Помоги проекту - поделись книгой:
В целом нам приходится признать, что российская императорская армия являлась составной частью крепостнического государства. Рядовой состав комплектовался на основе рекрутских наборов и системы «очередности» – более 50 % были бывшие крепостные крестьяне, остальные выходцы из государственных крестьян и мещанских обществ. Для населения империи это была самая тяжелая «подать». Причем чаще всего в рекруты попадали люди, от которых в первую очередь по разным причинам стремились избавиться помещики или крестьянские и мещанские общины («буйные и ненадежные элементы»). Небольшой процент поступления в армию давали так называемые «солдатские дети» (кантонисты) – дети, рожденные солдатами в браке, считавшиеся собственностью военного ведомства. Потомственные дворяне составляли более 80 % офицерских кадров. Причем значительная часть офицеров являлись беспоместными дворянами. Идея службы Отечеству являлась ключевым элементом политического сознания этого сословия, хотя по законам империи (Манифест 1762 г.) его представители могли и не служить. На службу дворяне поступали добровольно, причем предпочтение отдавалось не гражданской, а военной службе, приоритет которой был несравненно выше. Это рассматривалось как почетная обязанность каждого дворянина; служба являлась, по существу, сословно–образующим признаком дворянства. Лишь 10 – 15 процентов заканчивали военно–учебные заведения и поступали в войска уже офицерами, подавляющая часть начинали служить нижними чинами, затем унтер–офицерами (в среднем от 1 до 3 лет), а лишь потом получали патент на офицерский чин. Хотя среди офицеров имелся, судя по формулярным спискам, значительный процент выходцев из сословия «обер–офицерских детей» (в армейской практике они почти приравнивались к дворянам), то есть потомков солдат, получивших за многолетнюю службу офицерский чин благодаря грамотности и чаще всего храбрости на полях сражений. Необходимо указать, что для рядового солдата имелась реальная возможность при удачном раскладе получить (после 12 лет «беспорочной» службы в унтер–офицерском чине или за проявленную храбрость) офицерские знаки отличия и перейти в разряд так называемых «бурбонов» (получить права на личное дворянство, не имея соответствующего происхождения).
В армейских полках к 1805 г. продолжало еще служить значительное количество солдат и офицеров, свидетелей и носителей славных суворовских традиций («чудо–богатырей»), несмотря на господствовавший тогда «плац–парад». Армия имела явные плюсы – являлась профессиональной (служба продолжалась 25 лет) и мононациональной, основу составляли православные – русские, украинцы, белорусы; большинство инородцев освобождались от службы в регулярной армии. Крайне тяжелые условия службы, постоянное нахождение в сфере действия жесткой дисциплины и наказания за провинности приводили к частым побегам, в войсках была высокая смертность из–за скудного питания. В российской армии к этому времени господствовала полковая система, накладывавшая на армейские порядки особый дух. Полковая система заключалась в крайне развитых формах корпоративности, когда каждый, от нижнего чина до полковника или генерала, ощущал себя членом определенной полковой семьи, существовавшей по жестким иерархическим законам. Эта атмосфера позволяла создавать и поддерживать специфические традиции и обычаи, присущие как всей армии в целом, так и определенному полку. Основой для существования со временем становилось полковое и артельное самосознание, характерное для выходцев из крестьянской общины. Принадлежность к полку и полковая артель (ведение общего хозяйства) воспитывали дух полкового и боевого товарищества, честь полкового мундира, что было не просто словами. Солдаты чаще руководствовались примером товарищей (прежде всего ветеранов), а не призывами о защите Бога, Царя и Отечества, хотя этот официоз также воздействовал на солдатскую массу. Элиту армии составляли гвардейские полки, где проходили службу на офицерских вакансиях представители российской аристократии и богатые дворяне (бедные за неимением средств переводились в армейские полки), а нижние чины подбирались из крепких и высоких солдат хорошего и благонравного поведения. Особый род войск представляли иррегулярные формирования, служившие по образцу донских казачьих полков: кроме донцов, черноморские, терские, астраханские, бугские, чугуевские, уральские, оренбуржские, сибирские казаки, а также национальные полки башкир, калмыков, тептярей, мещеряков, крымских татар и др. Иррегулярные полки, по существу, являлись настоящей легкой конницей, так как, в отличие от регулярной кавалерии, не имели колесных обозов, были неприхотливы в походах и использовали дедовскую тактику степняков, необычную для европейских армий.
