря произошли под Пултуском. Корпус маршала Ланна (примерно 15 тыс. человек) в этот день, выполняя приказ Наполеона, несмотря на плохую погоду, форсированным маршем вышел к Пултуску и столкнулся с основными силами Беннигсена (примерно 40 – 45 тыс. человек), уже построенными перед городом в боевой порядок (в две линии и резерв), вытянутый примерно на пять километров. Левый фланг его упирался на р. Нарев и на мост через него, а правый фланг на Мошинский лес. Беннигсен предполагал, что перед ним находились главные силы Великой армии под личным командованием Наполеона. Поэтому он занял выжидательную оборонительную позицию и решил действовать в зависимости от обстоятельств, сразу отказавшись от проявления какой–либо инициативы (фактически выбрал роль пассивного ожидания). Ланн же пребывал в ошибочном заблуждении, что перед ним войска корпуса Бугсгевдена, но он имел приказ взять Пултуск и сходу бросил свои войска в атаку, не задумываясь о численном превосходстве противника. Главный удар он нанес в направлении левого фланга (ближе всего находившегося к переправе – главной цели Ланна), который защищали войска под командованием генерал–майора К. Ф. Багговута. Ланн намеревался прорваться к реке и захватить переправу, чтобы опрокинуть русские позиции и тем самым поставить противника перед угрозой поражения. Поле сражения превратилось в море грязи, солдаты с большим трудом шли в атаку, завязая в вязкой жиже по колено, кроме того, у русских в избытке имелась артиллерия (у французов же считанные орудия небольшого калибра), и они прикрыли фронт обороны плотным огневым заслоном. Тем не менее французские войска, выстроенные в три колонны, смогли отбросить русских и даже войти в город. Но Беннигсен, поняв замысел Ланна, своевременно предпринял фланговую контратаку и отбросил противника на исходные позиции.

На правом фланге войска под командованием генерал–майора М. Б. Барклая де Толли также стойко выдержали несколько атак противника, а затем контратаковали. Наступал явный перелом в пользу русских, а у Ланна почти не оставалось свежих сил, чтобы изменить ход боя. Но после полудня на помощь французам спешно прибыла 3-я дивизия из корпуса Даву под командованием генерала Ж. О. Ф. Дольтана (5 тыс. человек) и, не теряя времени, вступила в бой за Мошинский лес против солдат Барклая. И под давлением противника тот вынужден был отвести войска назад, пока Беннигсен для спасения положения на своем правом фланге не ввел в дело пехотные резервы, а потом и кавалерию, с помощью которых продвижение дивизии Дольтана было остановлено. После этого русские предприняли еще несколько атак, но были отбиты. Только темнота ночи и разыгравшаяся вьюга прекратили сражение. После совещания генералов, собранных Беннигсеном, было решено оставить город, и русские войска через мост ушли на другой берег Нарева и далее продолжили отступление к Остроленке.

Это было обоснованное решение с учетом событий под Голымином, поскольку дорога от этого пункта на Пултуск стала открыта для главных сил Великой армии и защищать город уже не имело смысла. Даже нанести поражение войскам Ланна на следующий день шансов у Беннигсена объективно уже не имелось, а вот разгромить его, останься он в этой позиции, французам было по силам с учетом возможности движения их корпусов от Голымина к Пултуску. Как писал позднее сам Беннигсен в своих записках, что он только вечером 14 (26) декабря узнал об отступлении всех русских корпусов: «Те войска, которые я ожидал, двинулись уже по направлению к нашим границам, чтобы перейти их. Спрашиваю, при подобных обстоятельствах, что же мне оставалось делать? Конечно, не что иное, как самому исполнить те же самые приказания фельдмаршала, потому что иначе чему бы я мог подвергнуться, оставаясь один на позиции в Пултуске»[87].

Как водится, каждая из сторон сразу же уверенно заявила об одержанной победе, затем эти точки зрения перекочевали соответственно в российскую и французскую историографию (своих надо защищать и после произошедших событий). Как всегда, общие потери сторон оцениваются в литературе неадекватно: у русских – 3 – 5 тыс. человек, у французов – 3 – 7 тыс. человек. В данном случае нет резона говорить о чьей–то окончательной победе, так как сражение не стало решающим, а по результатам оказалось ничейным. При этом трудно установить численный или позиционный проигрыш, так как положения сторон практически оказались неизменными. Поэтому следует признать явно преувеличенными оценки французских авторов одержанной Ланном победы при Пултуске (около половины войск Беннигсена простояло в резерве – а если бы их ввели в дело?), мнения же отечественных историков всегда больше склонялись в сторону ничейного результата (хотя тоже встречаются ура–залихватские высказывания о разгроме Ланна). Также нельзя признать обоснованными досужие рассуждения французских историков о том, что ужасный климат, польская зима, грязь и ужасные дороги лишили Великую армию возможных побед – условия были одинаковы для обеих сторон, те же самые факторы точно так же негативно сказывались на действиях русской армии. Можно только отметить, что французам при Пултуске, несомненно, пришлось тяжелей, поскольку их противник имел явное численное преимущество (почти в два раза), а у русских, что очень важно, кроме того, было явное превосходство в артиллерии. Упомянем, у французов, как всегда, на высоте оказались инициативность и профессионализм высшего командного состава, а также налицо было и тактическое превосходство. Сказывался почти непрерывный опыт войн революции. Но эти события уже показали, что русские войска, если сравнивать их с австрийскими или прусскими, могли достойно противопоставлять себя в боях с французами. Многие историки упоминали нереализованные возможности Беннигсена, который побоялся ввести в дело все резервы (использовал в бою 37 из 66 батальонов), мог прорвать французские позиции в центре, используя численное преимущество, или даже нанести полное поражение Ланну (тот тоже из двух дивизий своего корпуса использовал фактически только одну). Беннигсен этого не сделал, хотя признаемся, всегда легко рассуждать, спокойно сидя в кресле, после давно состоявшихся сражений и замечать ошибки полководцев.

Схема сражения при Прейсиш–Эйлау

Отметим главное в этих событиях – план Наполеона разгромить русскую армию провалился и был отложен до лучших времен. Но русский генералитет и войска по большому счету только начинали учиться воевать с таким серьезным противником, как Великая армия, да и недостатков у русской армии оставалось в избытке. Тут можно провести сравнение сражений под Йеной и Ауэрштедтом с боями под Голымином и Пултуском, ведь французы сделали в своих расчетах аналогичные ошибки, но вот результаты были отличные от предыдущих, видимо, дело было в том, что им противостояли другие войска и другие военачальники. Во всяком случае, русские, хотя действовали не совсем удачно, имели полное право заявить, что их не разгромили.

В нашей отечественной литературе стало считаться хорошим тоном поругивать все действия Беннигсена и его самого. Но необходимо вспомнить, что этот достаточно самостоятельный генерал получил ночью перед сражением от главнокомандующего указание начать отступление к своим границам. Он не исполнил этот преступный в тех условиях приказ, проявил самовольство и должен быть за это отдан под суд (если строго по закону), тем более что с другим, новым, номинальным главнокомандующим у него установились далеко не лучшие отношения. Во всяком случае, поведение Буксгевдена в тот день можно назвать двусмысленным, он с частью своих войск в день боев под Голымином и Пултуском находился в Макове, примерно в 15 верстах от обоих мест, и остался совершенно безучастным к происходившим событиям. Тут попахивало преступной небрежностью и явно сказался факт соперничества между Буксгевденом и Беннигсеном. Другое дело – искусно составленная реляция о Пултуском сражении с элементами откровенной лжи (сам Наполеон чуть ли не побежден?) оказалась весьма долгожданной и очень важной для Петербурга. Государству и обществу были крайне необходимы только позитивные новости, и они их получили.