Необходимо отметить, что в то время российская армия обладала многими пороками, свойственными армиям феодальных государств Европы, в области обучения войск, организационного построения и ведения тактики военных действий. В среде высшего военного руководства России не смогли вовремя адекватно оценить и учесть современные веяния и тенденции развития военного дела в Европе. В данном случае приходится признать, что Александр I в большей степени ориентировался лишь на предшествующие успехи, добытые русскими штыками, чем на объективную оценку. Сам же император по поводу военной сферы находился в плену представлений, внушенных ему отцом. Армия ему представлялась как идеальный марширующий механизм, четко исполняющий все регламенты и приказы своего императора. О том, что война – это более сложное явление, с кровью, потом, миллионом случайностей, не говоря уже о новых тенденциях в военном деле, он не задумывался; все его представления об армии и его опыт командования войсками исходил из многочисленных и красочных прохождений полков церемониальным шагом в С.—Петербурге и показных маневрах в Красном Селе. Необходимо заметить, не только он один, но, по–видимому, все дворянское общество все еще тогда находилось в определенной эйфории от славных викторий победного века Екатерины и ожидало от чтения в газетах новых победоносных реляций об успехах русского оружия. Александр I, следуя по стопам общественного мнения, явно надеялся командовать будущим военным парадом где–нибудь в центре Европы, но действительность очень скоро опровергла его ожидания, ибо на континенте уже имелись другие претенденты (профессионалы, а не новички) на триумфы, умевшие хорошо руководить войсками на поле боя, а не на парадах. Во всяком случае, личные представления Александра I о войне и армии сыграли негативную роль во внешней политике, так как русский монарх был очень высокого мнения о мощи собственных вооруженных сил и на этом строил свой курс по отношению к потенциальным союзникам и противникам. Мало того, исходя из этого, он решился на военную конфронтацию с самой передовой европейской военной державой – Францией, во главе которой стоял, без преувеличения, лучший тогдашний полководец и военный организатор, Наполеон Бонапарт. Но вряд ли кто–то будет сомневаться, что у Александра I в тот период имелись сомнения в целесообразности коалиции и в будущем ее успехе.
Складывание 3-й антифранцузской коалиции
Можно констатировать, что после расстрела герцога Энгиенского давнишнее недовольство правительственных кругов и дворянской верхушки России стало явственно приобретать антинаполеоновские контуры (оставаться в бездействии было невозможно), а это неизбежно вело к возникновению военного столкновения. В обстановке взаимного недоверия любые шаги враждебных кабинетов на международной арене уже стали восприниматься будущими противниками как вызовы и угрозы своей безопасности. Историкам же, глядящим с временных вершин на те прошедшие события, все действия сторон казались запрограммированными и ведущими к войне. Таким образом, складывались новые альянсы против Франции, завязались те узлы, развязать которые можно было лишь при помощи пушечных выстрелов.
Как пример можно привести знаменитую миссию члена Негласного комитета Н. Н. Новосильцева в Англию 1804 – 1805 гг., о которой, как правило, упоминают все исследователи истории внешней политики. Сначала она даже замышлялась и преподносилась чуть ли не как акт европейского посредничества между Лондоном и Парижем, а также способ обуздания агрессивных замыслов Наполеона. Однако, несмотря на первоначальные благие цели, именно эта миссия послужила началом складывания очередной антинаполеоновской коалиции. Правда, до посреднической миссии в Париж дело так и не дошло, виновником чего в немалой степени стала политика Наполеона.
1804 – 1805 гг. многие историки называют «золотым временем» англо–русских отношений. В какой–то степени это так и не так. У России с Англией имелись серьезные противоречия, в первую очередь в Балтийском и Средиземноморском регионах, и преодолеть их было не просто. Именно в этот период молодые друзья императора Александра I разработали теоретический план политического переустройства Европы, который возвращал Францию в старые границы и по их мысли гарантировал бы невозможность попыток дальнейших французских завоеваний. Ставилась задача восстановить «равновесие в Европе, утвердить ее безопасность и спокойствие на прочной основе», избавить континент от «тирании Бонапарта» и «унизительного порабощения», лишь вскользь говорилось о реставрации Бурбонов на троне, но если того пожелают сами французы. Фактически, как полагают многие историки, был предложен план создания европейской лиги (прообраз современной «соединенной Европы») и предложен кодекс нового международного права[41]. Безусловно, этот план, предложенный в теории, тогда не мог иметь шансов на реализацию, так как англичане, поддерживая в целом идею о борьбе с постреволюционной Францией, преследовали свои конкретные цели, которые отнюдь не соответствовали русскому плану нового переустройства Европы. А главное, англичане не только опасались усиления русского влияния на континенте, но всеми силами старались этого не допустить. Эти моменты (политическая ревность между союзниками; реальные противоречия и разные политические подходы при оценки конкретных ситуаций) со временем превратились в ахиллесову пяту новой коалиции.
Тем не менее на основе переговоров Новосильцева с У. Питтом 30 марта (11 апреля) 1805 г. в Петербурге была заключена союзная конвенция «О мерах установления мира в Европе», документ, ставший главной основой для создания коалиции. В целом это была победа английской дипломатии, так как Великобритания выходила из долговременного периода европейской изоляции и приобретала на суше мощного союзника. Еще 2 (14) января 1805 г. Россия заключила конвенцию со Швецией о совместных действиях по защите Северной Германии. Затем 11 (23) сентября 1805 г. был заключен оборонительный русско–турецкий договор, впрочем, турки впоследствии не принимали участия в боевых действиях, но обязались пропустить русские суда и транспорты с войсками (дивизию генерала Р. К. Анрепа) через Босфор, а также дали согласие на усиление русского контингента на Ионических островах (базы русского флота), что имело немаловажное значение в будущих событиях.
Необходимо заметить, что третья коалиция складывалась с огромным трудом. Слишком много имелось противоречий и у потенциальных коалиционеров. Россия и Англия очень надеялись, что к ним присоединятся Австрия и Пруссия, два весьма важных игрока на европейской арене. Но монархи и правительства этих двух государств проявляли колебания. Они не без оснований опасались ввязываться в очередную войну с французами, в которой их армии имели все шансы потерпеть новые поражения. Но, чувствуя реальную угрозу своему существованию на политической карте Европы, они готовы были заключить с Россией оборонительный союз, но отнюдь не наступательный. Вообще, они предпочитали, чтобы воевали другие, но не они. Кроме того, шел откровенный торг будущими территориями, причем весьма заманчивые предложения Пруссии и Австрии исходили и от Наполеона, а не только из стана коалиции.
Эти обстоятельства затормозили формирование третьей коалиции, но решающим фактором стали внешнеполитические шаги самого Наполеона, вынудившие Австрию решиться присоединиться к противникам Франции. Австрийцы сначала даже признали за Наполеоном императорский титул и старались занять нейтральную позицию. Но в дальнейшем уже речь пошла о реорганизации Итальянской республики. Республика эта, президентом которой являлся Наполеон, по сути, являлась дочерним владением Французской республики. Но, скроенная по французскому лекалу и развиваясь по французской схеме, она повторила материнскую судьбу – из республики (с абсолютистским правлением) превратилась в монархию. Вслед за коронацией в Париже 2 декабря 1804 г. уже последовала коронация Наполеона в Милане 26 мая 1805 г. Французский император добавил к своему титулу еще титул короля Италии и надел на свою голову остроконечную корону Лангобардских королей. Хотя на Апеннинском полуострове не все земли входили в это королевство (условно говоря, северные земли будущей Италии), заявка на будущее была сделана. Но этим дело не ограничилось. 30 июня 1805 г. в состав французской империи была принята Лигурийская республика (естественно, по ее просьбе, но по французской подсказке), ныне территория Генуэзской Ривьеры. А земли Лукки и Пьомбино превратились в княжество и оказались переданы младшей сестре Наполеона, новоиспеченной принцессе Элизе.
Эти шаги Наполеона в Италии ясно показывали вектор развития и будущего направления его политики. Они покончили с колебаниями и прибавили решительности австрийскому правительству. 28 июля (9 августа) оно пошло на подписание союзного трактата. 10 (22) сентября к союзу присоединилось Неаполитанское королевство. Союзники планировали, что к ним присоединятся до 20 тыс. солдат из мелких немецких государств. Но вряд ли закладывались в этом случае всерьез, поскольку рассчитывать на лоскутную Германию, где резко усилилось влияние Франции, не приходилось. Все попытки склонить на свою сторону самую крупную германскую державу Пруссию (дипломатическими рычагами и даже путем прямого военного давления) довольно долго оставались тщетными, она предпочитала нейтралитет, а в действительности ожидала и предпочитала сделать выбор – кто больше предложит, по сути, оставаясь ориентиром для многих владетельных немецких особ, зорко следивших за европейской конъюнктурой.
С большим трудом, так или иначе, коалиция сформировалась. Россия была готова отправить в поход 180 тыс. человек, Австрия – 250 тыс. человек. Контингенты других стран выглядели намного скромнее: Швеция дала 16 тыс. человек, Неаполь обязался выставить до 20 тыс. человек, Англия, помимо флота, высказала намерение выделить всего лишь 5 тыс. человек. Впрочем, европейцы до начала ХIХ в. имели крайне низкое мнение по поводу боеспособности английских войск. Помимо этого, в зависимости от выставленных контингентов Великобритания выделяла своим союзникам немалые деньги (1250 тыс. фунтов стерлингов за каждые 100 тыс. человек, а также часть выплат по мобилизационным расходам), то есть выступала банкиром коалиции. Это обстоятельство давало возможность французской пропаганде затем утверждать, что союзники «продались» за английское золото и поэтому воевали с Наполеоном. Действительно, у европейских феодальных держав – противников Франции – денег в казне на войну катастрофически не хватало, и они, бесспорно, надеялись на английские субсидии, чтобы хоть как–то свести свои дефицитные бюджеты. В то же время, несмотря на значительность обещанных сумм, деньги выплачивались англичанами с большим опозданием (да и то не всегда), кроме того, они могли покрыть лишь часть огромных военных расходов членов коалиции.
Всего воинских сил, которые действительно могла выставить коалиция (а не на бумаге и в планах), насчитывалось примерно 380 тыс. бойцов. Кроме того, потенциально союзники могли рассчитывать на присоединение к ним 100 тыс. пруссаков, чего, как мы увидим, не произошло. Единого командования объединенными силами не предусматривалось, что в общем–то было не реально, учитывая разбросанность четырех театров военных действий, но заранее оказались не обговоренными проблемы руководства на отдельных театрах военных действий, где должны сражаться с наполеоновскими войсками союзники. Не было четко определено, кто кому будет подчиняться и кто конкретно будет командовать в случае совместных действий союзников. В этом очень важном для каждого военного человека аспекте уже можно было разглядеть ростки будущих неурядиц и поражений.