Александр Павлович всегда, мягко выражаясь, недолюбливал Беннигсена (ему было за что), но тут и он на время забыл свои «неудовольствия» и вынужден был просто щедро наградить «победителя» (орден Св. Георгия 2-го класса и 5 тысяч червонцев). И сделал это император, думается, с огромной радостью после стольких военных и кадровых (например, с Каменским) неудач. Забрезжила хоть какая–то надежда, нашелся наконец человек, которому по плечу успешно бороться с Наполеоном. И, как следствие этой радости, был назначен новый главнокомандующий Заграничной армией, конечно же, Беннигсен, а старшего в чине Буксгевдена для пользы службы отозвали из армии. Так вместо военного суда (если придерживаться буквы закона) генерал занял место главнокомандующего, словно подтверждая правило – победителей не судят. Но в условиях разразившегося кризиса армейских «верхов» конца 1806 г. необходимо признать, что русские войска благополучно выпутались из создавшейся ситуации, последствия которой могли быть более печальными для армии. Разобиженный Буксгевден после отозвания его в Ригу не только нажаловался царю на Беннигсена, но и вызвал того на поединок 11 марта 1807 г. (намек на события 11 марта 1801 г.) в Мемель. Правда, генеральская дуэль так и не состоялась, а жалоба на Беннигсена осталась без исследования[88].

Выбор нового главнокомандующего оказался оптимальным для тогдашней России. При всей ставшей традиционной критике отечественными историками неоднозначной фигуры Беннигсена (обычно, помимо личных недостатков, вспоминают его немецкое происхождение и называют «наемником» и «ландскнехтом»), он оказался человеком, способным мыслить стратегическими категориями и имевшим все задатки быть полководцем, и, будучи профессиональным военным, принимать нестандартные решения, хотя многие критические замечания исследователей в его адрес, безусловно, не лишены логики и являются справедливыми. С другой стороны, необходимо признать, что другие представители его поколения в среде русского генералитета (кроме Кутузова, который уже находился не в чести) как кандидаты еще в меньшей степени подходили под эту роль «противоборца» с Наполеоном. Во всяком случае, только его действия в конце 1806 г. (по сравнению с поведением Каменского и Буксгевдена) свидетельствовали о военном чутье и незаурядности, а многие его недостатки являлись порождением пороков всей практики российской армии.

Солдаты польского легиона наполеоновской армии. Литография 1843 г.

Кампания 1807 г.

«Польская зима» заставила Наполеона принять решение о прекращении активных операций против русской армии, во всяком случае он понимал и сделал выводы, что это не лучшее время для действий Великой армии, которая к тому же крайне нуждалась в отдыхе. Французы встали на зимние квартиры, и их корпуса были расквартированы в районе р. Вислы. Сам Наполеон отправился в Варшаву, как раз вскоре в это время у него случился роман с «польской женой» – красавицей Марией Валевской. Вот только его солдатам было не до романов с прекрасными польками. Все мемуары, письма и даже служебная переписка пестрят упоминаниями о страшных бедствиях среди французов в наступившем 1807 г., даже гораздо больших, чем им пришлось столкнуться в конце 1806 г. Оказалось, что лучше двигаться, чем стоять на постое, поскольку на зимних квартирах есть было нечего (централизованное снабжение отсутствовало), а у немногочисленного местного населения забирать уже было почти нечего. Резко пошла на убыль дисциплина, начались даже массовые случаи самоубийства среди солдат.

Справедливости ради надо сказать, что аналогичная ситуация наблюдалась и в рядах русской армии, о чем упоминалось в самых разных отечественных источниках (они, как и французские, буквально «кричат» об этом). В рядах двух противоборствовавших армий насчитывалось не только большое количество больных из–за плохого питания, но и появилась масса дезертиров, бесчисленные банды мародеров наводнили театр военных действий, а население подвергалось повальному грабежу с обеих сторон. Даже официальный историограф этой войны А. И. Михайловский–Данилевский не смог игнорировать источники и вынужден был осторожно признать, что в этот период «голод породил небывалое в русской армии зло – бродяжничество»[89]. Командование французских и русских частей вынуждено было прибегать к весьма суровым мерам, вплоть до расстрела, но они не могли в полной мере восстановить дисциплину среди своих голодных солдат.

Большинство отечественных авторов бросает упрек Беннигсену, что он оказался не в состоянии в тот период обеспечить удовлетворительное состояние продовольствия русских войск. Думается, этот явный грех русского главнокомандующего не совсем его, так как армия находилась в 1807 г. на территории Пруссии, и будь он даже гениальным администратором, он не смог бы переломить ситуацию к лучшему, особенно учитывая традиции отечественных провиантмейстеров, постоянно наживавшихся на поставках. Да и пример Наполеона, безусловно, являвшегося в современном понимании талантливым менеджером своей армии, только подтверждает это мнение. Административный гений и всем известная энергия французского императора оказались бессильны перед очевидными объективными факторами голода армии в небогатой и разоренной стране. Что же касается русского главнокомандующего, то он не мог сделать больше того, на что был способен.

Беннигсен отлично осознавал, что, получив назначение на высший пост полевого управления армии, должен был оправдать высокое доверие императора. И он почти сразу приступил к активным военным действиям и не дал возможности французам долго засиживаться на зимних квартирах. В его распоряжении оказалось примерно 100 тыс. человек. Оставив против Варшавы для прикрытия на юге корпус генерала И. Н. Эссена, основные силы новый главнокомандующий перевел на север, в Восточную Пруссию. Он первоначально нацелил свои наступательные действия против отдаленных левофланговых французских корпусов маршалов Нея и Бернадота. 4 (16) января русская армия под прикрытием лесных массивов двинулась из района Бялы на запад, чтобы нанести поражение разбросанным по бивуакам французам, рассчитывая на эффект внезапности. Удачное наступление могло кардинально изменить ситуацию на севере р. Вислы и создать благоприятные условия весной 1807 г., чтобы очистить всю территорию до р. Одер от противника. Но Ней, видимо, ввиду недостатка продовольствия при расквартировании своего корпуса нарушил приказ Наполеона (не вести активных наступательных действий) и совершил поиск в район Гутштадта – Гейльсберга, за что позже подвергся от своего императора форменному разносу («растревожил осиное гнездо»). Но в конечном итоге внезапности не получилось, первым о русском наступлении узнал Ней и успел предупредить Бернадота, а тот смог подготовиться к встрече с противником. После боев под Либштадтом и Морунгеном 12 – 13 (24 – 25) января, где стороны понесли примерно равные потери (примерно по 2 тыс. человек), Бернадот решил отступить. К этому его обязывал и полученный от Наполеона приказ. Таким образом, Беннигсен упустил благоприятный момент – нанести поражение отдельным французским корпусам.