Наполеона подготовительные мероприятия союзников застали на Атлантическом побережье, в Булонском лагере, где в течение двух лет оказались сосредоточены лучшие части французских войск (свыше 160 тыс. человек), недаром этот лагерь потом назвали «прообразом Великой армии». Уже в августе 1805 г. на основе получаемой информации он сделал вывод о приготовлениях союзников и большой вероятности войны, в первую очередь с австрийцами. Это кардинально меняло ситуацию. Главные силы Наполеона были развернуты на побережье против Англии, где он готовился к исполнению дерзкого плана покорения коварного Альбиона. Против Австрии, скажем справедливости ради, в тот момент никакой концентрации французских войск не наблюдалось. В результате Наполеон вынужден был окончательно отказаться от претворения своих давних замыслов и давно лелеемой мечты – поставить Англию на колени. Да и мечта оказалась (или уже ему стало представляться) трудноосуществимой. В дальнейшем, после 1805 г., у него уже не было возможностей, ресурсов и времени замахнуться на что–то подобное. Не позволяла и отвлекала быстроменяющаяся ситуация.
Сейчас весьма сложно определить, в какой степени открытие военных действий на континенте, в том числе и вступление России в войну, спасло Англию от переправы через Ла–Манш и вторжения французских войск на Британские острова. В том, что эта операция подготавливалась серьезно и тщательно, нет никого сомнения. Хотя Наполеон почти два года держал лучшие силы на побережье против Англии, ясно, что без серьезной поддержки флота (следовательно, победы французов на море) он бы не смог осуществить грандиозный план переброски войск через пролив. Даже воспользовавшись благоприятным случаем (отсутствием по какой–то причине английских кораблей) он рисковал позднее быть полностью отрезанным на Британских островах от Франции (то есть от своих тылов) английским флотом. Было бы вдвойне безумием осуществлять подобную операцию, зная, что против тебя готовятся выступить две мощные континентальные державы – Россия и Австрия. В любом случае начало военных действий австрийцев давало возможность Наполеону сохранить лицо – ведь не мог же он до бесконечности держать армию вторжения в Булонском лагере (энтузиазм войск шел на убыль), а шансов на реальную поддержку и победу французского флота оставалось все меньше и меньше, что доказали и последующие события при Трафальгаре.
Вряд ли британцы жаждали проверить жизнеспособность своей государственной машины и боевой настрой своих вооруженных сил путем французского вторжения на Британские острова. Для многих англичан сама мысль о возможности переправы французов через Па–де–Кале вызывала чувство страха. Именно поэтому, можно объяснить тот факт, что они без особого желания выделили даже мизерный контингент для действий в Европе. Можно понять поведение любого государства в такой критический момент, когда все войска необходимо было сконцентрировать для отражения потенциальной угрозы в пределах метрополии. Да и европейцы, памятуя последние сухопутные поражения англичан от американцев и очень неудачные их действия в 1799 г. в Голландии, видели в такой армии мало проку. Скорее выделение на бумаге 5 тысячного английского контингента имело для союзников чисто символическое значение, главное участие флага, а не армии. Для Великобритании же отказ Наполеона осуществить вторжение и его переориентация на военные действия на континенте давали возможность вздохнуть спокойно, что называется, перевести дыхание после напряженного ожидания нависшей опасности.
Рождение Великой армии
Наполеон, узнав о приготовлениях своих противников, решительно взялся за дело и не дал застать себя врасплох. В конце августа, еще до перехода австрийцами границ, он развернул подготовительные мероприятия по рекогносцировке будущего театра военных действий, подготовке тыла и начал переброску основных войск на Рейн, даже не зная возможных направлений движения австрийцев. Уже 26 августа 1805 г. впервые им был употреблен термин Великая армия (официально это название она получила 29 августа). Она должна была кратчайшими путями двигаться сначала в Баварию. Все это делалось для решения основной задачи, которую перед собой поставил Наполеон, – разбить противостоящие силы австрийцев еще до подхода русских войск.
Что же имел в то время Наполеон для реализации своего плана? В первую очередь высоклассную и лучшую в Европе (да и в мире) армию. Это заключение можно сделать на базе фактического материала и сделанных из него выводах недавно вышедших монографий, в которых, надо отметить, очень пространно и подробно дана характеристика Великой армии на момент ее создания[42]. Попробуем хотя бы кратко охарактеризовать ее, представив новые для того времени изменения. Численность Великой армии определялась на тот период примерно в 180 тыс. человек. Она получила новую организационную структуру, созданную на основе опыта революционных войн. И как показали последующие события, эта организация оказалась наиболее оптимальной и приспособленной для ведения боевых действий на широком пространстве, во всяком случае значительно превосходившей организационные структуры европейских армий феодальных государств. Первоначально она делилась на семь корпусов, каждый из которых (15 – 25 тыс. человек) состоял из двух – четырех пехотных и одной кавалерийский дивизий с приданной артиллерией. Кроме того, для решения стратегических задач создавался кавалерийский резерв (свыше 20 тыс. сабель и конной артиллерии), куда входили кирасирские и драгунские дивизии. Тогда же началось формирование артиллерийского резерва. Но главным резервом для Наполеона оставалась императорская гвардия, состоявшая из элитных пехотных, кавалерийских и артиллерийских частей, насчитывавшая тогда примерно 12 тыс. человек. Гвардия использовалась на поле боя лишь в крайнем случае. Для эффективной системы управления войсками был создан императорский штаб, многоотраслевой орган (делившийся на отделы и подотделы), возглавлявшийся маршалом А. Бертье. Штабной аппарат насчитывал в 1805 г. более 400 офицеров и 5000 рядовых (писаря, охрана и т. п.). Эта была универсальная по тому времени система военного управления, одновременно, можно сказать, и мозговой центр армии. И именно этой системе затем стала подражать значительная часть европейских армий (в том числе и России), во всяком случае, позднее некоторые государства заимствовали или прямо копировали очень многие ее элементы.
Личный состав Великой армии до 1805 г. получил очень хорошую боевую подготовку. Примерно четверть рядового и унтер–офицерского состава составляли испытанные ветераны, участвовавшие еще в революционных войнах, примерно 40 % имели за своими плечами хотя бы одну военную кампанию. Свыше 50 % солдат оказались зачисленными в ряды после 1801 г. и были чуть старше 20 лет (самый боеспособный возраст). Армия имела превосходные офицерские кадры с немалым боевым опытом, многие из которых начинали службу рядовыми в старой королевской или революционной армии. Средний возраст лейтенантов был 37 лет, полковников – 39 лет, генералов – 41 год. При назначении первых восемнадцати маршалов в 1804 г. их средний возраст составлял всего лишь 44 года.
В целом в 1805 г. Великая армия представляла очень мощную и мобильную силу, на голову превосходившую вооруженные силы феодальных государств Европы по опыту, организации и по применению новой тактики военных действий, рожденной практикой революционных войн. Главное, этой армией руководил выдающийся полководец, одновременно являвшийся и талантливым государственным деятелем, обладавшим беспрекословным авторитетом и умевшим для решения стратегических задач своей волей концентрировать усилия своей державы на правильно выбранном направлении.
Глава 3
Кампания 1805 г.
Планы сторон
После лета 1805 г. войска будущих противников начали интенсивное движение к театру военных действий. Союзниками, собственно, австрийским командованием (Гофкриксрат) и русским генерал–адъютантом Ф. Ф. Винцингероде, еще в Вене 4 июля 1805 г. был предварительно разработан план действий сухопутных войск на континенте, получивший название «Военная конвенция». Этим планом предусматривались несколько театров военных действий с учетом возможного присоединения к коалиции Дании и Пруссии.
1) На север Германии, в частности в Шведскую Померанию, направлялся русский корпус генерала П. А. Толстого (16 тыс. человек), он должен был совместно со шведами (16 тыс. человек), и возможно, с английским контингентом, а также с пруссаками действовать в направлении захваченного французами Ганновера.
2) В Южной Германии предполагалось действовать 120 тыс. человек австрийцев и примерно 80 – 90 тыс. русских войск.
3) В Северной Италии предполагалось действовать более 100 тыс. австрийских войск.
4) В Южную Италию должно быть направлено 45 тыс. человек русских, англичан и присоединенных к ним неаполитанцев.
Бросив взгляд на принятый союзниками план, сразу становится ясным, что Северная Германия и Южная Италия рассматривались как вспомогательные направления. Лишь в случае, если бы к коалиции присоединилась Пруссия, тогда можно было ожидать движения прусских войск в сторону Рейна. Главными направлениями для союзников являлись второе и третье. Причем австрийское командование полагало, что основным театром военных действий Бонапартом будет выбрана Италия. Весьма странное предположение, когда собранные силы Наполеона находились тогда в Булонском лагере. По австрийскому замыслу после занятия Баварии и Северной Италии союзные армии должны были соединиться в Швейцарии и оттуда двинуться на территорию Франции. Отметим, что несколько похожий план (движение в Швейцарию) потерпел полное фиаско в 1799 г. Командовать этими армиями должны были даже не австрийские генералы, а австрийские эрцгерцоги. Командующим в Южной Германии был номинально назначен имевший мало военного опыта эрцгерцог Фердинанд (чтобы не отдавать командование русскому генералу), а в Северной Италии эрцгерцог Карл, один из лучших австрийских военачальников. Без особого труда можно вычленить в этом многосложном и многоходовом плане австрийский умысел – захват территорий для себя (спешили прибавить свои гербы к занятым областям), а не разгром противника. Да и реализация плана была трудноисполнимой из–за характера местности (в значительной части горной или гористой), в которой предстояло действовать войскам. Кроме того, весьма сомнительна была и польза от дальних отвлекающих диверсий – высадки союзников в Северной Германии и в Неаполе как почти бесполезной траты сил и средств вместо их концентрации для достижения основной цели.