М. Ней. Гравюра XIX в.

Французский император только 14 (26) января узнал о движении главных сил Беннигсена. Вряд ли его обрадовали такие новости, но не в его характере было уклоняться от нападения противника. В мозгу французского полководца сразу же созрел план, по которому Бернадот должен и дальше продолжить отход к Торну, чтобы растянуть коммуникации русской наступающей армии и тем самым подставить ее с юга под фланговый удар главных сил Наполеона. Главные силы французских войск были сосредоточены с удивительной быстротой. Уже 16 (28) января все корпуса получили приказ о выступлении. Наполеон также рассчитывал, что этот маневр пройдет вовремя и незамеченным противником.

Но уже 20 января (1 февраля) русские разъезды перехватили несколько депеш французского императора (всего было перехвачено семь депеш), из которых становилось ясно содержание его плана – отрезать русские войска от Кенигсберга, отбросить их к морю или в район нижней Вислы. Беннигсен срочно прекратил преследование войск Бернадота в западном направлении, уже к 22 января (3 февраля) он развернул свою армию с запада фронтом на юг и сосредоточил ее у Янково, прикрыв дорогу на Либштадт. Наполеона крайне удивило внезапное появление русской армии на его пути, в тот день под его рукой оказались лишь гвардия, кавалерия Мюрата и пять дивизий из корпусов Сульта и Нея. На подходе были корпуса Даву и Ожеро. Он отложил главную атаку на следующий день, но в то же время в целях ее подготовки принял решение захватить Бергфридскую переправу.

Три дивизии должны были сковать силы противника с фронта, а двум дивизиям Сульта предстояло захватить мост на реке Алле, у с. Бергфрид, зайти в тыл левого фланга Беннигсена и перерезать дорогу на Кенигсберг. Ожесточенные бои 22 января (3 февраля) разгорелись за обладание мостом. Здесь отличились в этот день три русских полка (особенно Углицкий мушкетерский полк) под командованием генерал–майора Н. М. Каменского (младшего сына генерал–фельдмаршала)[90]. Героическое сопротивление до глубокой ночи полков Каменского, не позволившее Сульту сходу захватить этот стратегически важный мост, сорвало план Наполеона. Беннигсен же не стал рисковать, да и он явно опасался обходного движения у Бергфрида. Ночью русские войска покинули позицию у Янково и тремя колоннами отошли на север, с целью присоединения не успевших подойти к Янкову частей князя Багратиона и прусского корпуса Лестока.

После ухода русских из–под Янково Наполеону снова стало ясно, что и на этот раз подготовленная ловушка не сработала, а Беннигсен явно уклонялся от генерального сражения. Но французский полководец не оставил мысли перерезать путь Беннигсену, быстро и победоносно закончить кампанию разгромом русской армии. Он приказал корпусам Сульта и Даву совершить обход русских, направляясь на Гутштадт и Гейльсберг, Нею двигаться влево на Либштадт и отрезать путь соединения корпуса Лестока с Беннигсеном, корпусу Ожеро с резервной кавалерией оказывать давление на главные русские силы, а корпусу Бернадота, далеко отдалившегося по его же желанию, приказал поспешить к главным силам Великой армии (что выполнить тот уже никак не успевал). Фактически Наполеон хотел осуществить двойной обхват русской армии, а численное преимущество французских войск давало ему на это надежду.

Последующие три дня, 23 – 25 января (4 – 6 февраля), были отмечены ожесточенными схватками в арьергардных боях, в которых отличились командовавшие боковыми отрядами русского прикрытия: генералы М. Б. Барклай де Толли и К. Ф. Багговут, а также князь П. И. Багратион (только что прибывший на театр военных действий), осуществлявший общее руководство тремя арьергардами. Очень тяжелые бои выдержал арьергард Барклая (5 тыс. человек) 25 января (6 февраля) под Хофом. Судя по сложившейся ситуации, фактически он должен был принести свой отряд в жертву, чтобы дать возможность Беннигсену собрать войска в Лансберге, где тот первоначально намеревался дать сражение. Почти все полки Барклая понесли огромные потери (особенно 1-й егерский и Костромской мушкетерский полки), а французы в качестве трофеев захватили четыре русских знамени. Но позиция под Лансбергом имела много недостатков, и Беннигсен затем отступил от этого города. Барклай и его войска выполнили свой долг и мужественно отражали атаки противника; только наступившая темнота и глубокий снег, мешавший быстрому продвижению французов, спасли их от полного уничтожения. Потери Барклая были значительные (2 тыс. человек), но и у противника – не меньше. 26 февраля (7 февраля) уже на подступах к Прейсиш–Эйлау от Лансберга русский арьергард под командованием Багратиона также создал все условия для того, чтобы Беннигсен успел занять и подготовить новую позицию на северо–востоке, позади этого города, для решающего сражения – не успевала пройти через город задержавшаяся в дороге тяжелая артиллерия. После многочасового боя лишь после полудня Багратион отступил к городу, где удар на себя приняли уже полки под командой Барклая, который во время боя получил тяжелое ранение. К ночи город окончательно перешел в руки французов[91].

В литературе бытует мнение, что 26 января (7 февраля) Наполеон вовсе не хотел занимать Прейсиш–Эйлау, поскольку в его распоряжении было еще мало сил, – поэтому он не желал слишком далеко выдвигать свой центр до прибытия корпусов Даву и Нея. Обоснование этой версии можно найти в знаменитых мемуарах наполеоновского офицера Ж. Б. А. М. Марбо. Если верить ему, то в бой за город в этот день французы ввязались из–за того, что императорский обоз с багажом Наполеона неосторожно обосновался на линии передовых постов у самого города, а русский патруль чуть его не захватил. Сначала вспыхнула перестрелка, потом она переросла в столкновение уже в самом городе[92]. Конечно, воспоминания Марбо очень интересно читать, но верить ему безоглядно, по мнению многих исследователей, нельзя, слишком уж вольно он обращался со многими историческими фактами. Тем удивительнее, что такие авторитетные ученые, как Ч. Чандлер и А. Лашук, посчитали этот описанный Марбо случай правдивым и изложили эту версию в своих работах без всякой критики[93]. Наверно, ни одно сражение эпохи наполеоновских войн так не окутано тайнами, что до сих пор не могут до сих пор разгадать историки, как события при Прейсиш–Эйлау. Не могут, поскольку налицо имеются явные противоречия и странности. Но на данный момент источники не подтверждают этого рассказа, этому противоречит и логика происходивших событий. Штурм города французами начался сразу же, как через него прошли войска Багратиона. И вряд ли обоз мог очутиться впереди или на уровне боевых частей. Город несколько раз переходил из рук в руки и только к ночи окончательно был взят французами. Более убедительным необходимо признать мнение современного историка В. Н. Шиканова, посвятившего отдельную книгу кампании 1806 – 1807 гг., который полагает, что командование тогда просто утратило контроль над ситуацией[94]. Солдаты обеих армий слишком долго ночевали на бивуаках в холоде и без пищи, поэтому надеялись найти крышу над головой, тепло и еду в городе, чем во многом объясняется ожесточенный характер боестолкновений в Прейсиш–Эйлау. Сам же Беннигсен в своих записках утверждал, что в десять часов вечера он сам отдал приказ «очистить город со всевозможною тишиною, чтобы не дать заметить неприятелю этого движения»[95].

Сражение при Прейсиш–Эйлау 27 января (8 февраля) 1807 г.

Первоочередная цель, которую давно уже ставил себе Наполеон, была очевидной – разгромить русскую армию при Прейсиш–Эйлау, или, на худой конец, отбросить ее к прусской границе. Задачи, поставленные Беннигсеном, не являлись столь амбициозными, он хотел лишь соединиться с корпусом Лестока и защитить Кенигсберг. В какой–то степени в этом заключался и политический аспект. Да и необходимость сражения для русского главнокомандующего стала очевидной. При отступлении русская армия несла слишком большие потери отставшими и дезертирами, а общее настроение войск требовало битвы. Продолжение отступления без боя грозило уже полным разладом дисциплины. Этого требовало и стратегическое положение. Прейсиш–Эйлау был расположен на развилке двух дорог – на Кенигсберг и на Фридланд (путь в Россию). Отдать этот пункт Беннигсен просто так не мог. Этого ему не простил бы и Петербург.

Силы сторон, участвовавшие в сражении, были примерно равными – примерно по 70 тыс. человек, хотя в литературе ведутся, естественно, споры, у кого было больше или меньше (от 60 до 90 тыс. человек в каждой армии)[96]. Можно единственно что признать, это явное преимущество русских по количеству артиллерийских орудий. Длина фронта расположения русских войск достигала 5 верст от селения Шлолиттен на правом фланге до селения Серпален на левом. В первой линии были выстроены четыре дивизии, правым флангом командовал генерал–лейтенант Н. А. Тучков, центром – генерал–лейтенант барон Ф. В. Остен–Сакен, левым флангом – генерал–лейтенант граф А. И. Остерман–Толстой. Главным резервом из двух дивизий командовал генерал–лейтенант Д. С. Дохтуров, 14-я дивизия генерал–майора Н. М. Каменского составляла резерв левого фланга. Особый отряд генерал–майора К. Ф. Багговута был выдвинут уступом впереди левого фланга у с. Серпален. Кавалерией, рассредоточенной по всему фронту, командовал генерал–лейтенант Д. В. Голицын. Артиллерия (под началом генерала Д. П. Резвого) в значительной степени была массирована в три батареи (60 – 70 орудий в каждой) или находилась в интервалах полков. Беннигсен, кроме того, ожидал прибытия прусского корпуса Лестока. Густое построение войск было рассчитано на отбитие атак противника, то есть преследовались чисто оборонительные задачи.

Наполеон же, наоборот, решил разбить русскую армию в решающем сражении и делал ставку на атаку. В то же время он не спешил начать дело, стараясь дождаться подхода в первую очередь корпуса Даву, а также корпуса Нея. Собственно, с помощью этих двух фланговых корпусов французский император надеялся совершить двойной обхват и отрезать отступательное движение русских как на Кенигсберг, так и на Фридланд. Но в самом начале сражения у него под рукой имелись лишь корпуса Сульта и Ожеро, многочисленная конница Мюрата и императорская гвардия, которая, как всегда, была поставлена в резерв, но находилась в зоне поражения русской артиллерии. Поэтому корпусам Сульта и Ожеро была поставлена задача сковать своими действиями русский правый фланг и центр и тем самым облегчить задачу корпуса Даву, которому предстояло нанести главный удар против левого фланга русской армии. Затем корпус Нея, не допустив соединения пруссаков Лестока с Беннигсеном, должен был нанести завершающий удар уже против правого фланга русских.

Сражение началось примерно в 8 часов утра. Наполеон же явно не торопился и старался дождаться подхода всех своих корпусов. Утром войск в его распоряжении перед фронтом противника первоначально было слишком мало, и он всерьез опасался атаки главных сил Беннигсена (чего тот не предпринял), особенно на флангах. Поэтому завязалась активная артиллерийская дуэль, причем в результате многочасовой перестрелки русским, видимо, доставалось больше, учитывая их густое и скученное построение, фронт же французов был более растянут и скрыт за господствовавшими высотами, хотя и они пострадали. Так, даже пехота императорской гвардии, стоявшая на кладбище Прейсиш–Эйлау и не вступившая в тот день в бой понесла от русского артиллерийского огня потери свыше 10 % своего состава. Попытки маршала Сульта при поддержке кавалерии сковать русские полки на правом фланге в целом оказались неудачными, они были отбиты и окончились русской контратакой. Французы отошли на ранее занимаемые позиции к стенам Прейсиш–Эйлау.

Но главные события развернулись на левом русском фланге. Около 10 часов утра Наполеон наконец–то получил ободряющее известие о подходе передовых сил корпуса Даву по дороге из Бартенштейна. Он тотчас приказал дивизии Сент–Илера из корпуса Сульта при поддержке кавалерии войти в контакт с передовой дивизией Даву, а корпусу Ожеро выдвинуться на исходные позиции и атаковать противника в стык русского центра и левого фланга. Этим он хотел отвлечь внимание русских и облегчить ввод в бой корпуса Даву. Две дивизии Ожеро развернулись в боевой порядок и пошли в атаку в тот момент, когда на поле сражения разыгралась снежная буря (снег был прямо в лицо французам, «так, что в двух шагах ничего не было видно»), а помимо этого, их накрывала и русская картечь. В условиях плохой видимости французы потеряли ориентиры (как тогда говорили, «дирекцию»), взяли влево и в результате вышли на центр русской позиции. Они оказались прямо против 70 пушечной батареи под командой генерала К. Ф. Левенштерна, и огонь этих орудий буквально смел первые ряды французов, а затем при артиллерийской поддержке в контратаку устремилась русская пехота и кавалерия. Как позднее описал это событие А. Х. Бенкендорф: «Огонь был сильный и хорошо направлен, что в одно мгновение опрокинул весь корпус маршала Ожеро; колонны пришли в расстройство и отступили в полном беспорядке. Наша пехота преследовала французов вплоть до городских улиц. Эйлау можно было бы тогда захватить, как и всю французскую позицию с фланга, если бы генерал Тучков получил приказ наступать; он запросил распоряжение генерала Беннигсена, но его не могли найти»[97].

Большинство отечественных и иностранных авторов единодушны в том, что после этого корпус (15 тыс. человек) был почти полностью разгромлен. Многие мемуаристы, описывая этот эпизод, называли его «побоищем». Менее чем за полчаса целые французские полки были выбиты, пулевое ранение в руку получил сам Ожеро, один дивизионный командир (Ж. Дежарден) получил смертельное ранение, другой (Э. Эделе) также был тяжело ранен. Об этом событии можно прочитать в мемуарах того же Марбо, который являлся адъютантом Ожеро и оставил рассказ об этих драматических событиях. Предоставим ему слово, чтобы не быть голословным: «Корпус Ожеро был уничтожен почти полностью. Из 15 тысяч бойцов, имевших оружие в начале сражения, к вечеру осталось только 3 тысячи под командованием подполковника Масси. Маршал, все генералы и все полковники были ранены или убиты»[98]. Особенно пострадал 14-й линейный полк, он оказался отрезанным на одном из холмов и затем был почти полностью уничтожен – иностранные авторы всегда описывали героическую гибель его солдат благодаря воспоминаниям выжившего свидетеля этого подвига барона Марбо.