Напротив, план Наполеона со стратегической точки зрения выглядел простым и логичным. Оставив без внимания возможные уколы союзников против Ганновера и Неаполя, а в Северной Италии поставив чисто оборонительные задачи маршалу А. Массена, имевшему в распоряжении ограниченное число войск (50 тыс. человек), французский полководец свои главные силы переориентировал от Ла–Манша на Дунай и далее к Вене. Он поставил принципиальную задачу – вывести из строя Австрию, разделить ее на две части, тем самым не только помешать соединению с русскими войсками, но и расколоть территорию Австрийской империи, что затруднило бы возможность помощи одной австрийской армии другой. Успех на этом направлении гарантировал ему дальнейшее обладание и Италией, и Германией и являлся лучшей защитой этих территорий.
Уже в самом начале реализации принятого плана союзников возникли затруднения и отклонения от первоначальных замыслов. Во–первых, были допущены промахи чисто политического свойства. 25 августа 1805 г. из Радзивиллова в сторону Австрии двинулись русские войска – Подольская армия (около 50 тыс. человек) под командованием М. И. Кутузова. Она должна была соединиться с австрийцами на Дунае и потом начать действовать в Южной Германии. Австрия же, не дожидаясь русских, решила действовать самостоятельно, и ее войска 11 сентября вступили на баварскую территорию, надеясь, что сила штыков заставит присоединиться к коалиции Баварию. Но на деле произошло нечто противоположное – баварцы заявили о своей полной лояльности Наполеону и примкнули к нему. Так же поступили и владельцы других южногерманских земель. Их контингенты усилили Великую армию и в дальнейшем воевали бок о бок с французами. Они явно не желали усиления влияния на них Австрии. Монархи из дома Габсбургов много веков занимали императорский престол Священной Римской империи германской нации и уже порядком им надоели. Австрийцы явно переусердствовали, полагаясь на свою военную силу и репутацию.
Вряд ли в данном случае стоит говорить об идеологическом влиянии французских революционных идей или изображать немецких владетельных курфюрстов в качестве борцов за правду или либералов, хотя австрийское вторжение можно трактовать как агрессию. Просто они выбирали из двух зол и сделали ставку на более сильного из противников. Австрийцы многократно терпели поражения от французов, в том числе и от Наполеона, да и занять эти территории французам не представляло никакого труда. Нараставший топот солдатских сапог французов помог им сделать решающий выбор. И в первый момент немцы не прогадали и затем до 1813 г. верой и правдой старались заслужить доверие Наполеона. Правда, позже, в 1815 г., немецким коронованным особам за свои прагматические решения вопреки феодальной солидарности и желание любыми средствами сохранить свои владения пришлось пережить весьма тревожные минуты, когда державами–победителями решалась их дальнейшая судьба. Но их простили, они, отделавшись легким испугом, даже смогли тогда сохранить полученные от Наполеона титулы, правда, часть полученных земель все же пришлось вернуть.
Но это будет потом. А в 1805 г. Наполеон сумел создать (усилиями Австрии) против третьей феодальной коалиции свою собственную коалицию. На стороне Франции, помимо Испании и французских государств–сателлитов (Италия, Швейцария, Голландия и др.), выступили Бавария, Вюртемберг и Баден (выставили 30 тыс. человек). Единственно, ландграфство Гессен–Дармштадтское отказалось подписать союзный договор с Наполеоном, но разрешило проследовать через свою территорию французским войскам. Присоединение южно–немецких государств не только увеличило силы Наполеона, но дало возможность создать прочный и надежный тыл для действий Великой армии, можно было продвигаться вперед по чужой территории, не опасаясь всевозможных неприятностей и внезапных ударов в спину. Немцы исправно выполнили возложенные на них обязательства.
К концу сентября австрийские войска заняли Баварию, вошли в ее столицу Мюнхен, а их основные силы выдвинулись к Ульму. Все это было сделано по замыслу генерала барона К. Макка фон Лейбериха, злого гения австрийской армии. Первоначально номинально австрийцами на Дунайском театре командовал эрцгерцог Фердинанд, но его начальник штаба генерал Макк был в фаворе у императора. Фердинанд получил приказание руководствоваться и выполнять все советы и директивы своего начальника штаба. Естественно, между первыми лицами возникли неурядицы и непонимание. Именно по замыслу фактического главнокомандующего Макка австрийские войска оказались растянутыми от Боденского озера до г. Ингольштадта, а основные силы австрийцев расположились у Ульма и на рубеже р. Иллер, ожидая там появления французов. Причем никаких конкретных разведсведений о французах у австрийского командования не имелось, и они абсолютно неверно судили о соотношении сил, полагая, что у французов против них действовали примерно 70 тыс. человек (на самом деле их было минимум 160 тыс. человек), то есть примерно столько же, как и у них. Дислокация войск была сделана по наитию генерала Макка и развернута фронтом на запад. Но именно такое расположение австрийцев очень устраивало французского полководца, и он надеялся воспользоваться стратегическими просчетами своего противника.