Битва при Фридланде 2 июня 1807 г. Гравюра конца 1800-х гг.

Русские полки, преследуя остатки корпуса Ожеро, вышли к Прейсиш–Эйлау и уже стали угрожать непосредственно ставке Наполеона. Ему срочно требовалось заткнуть образовавшуюся брешь в центре и остановить русских в этот критический момент. У него же под рукой оставалась только гвардия и резервная кавалерия. Но своей гвардией французский император не захотел рисковать (был использован только батальон гренадеров), а приказал всей коннице Мюрата контратаковать русских и затем послал ему в помощь и гвардейскую кавалерию. Об этой грандиозной атаке, сметавшей все на своем пути, пишут детально все иностранные авторы, поскольку французская кавалерия не только нанесла русским большой урон (ее потери также были достаточно велики) и стабилизировала положение в центре сражения, но и значительно облегчила положение Даву, дивизии которого постепенно прибывали на поле боя.

Дивизия генерала Л. Фриана первой атаковала отряд Багговута и при поддержке дивизий генералов Л. В. Ж. Сент–Илера и Ш. А. Л. А. Морана выбила его из с. Серпален. Затем к Даву подошла дивизия генерала Ш. Э. Гюдена, и в 14 часов его корпус овладел с. Кляйн–Заусгартен, несмотря на то, что в бой со стороны русских уже втянулись полки генерал–майора Н. М. Каменского, прикрывшего отступление отряда Багговута, а также дивизии Остермана–Толстого. С большими усилиями и постоянно подвергаясь контратакам корпус Даву продвигался вперед, ему удалось взять мызу Ауклапен (ранее здесь располагалась главная квартира Беннигсена) и дойти до с. Кушитен, на правом фланге. Он сбил русских с дороги на Фридланд, но дальше пройти не смог, так как его войска уже понесли значительные потери.

Это был самый кризисный момент сражения для русской армии: их левый фланг оказался опасно развернут почти на 90 градусов на север, все резервы уже были введены в дело для противодействия Даву, а среди высших генералов стали раздаваться голоса о необходимости отступления, так как в этот момент главнокомандующий отсутствовал в штабе целый час – заблудился, поехав лично встречать корпус Лестока. Штабной офицер А. Х. Бенкендорф вообще написал в своих воспоминаниях: «Генерал Беннигсен на протяжении нескольких часов не появлялся на поле битвы; зная его храбрость, мы посчитали, что он попал под одну из кавалерийских атак»[99]. Фактически никто не осуществлял командование русской армии в тот момент. Спасло положение прибытие переброшенных с правого на левый фланг трех конно–артиллерийских рот. 36 русских орудий так удачно начали обстрел полков Даву, что позднее историки их назовут «конно–артиллерийской контратакой». Но именно их огонь позволил русским отбить м. Ауклапен.

В этот момент (примерно в 16 часов) наконец–то к русским как нельзя вовремя подошел корпус Лестока (примерно 6 тыс. человек, в его составе находился и Выборгский мушкетерский полк). Ему удалось оторваться от Нея, и он сходу атаковал с. Кушитен. Выбив оттуда противника, Лесток, при поддержки русской конницы, занял березовую рощу перед с. Кляйн–Заусгартен. После чего Даву удалось восстановить порядок в войсках и закрепиться в этом селении при помощи установленной там батареи.

Уже поздно вечером Беннигсен отправился к войскам правого фланга генерала Тучкова, собираясь организовать атаку противника на своем правом фланге. Но тут были получены известия, что в тылу у русских, на правом фланге, появились головные части корпуса Нея, которому удалось взять с. Шлодиттен. Правда, русские очень скоро отбили это селение, но атаку на правом фланге пришлось отменить. После 10 часов вечера стрельба полностью прекратилась.

Так закончилось ничейным результатом сражение при Прейсиш–Эйлау, победу в котором на следующий день главнокомандующие стали оспаривать каждый в свою пользу. Беннигсен не стал рисковать (его обеспокоило появление Нея) и после совещания с генералами приказал армии отходить к Кенигсбергу. Причем главнокомандующему пришлось столкнуться с оппозицией высших генералов армии. За сражение на следующий день выступил практически весь штаб Беннигсена: Б. Ф. Кнорринг (помощник главнокомандующего), Ф. Ф. Штейнгель (генерал–квартирмейстер) и граф П. А. Толстой (дежурный генерал). Дело едва не дошло до поединка между двумя полными генералами – Кноррингом и Беннигсеном, они чуть ли «не бросились друг на друга со шпагами», едва их удалось присутствовавшим примирить[100]. Позже Толстого заменили на его должности, а Кнорринга отозвали из армии. К слову сказать, Наполеон также обсуждал в своей Главной квартире возможность отступления, но решил подождать до утра, а ночью узнал, что русские начали отход от Прейсиш–Эйлау.

Фридландское сражение 2(14) июня 1807 г.

Русское отступление к Кенигсбергу дало затем весомый повод для Наполеона утверждать, что именно он победил в этой ужасной битве. Чтобы убедить всю Европу в этом, он даже пробыл в Прейсиш–Эйлау девять дней, а затем отвел армию за р. Пассаргу. Итоги были безрезультатными для каждой стороны. Задачи, стоявшие как перед Наполеоном, так и перед Беннигсеном оказались нерешенными. Французский полководец не смог окружить и разгромить русских, мало того, сам находился на волоске от поражения. Войска Беннигсена, хотя и обескровили противника, сами уже не могли наступать. Активного преследования русских не последовало. Об этом образно позднее написал адъютант Багратиона Д. В. Давыдов: «Французская армия, как расстрелянный военный корабль, с обломанными мачтами и с изорванными парусами, колыхалась еще грозная, но не способная уже сделать один шаг вперед ни для битвы, ни даже для преследования»[101]. Ему вторил и А. Х. Бенкендорф: «Неприятель нас не преследовал; все сообщения доказывали, что он разбит при Эйлау и продолжать военные действия не в состоянии»[102].

Русская армия понесла большой урон: по официальным данным, 7 тыс. убитых и 18 тыс. раненых, из них девять генералов. Но потери Великой армии также были громадны, даже по заниженным данным: свыше 2 тыс. убитых и почти 18 тыс. раненых. Погибло или смертельно ранено восемь генералов, а ранено два маршала и тринадцать генералов. Необходимо сказать, что после сражения огромное количество раненых, включая французов, умирало несколько дней (помочь им чем–либо не имелось возможности), в основном от холодов, даже если им была оказана медиками Великой армии необходимая помощь. Не было помещений (не говоря уже о теплых домах), где бы их можно было разместить и ухаживать, фактически они медленно умирали на улицах или полях. Зрелище медленно замерзающих искалеченных раненых производило ужасное впечатление. Об этом можно судить по дошедшим до нас мемуарам современников, видевших происходящее своими глазами.