Ульмская катастрофа
Наполеон решил обойти с севера правый фланг Макка, отрезать его коммуникации от Австрии, а затем окружить его войска. 25 сентября французы форсировали Рейн. Корпуса Великой армии, разбросанные веером на фронте более 200 км, начали по заранее составленным маршрутам быстрые самостоятельные фланговые движения, а конница И. Мюрата сделала несколько демонстраций в направлении Ульма с целью удержать австрийцев на занимаемых позициях. Ульмский маневр Наполеона был разыгран как по нотам, ему все удалось, хотя и при исполнении можно найти шероховатости и ошибочные решения французских маршалов и генералов, порожденные быстро меняющейся обстановкой. В будущем эта операция стала классикой при изучении стратегии и военного искусства. Но при наличии такой бестолковой в военном отношении личности, как генерал Макк, она теряет определенную ценность. Ибо трудно даже предположить, что найдется еще один такой самоуверенный схоласт, подобный Макку, пребывавший в настроении полного оптимизма, не знавший силы и намерения своего противника и так уверенно загонявшего бы себя в ловушку. Вместо того чтобы отступать, осознав опасность, когда французские корпуса достигли Дуная и угрожали отрезать его от Австрии, он остался маневрировать, а фактически бездействовать в районе Ульма, хотя можно было еще попытаться прорваться, уйти с чужой территории, избежать возможной катастрофы, пожертвовав частью, спасти целое. Ничего не было сделано, чтобы вырваться из мышеловки. Причем как–то рационально объяснить поведение Макка в те дни историки могут с большим трудом. Такое чувство, что «кролик оказался загипнотизирован удавом». Макк находился в плену абсолютно неверных политических сведений, он получал какие–то почти фантастические данные о восстаниях во Франции, высадки англичан в Булоне и, как ни парадоксально, постоянно ожидал отступления и повального бегства французских войск, даже тогда, когда для австрийцев складывалась катастрофически безнадежная обстановка. Все это было бы смешно, если бы не привело к весьма печальным последствиям. Очень плохо, когда лицо, облеченное военной властью, слабо разбиралось в стратегии, вследствие чего и допускало грубые просчеты, но еще хуже, когда примешивало сюда и политические моменты, не только не отражающие действительности, но и ей в корне противоречащие. Тогда главнокомандующий становился похожим на шута и превращался в явное посмешище даже в своей профессиональной среде.
7 октября французские полки вышли к Дунаю в районе г. Донауверт и переправились на другой берег. Произошло несколько боев, и 14 октября, после взятия моста на Дунае, у Эльхенгема, маршалом М. Неем, австрийцы окончательно отступили к Ульму и оказались там полностью блокированы французами. 16 октября эрцгерцог Фердинанд и ряд генералов предложили осуществить прорыв, но Макк не поддержал это решение. Кульминацией событий на Дунае стал день 20 октября, когда основные силы Макка капитулировали. Оружие сложили до 30 тыс. солдат и офицеров, 18 генералов, а в руки французов попало 63 пушки и 40 знамен. Когда к Наполеону привели пленного Макка, тот, словно оправдываясь, заявил: «Император Австрии не хотел этой войны, она была навязана Россией». На что вопросом отреагировал французский император: «В таком случае, вы уже не великая нация?»[43] Из австрийской армии в Баварии только 10 тыс. из отряда генерала М. Кинмайера, оттесненного французами от г. Донауверта, отошли в австрийские владения, да 5 тысячный левофланговый отряд генерала Б. Ф. Иелачича прорвался в Тироль. Правда, несколько тысяч австрийских кавалеристов выскользнули из котла и направились в Богемию, но затем, позднее, были разбиты при преследовании и вынуждены сдаться. Лишь небольшой конный отряд во главе с эрцгерцогом Фердинандом смог добраться до австрийской границы.
Первый этап кампании Наполеон выиграл даже без генерального сражения, благодаря четко продуманному и исполненному плану, быстрым передвижениям своих корпусов, численному преимуществу, а также парадоксальной самоуверенности и непостижимому упорству фактического австрийского главнокомандующего Макка и его бесплодным ожиданиям подхода русских войск в «ключевой позиции» у Ульма. Но события в бочку с медом подложили Наполеону и ложку дегтя. 21 октября 1805 г. у мыса Трафальгар, на Атлантическом побережье, английской эскадрой адмирала Г. Нельсона был уничтожен франко–испанский флот. Эта победа, бесспорно, на многие годы обеспечила господство Англии на морях и окончательно похоронила идею Наполеона о французском вторжении на британские острова. Теперь не только с географической, но и со стратегической точки зрения Англия становилась неуязвимой для наполеоновских орлов. В какой–то степени для Франции Трафальгарская трагедия уравновесила Ульмскую капитуляцию. Но континент лежал у ног французского императора. И он постарался закончить начатое дело на суше – разобраться до конца с союзниками Англии.
Вступление в войну России
Дальнейший путь Великой армии в глубь исконных провинций Австрии преграждали лишь жалкие остатки австрийских войск и подошедшая армия М. И. Кутузова.