У французов полностью был расформирован корпус Ожеро, потерявший боеспособность. К тому же Великая армия за два дня боев лишилась пяти орлов и не захватила ни одного русского знамени. Обе армии были обескровлены и не испытывали особого желания продолжить сражение на следующий день. Беннигсен также опасался очередного быстрого маневра Наполеона, ожидавшегося подхода свежего корпуса Бернадота, а у русских не было даже на подходе никаких войсковых подкреплений. Для французов скорее удивительным оказалось то, что они не смогли одолеть русских. Наверно, впервые Великой армии не удалось, несмотря на огромный опыт и присущую энергию, добиться победы, а Наполеону для ее достижения использовать присущее ему воинское мастерство. Мало того, наполеоновские генералы отлично понимали, что сами находились на волосок от поражения. Видимо, у русских было то, что отсутствовало в других армиях, а именно стойкость и мужество, как раз те качества, с которыми они могли на равных соревноваться с французами.

Можно приводить и сравнивать достаточно противоречивые данные о потерях, но нельзя заявлять, что русские войска потерпели поражение. Но главным и самым значимым после окончания битвы являлось то, как представить европейскому общественному мнению результаты сражения. Тут Наполеон и Беннигсен явно соревновались друг с другом. Правда, Наполеону пришлось убеждать Европу своими бюллетенями, что сделать ему в полной мере не удалось, поскольку общественные круги уже привыкли к его потрясающим победам, а побоище при Прейсиш–Эйлау было воспринято как явная заминка в его успехах. Резкий обвал ставок на бирже в Париже свидетельствовал именно об этом. Наполеон потерял свой ореол непобедимости после Прейсиш–Эйлау.

Перед Беннигсеном же стояла задача поскромнее – стать «победителем непобедимого», а для этого необходимо было убедить в победе российского императора и двор, для чего он представил реляцию, где красочно расписал эпизоды и результаты, а в завершении эффектно попросил отставки. Как говорится, плох тот генерал, кто не умеет грамотно составлять реляции. А Беннигсен умел! Иначе за что бы он получил высшую награду империи орден Св. Андрея Первозванного, 12 тысяч рублей ежегодного пенсиона и милостливое письмо от императора, в котором был сплошной елей от восторга победы, и, естественно, отставка не принималась. Для нижних чинов вскоре после Прейсиш–Эйлау была введена самая популярная среди солдат российской императорской армии награда – знак отличия Военного ордена (в просторечии – георгиевский крест), первые награждения получили как раз за это сражение. А всем офицерам участникам этой битвы были вручены золотые прейсиш–эйлауские кресты (наподобие георгиевского) для ношения в петлице. Излишне говорить, что в бюллетенях или реляциях не содержалось правдивой информации, если и говорилась правда, то далеко не вся, и та, что была выгодна составителям.

Уже 5 (17) февраля Великая армия отступила от Прейсиш–Эйлау за р. Пассаргу. Ее преследовали казаки М. И. Платова. «Обратное шествие неприятельской армии, – вспоминал адъютант Багратиона Д. В. Давыдов, – несмотря на умеренность стужи, ни в чем не уступало в уроне, понесенном ею пять лет назад при отступлении из Москвы к Неману… Находясь в авангарде, я был очевидцем кровавых следов ее от Эйлау до Гутштадта. Весь путь был усеян ее обломками. Не было пустого места. Везде встречали мы сотни лошадей, умирающих или заваливших трупами своими путь, по коему мы следовали и лазаретные фуры, полные умершими или умирающими и искаженными в Эйлавском сражении солдатами и чиновниками. Торопливость в отступлении до того достигла, что, кроме страдальцев, оставленных в повозках, мы находили многих из них выброшенных на снег, без покрова и одежды, истекающих кровию. Таких было на каждой версте не один, не два, но десятки и сотни. Сверх того, все деревни, находившиеся на нашем пути, завалены были больными и ранеными, без врачей, пищи и без малейшего призора. В сем преследовании казаки наши захватили множество усталых, много мародеров и восемь орудий, завязших в снегу и без упряжи»[103].

После затишья

После Прейсиш–Эйлау наступило трехмесячное затишье, главные силы сторон нуждались в отдыхе и реорганизации. Продолжались бои местного значения на всем периметре театра военных действий, но они не имели характера стратегического изменения в расстановке сил. Правда, в этот период войны у русских получила развитие так называемая малая война, то есть партизанские действия и поиски кавалерийских отрядов. Основную роль здесь играли донские казачьи полки (часто подкрепленные регулярными частями), совершавшие лихие рейды и внезапные нападения на передовые посты и слабые отряды противника.

Для Наполеона же вынужденная пауза создавала возможность ликвидировать давние «занозы» – затянувшиеся осады нескольких прусских крепостей в Силезии и на Балтийском взморье, главная из которых была Данцигская цитадель. Кроме этого, французы блокировали шведскую крепость Штральзунд в Померании. Нахождение на флангах и в тылу прусских и шведских гарнизонов создавало проблемы для его операционной линии, оттягивало значительные силы и таило потенциальную угрозу в будущем, в случае перехода русских в наступление в направлении Силезии или Балтийского побережья. Но только 15 (27) мая гарнизон Данцига вынужден был согласиться на почетную капитуляцию после 52 дневной осады, а некоторые прусские крепости так и не сдались до конца войны. Командовавший блокадой этой важнейшей крепости маршал Ф. Ж. Лефевр получил титул герцога Данцигского, но главное состояло в том, что французы окончательно утвердились на нижней Висле, получив в свое распоряжение богатый город и возможность морем снабжать свою армию, а для действий против русских войск освобождался целый корпус.

В целом положение Наполеона в Европе оставалось чрезвычайно сложным, и французская дипломатия повторила предложения о мире как русским, так и прусскому королю, но в ответ получила отказ. Наоборот, Россия и Пруссия 14 (26) апреля заключили новую союзную конвенцию в Бартенштейне, имевшую целью «упрочить Европе общий и твердый мир, обеспеченный ручательством всех держав». Если отбросить декларативные статьи нового договора, то союзники заявляли о своей решимости вести войну до победного конца и не заключать сепаратного мира. Кроме того, говорилось об обязательном возврате Пруссии ее прежних владений, непризнании Рейнского союза, о создании в Германии новой «конституционной федерации», необходимости возвращения земельных владений Австрии, восстановления Сардинского и Неаполитанского королевств[104]. С точки зрения долгосрочных перспектив такие заявления были оправданны. Но провозглашение глобальных задач новой конвенции мало согласовывалось с реальной обстановкой того времени и было направлено на вовлечение Австрии в состав четвертой коалиции, а также на активизацию действий союзников (Англии и Швеции).

Но предпринятые дипломатические усилия в целом оказались тщетными, поскольку не учитывали конкретную политику всех потенциальных союзников. После заключения конвенции Александр I отправил майора Ф. В. Тейля фон Сераскеркена с письмом австрийскому императору, в котором предлагался даже конкретный операционный план совместных военных действий. Но Австрия предпочла оставаться нейтральной (Наполеон смог удержать ее в «бездействии»), предложив лишь посредничество. Великобритания же опять пообещала высадить 30 тысячный десантный корпус «в немецкой земле», которого так и не выделила, кроме того, отказала в содействии получения займа в 6 млн фунтов стерлингов, да и обещанные финансовые субсидии поступали крайне нерегулярно и не в полном объеме. Осуществить на практике положения этой конвенции оказалось невозможным, так же, как и организовать новую наступательную войну. Планы активизации и увеличения состава коалиции остались эфемерными. В этом можно увидеть политический просчет российского императора. Оставалось надеяться только на русские штыки.

Для поддержания духа войск 16 (28) марта 1807 г. Александр I отправился из Санкт–Петербурга в армию. Вслед за ним выступили на театр военных действий и все части пополненной после Аустерлица гвардии. Проинспектировав войска вместе с прусским королем 29 апреля (11 мая), император оставил армию. Необходимо отдать ему должное, наученный горьким опытом, на сей раз он оставил все военные дела на усмотрение главнокомандующего, заявив перед отъездом Беннигсену: «Я вверил вам армию, и не хочу мешаться в ваши распоряжения. Поступайте по усмотрению»[105].

За период затишья обе армии заметно усилились. Великая армия, благодаря неутомимой организационной энергии Наполеона в Польше и Восточной Пруссии, достигла численности примерно 200 тыс. бойцов, из них свыше 30 тыс. находилось под командованием маршала А. Массены на р. Нарев. Необходимо отметить, что в составе этих войск уже появились польские, баварские, вюртембергские, саксонские части и контингенты мелких германских государств, чаще всего выполнявшие функции охраны коммуникаций и блокады крепостей. У Беннигсена же, с учетом пополнений и прибывшей гвардии, насчитывалось примерно 105 тыс. человек, из них 20 тыс. противостояло войскам Массены. Таким образом, на главном театре военных действий Наполеон располагал численным преимуществом почти в два раза и намеревался 29 мая (10 июня) начать военные действия. Но его на пять дней опередил Беннигсен.

Утром 24 мая (5 июня) союзниками одновременно были атакованы аванпосты корпусов Бернадота (у Шпандена), Сульта (у Ломиттена) и Нея (у Гутштадта). В русском штабе решили осуществить старый план. Поскольку у Беннигсена сил в распоряжении имелось мало, нельзя было и мечтать о глубоком наступлении. Но генералы уже давно предлагали разгромить отдаленный от главной группировки Наполеона корпус Нея, находившийся под Гутштадтом, в междуречье Алле и Пассарги. По разработанному плану войска П. И. Багратиона должны были нанести фронтальный удар, а части генерала А. И. Горчакова, переправившись через р. Алле южнее Гутштадта, атаковали бы противника с тыла. Отряды Ф. В. Остен–Сакена и М. И. Платова должны были широкими обхватывающими движениями слева и справа выйти на коммуникации и отрезать Нея от соседних корпусов. Для того чтобы полностью лишить Нея поддержки соседей, решено было одновременно атаковать на р. Пассарге корпусом Д. С. Дохтурова войска маршала Сульта у Ломиттена, а пруссаки должны были сковать корпус маршала Бернадота у Шпандена. План предусматривал высокую степень согласованности между отдельными отрядами, что на практике всегда оказывалось сложно осуществить русским генералам. Что касается отвлекающих ударов, то нападение пруссаков было отбито, правда, войска Дохтурова в этот день после упорного боя захватили у авангарда Сульта тет–де–пон у Ломиттена и отбросили его за р. Пассаргу.

Войска Багратиона, выполняя поставленную задачу, с боем заняли селение Альткирх и ожидали появления отрядов Сакена и Горчакова, но они появились значительно позднее. Ней же перебросил в район Альткирха подкрепления, и войска Багратиона в течение шести часов вели бой в одиночестве, пока у соседнего селения Вольфсдорф в больших силах не появился Остен–Сакен, угрожая флангу противника, но так и не перерезав его коммуникации. Одновременно Нею стало известно, что с юга на Гутштадт начал наступать Горчаков, а затем вошел в него. Во второй половине дня Ней, фактически уже оказавшись в окружении, организованно начал отход. Ночь его войска провели в Анкендорфе (посередине дороги из Гутштадта к Деппену на р. Пассарге), а утром русские генералы решили фланговыми маневрами перерезать путь отступления Нея, но не смогли осуществить даже грамотного преследования.

У Беннигсена в тот момент было до 60 тыс. солдат против 15 тыс. французов. Но Ней действовал очень хладнокровно, отбивал атаки и сам контратаковал и под конец вышел к Деппену, под защиту водной преграды, где соединился с главными силами Наполеона. Даже русские мемуаристы свидетельствовали о мужестве и слаженности действий корпуса Нея при упорядоченном отступлении, хотя он и потерял около 500 человек убитыми и ранеными, а также 1500 попало в плен, в том числе раненый генерал Ф. Роге. Во время отбития атаки у Шпандена был ранен маршал Бернадот и на две недели выбыл из строя (то есть до конца кампании). Урон армии Беннигсена также оценивался примерно в 2 тыс. человек. Русские официальные известия, конечно же, представили дело под Гутштадтом как очередную победу, и многие генералы получили награды. Но Беннигсен надеялся на большее и понимал неудовлетворительность реализации плана. В причинах русских неудач он обвинил генерала Остен–Сакена (будущего генерал–фельдмаршала), «как намеренно действовавшего против его приказаний», а кроме того, он «умышленно опоздал, и тем дал Нею уйти»[106]. Сакен был отдан под суд. В 1810 г. он был признан виновным, и лишь события 1812 г. вернули его в строй и дали возможность вновь проявить свои военные таланты.

Нападение на Нея заставило Наполеона быстро сосредоточить свои корпуса и начать ответное наступление. Уже 26 – 27 мая (7 – 8 июня) французы перешли р. Пассаргу. Первоначально Беннигсен решил дать сражение французам под Гутштадтом (там даже начали строить укрепления), но после рекогносцировки местности он приказал отступить к Гейльсбергу, где русские уже имели хорошо подготовленную позицию и еще весной были возведены мощные земляные укрепления на обоих берегах р. Алле (на левом – три редута, имевшие номера по порядку слева направо). Сражению 29 мая (10 июня) при Гейльсберге предшествовали ожесточенные арьергардные бои сначала под командованием генерала Н. М. Бороздина (под Лаунау), а затем П. И. Багратиона (под Беверником). При чем французы предприняли обходные движение влево от дороги, и Беннигсен вынужден был подкрепить открытый фланг Багратиона конницей генерал–адъютанта Ф. П. Уварова. Под Лангевизе состоялась настоящая кавалерийская сеча, где обе стороны понесли большой урон. Под непрекращающимся давлением противника Багратион вынужден был к вечеру отступить под прикрытием русской артиллерии к Гейльсбергу.

Наполеон наступал по левому берегу р. Алле. И Беннигсен, первоначально уверенный в том, что Наполеон будет его атаковать в обход левого фланга (то есть с правого берега), все же успел перебросить основные силы (семь дивизий) против противника. У русских было явное преимущество в численности. У французского императора же под рукой, помимо резервной кавалерии Мюрата, имелся только корпус Сульта, остальные войска медленно и по частям лишь приближались к городу. Но вышедшие к 6 часам вечера к русским редутам Гейльсберга французские пехотные колонны начинали штурм! Мало того, в 7 часов вечера они смогли взять редут № 2. Русские предприняли яростные контратаки и отбили редут. Везде французы понесли большие потери, все их атаки на редуты № 1 и 3 были отбиты. Позднее к французам подошел корпус Ланна и части Нея, также предпринявшие бесполезные атаки на русские позиции. В 11 часов вечера сражение было закончено, безусловно, с тактическим перевесом в русскую пользу. Урон французов был велик – около 12 тыс. человек, русские потери оказались значительно меньше – 6 – 8 тыс. человек.

Возникает вопрос, почему Беннигсен не использовал выгодную для него ситуацию и не перешел в наступление, тогда бы у русских имелся реальный шанс нанести поражение Наполеону. Наверно, никто точно не сможет дать ответ. Неофициально считается, что Беннигсен в этот день был подвержен приступам «каменной» болезни, в силу чего не смог принимать правильные решения, – «он несколько раз сходил с лошади, ложился на землю и даже упал в продолжительный обморок»[107]. Даже если так, то можно с сожалением констатировать, что во всей русской армии не нашлось генерала, который мог бы заменить главнокомандующего на его посту.

На следующий день бой не возобновился, хотя к Наполеону уже подошли остальные корпуса и гвардия. Он очень хорошо понимал бесперспективность лобовых штурмов русских редутов и предпочел посредством маневров против правого фланга Беннигсена и угрозой потери сообщений с Кенигсбергом заставить русских покинуть выгодные оборонительные позиции у Гейльсберга. Он приказал войскам Мюрата, Сульта и Даву (свыше 55 тыс. человек) начать движение на Кенигсберг, поскольку это был главный узел коммуникаций и база снабжения русской армии, а также самый крупный город и последний оплот прусского короля, остававшийся не оккупированным французами. Необходимость защитить союзника и свои тылы должна была вынудить Беннигсена оставить Гейльсберг. Наполеон также мало опасался, что он тем самым фактически оголил собственные тылы, поскольку был уверен, что русские не решатся ударить по ним, – перед ними стояли совершенно другие задачи.

И в целом французский полководец не ошибся. Первоначально Беннигсен приготовился к новой атаке. Но узнав об обходных движениях корпусов Великой армии, вечером 30 мая (11 июня) русские войска стали переходить на правый берег р. Алле и далее двинулись на север, чтобы выйти к р. Прегель и защитить в первую очередь свои коммуникации с Россией. Кенигсберг, видимо, Беннигсена все же интересовал меньше, хотя до этого он отправил в поддержку корпуса А. В. Лестока, защищавшего город, отряд генерала Н. М. Каменского[108]. После Гейльсбергского сражения Беннигсен прибег к помощи великого князя Константина, изложил ему положение русской армии и проанализировал возможные варианты. Обратимся к запискам главнокомандующего, вернее, к тому, как он позже интерпретировал события: «Мне предстояло одно из двух: или покинув нашу укрепленную позицию, доставившую нам накануне славную победу, двинуться на неприятеля, хотя и более нежели вдвое превосходящего нас своею численностью, и атаковать его на высотах, по которым он направлял свое движение. Этим, без сомнения, наши войска обрекались, несмотря на их храбрость, почти на верное поражение, а следовательно, только самое отчаянное положение дел могло побудить нас решиться на подобное действие. Несмотря на нашу относительную малочисленность, мы отнюдь не находились в отчаянном положении. Или же можно было решиться на следующее: следовать за французской армиею, чтобы воспрепятствовать ей приближение к Кенигсбергу. Но это мероприятие было еще опасней первого, так как мы скоро были бы принуждены вступить в сражение, при неблагоприятных для нас условиях местности и при том в сражение генеральное, исход которого мог быть только пагубен для нас и обошелся бы дорого, вследствие затруднительного отступления. Но был еще и третий исход, именно: покинуть нашу занимаемую позицию, стать позади реки Прегеля, выжидать дальнейших действий нашего противника, а вместе с тем находиться несколько ближе к спешившим к нам значительным подкреплениям, которые значительно увеличивали силы нашей армии и давали возможность снова перейти в наступление, не подвергая судьбу армии опасности, вследствие ее малочисленности. Получив от меня заверение, что с этого момента я буду избегать всякого серьезного столкновения с неприятелем его высочество вызвался ехать немедленно к его величеству и довести до его сведения как о состоянии армии и занимаемой ею позиции, так и о причинах, меня побуждающих предпринять отступление за реку Прегель»[109].

Встреча Александра I и Наполеона в Тильзите. Художник А. Рён. 1808 г.

Даже если отбросить естественный порыв Беннигсена оправдаться в своих записках, то ясно, что он исходил из понимания неравенства сил армий и из желания дождаться подкреплений, находившихся тогда достаточно далеко, еще на русской территории. Он также отлично осознавал, что имел возможность отрезать движением на Пассаргу Великую армию от ее коммуникаций, но объяснял дерзкое решение Наполеона, подставлявшего под удар свои тылы, тем, что тот отлично знал состояние и возможности русских войск. В целом стратегическое понимание сложившейся обстановки (правда, задним числом) у Беннигсена было абсолютно правильное, как и тактика на затягивание военных действий. Единственное, на что он мог решиться в тех условиях, – это удар по изолированному корпусу наполеоновских войск, если позволит обстановка.

Фридландское сражение

Начав движение своих войск на Кенигсберг, Наполеон сначала выделил лишь корпус Ланна в сторону Домнау (где русских не оказалось), а потом Фридланда, чтобы обезопасить себя от удара с фланга. Авангард Ланна 1 (13) июня первым достиг города (это были саксонские драгуны), что обеспокоило Беннигсена. Русская армия двигалась по правому берегу р. Алле в направлении Велау, и французы могли перерезать путь ее движения, поэтому русская кавалерия под командованием генерала Д. В. Голицина получила приказ выбить противника из города. Уланский Его Величества полк успешно выполнил приказ, захватил пленных и даже восстановил разрушенный мост. Пленные показали, что они входили в состав авангарда корпуса Ланна, стоявшего у Домнау, а Наполеон с основными силами направлялся к Кенигсбергу (на самом деле находился в Прейсиш–Эйлау). Вечером к Фридланду прибыл сам Беннигсен и первоначально перевел на западный берег только две дивизии под командованием Д. С. Дохтурова. Мало того сам Беннигсен ночевал во Фридланде, так как не нашел достойного помещения для себя на правом берегу р. Алле. А. И. Михайловский–Данилевский в своем труде со ссылкой на «очевидцев» (правда, среди них указан только генерал граф П. П. Пален) повторил их мнение, что «Беннигсен, одержимый болезнью, не переходил бы Алле, следственно и не случилось бы Фридландского сражения, если б нашел на правом берегу жилище, необходимое для временного его успокоения»[110]. Объяснение прозаичное (чего в жизни не случается), но очень странное. Тем более что позже главнокомандующий не раз давал понять о том, что и вовсе не намеревался давать здесь решительный бой, а лишь хотел во Фридланде дать дневку уставшим от длительных переходов войскам! Тем более что он обещал незадолго до этого великому князю Константину перед отъездом того из армии вообще избегать больших сражений![111] Но вряд ли причину историки будут искать только в генеральской мочекаменной болезни, хотя необходимо признать, что мотивация событий до сих пор не прояснена. Лишь профессор Николаевской военной академии А. К. Баиов полагал, что, основываясь на непроверенных сведениях о противнике, «Беннигсен решил атаковать Ланна у Домнау, разбить его и затем двинуться к Кенигсбергу»[112]. Предположение интересное, но оно не было достаточно подкреплено источниками.