Это была не единственная армия, которую обязалась выставить Россия как свой вклад в дело третьей коалиции. Кроме того, что в Померанию для совместных действий со шведами в Ганновере был направлен отряд генерала П. А. Толстого (16 тыс. человек), а на Ионические острова и в Неаполь десантный отряд генерала Р. К. Анрепа (25 тыс. человек), у Бреста находилась армия генерала Ф. Ф. Буксгевдена (30 тыс. человек) и корпус генерала И. Н. Эссена (50 тыс. человек), а в районе Гродно корпус Л. Л. Беннигсена (48 тыс. человек). Эти последние войска были собраны на прусской границе для того, чтобы заставить Пруссию демонстрацией силы примкнуть к коалиции. Не исключался отнюдь и вариант заставить ее это сделать силой оружия – этот сценарий развития событий серьезно обсуждался российскими правящими кругами. За это втайне ратовал и руководитель российской внешней политики А. Чарторыйский, поскольку значительная часть Польши тогда входила в состав Прусского королевства. Он, как польский патриот, надеялся, что война с пруссаками станет началом возрождения польской государственности под скипетром Александра I. Причем первоначально Пруссия, стараясь выторговать у Наполеона за свой нейтралитет новые территориальные приобретения, категорически отказалась пропускать русские войска через свои границы для прохода в Австрию. Россия же лишь пыталась увлечь за собой феодальную Пруссию, примерно так же, как незадолго до этого Австрия (очень неудачно) хотела увлечь за собой Баварию, а на самом деле оказалась близка к военному конфликту с Гогенцоллернами, откровенно демонстрировавшими алчность и близорукость. Но быстро изменяющаяся обстановка внезапно приобрела совершенно другой разворот.
3 октября 1805 г., во время движения французских войск к Дунаю, 1-й армейский корпус маршала Ж. Б. Ж. Бернадота пересек прусский анклав Анспах и тем самым нарушил нейтралитет Пруссии, причем немногочисленные прусские войска чуть было не оказали сопротивление французам. По–видимому, Наполеон посчитал, что может себе позволить такое, а пруссаки не будут сильно артачиться. Но этот инцидент произвел неприятное впечатление на прусский двор, армию и общество. Естественно, при наличии антифранцузской партии это было воспринято как оскорбление. Вслед за этим согласие на проход русских войск в Австрию было вскоре получено, правда, с условием перехода границы у Гродно, что повлекло перегруппировку войск, занявшую почти две недели. Кроме того, в Пруссию 13 (25) октября, чтобы поддержать дело коалиции, прибыл Александр I, с королевской четой он был в самых дружеских отношениях (как ни с кем из европейских монархов). Он смог даже после капитуляции Макка (с другой стороны – победы при Трафальгаре) уговорить прусского короля Фридриха Вильгельма III подписать 22 октября (3 ноября) договор о намерении вступить в антинаполеоновскую коалицию. Но этот договор оказался обставлен несколькими оговорками, делавшими его условным. Пруссия должна была выставить заведомо невыполнимые и ультимативные требования Наполеону (осуществить «вооруженное вмешательство»), а после этого через месяц выступить против Франции и выставить 180 тыс. человек, причем за это в итоге ей пообещали помимо положенных денег за участие в военных действиях компенсацию в виде получения Ганновера или Голландии. Прусское корыстолюбие и на этот раз проявилось очень ярко. Причем договор Пруссия так и не выполнила и, как становится ясным из более поздних событий, в коалицию не вступила, даже несмотря на то, что этот союз был подкреплен клятвой в вечной дружбе королевской четы и Александра I над гробом Фридриха Великого в гарнизонной церкви Потсдама. Клятва не являлась юридическим документом, всего лишь словом чести монархов, но она свидетельствовала, до какой степени российский император оставался еще не искушен и не опытен как политик и верил в святость рыцарских обрядов. Хотя нельзя исключать, что уже тогда им проявлялись элементы театрализованной политики, к которым был так склонен Александр I впоследствии. Бесспорно другое – когда речь шла о прагматической выгоде Прусского королевства, любые слова очень быстро забывались немецкими правителями, вернее, ими пренебрегали как ненужной болтовней.
Но вернемся к армии Кутузова, единственной силы, которая осталась противостоять Великой армии в сердце Австрийской монархии, помимо жалких остатков ее войск. По плану сосредоточения русских войск, досконально разработанному в Вене, первоначальный маршрут армии Кутузова шел от Радзивиллова к Бранау на р. Инн (Лемберг, Тарнов, Тешен, Кремс). Это был длительный марш длиной в 900 верст. Армия была разбита на шесть колонн (из всех родов оружия), передвигаясь на расстоянии одного перехода. После того как русские полки в условиях осеннего ненастья за 28 дней достигли г. Тешен, пройдя в общей сложности до 700 верст (скорость движения равнялась 23 – 26 верст в день), австрийский Гофкригсрат решил ускорить их движение и под это дело были выделены около 2 тысяч подвод. На них была посажена пехота, и армия уже шла форсированным маршем. Передовая колонна генерала князя П. И. Багратиона уже 29 (11 октября) достигла пограничной крепости Браунау, а 10 (22) октября вся армия Кутузова (имея свыше 6 тыс. человек больных), как и планировалось, подошла туда, на расстояние более 240 верст от Ульма, но ничем помочь австрийцам в Баварии не могла. Да и на следующий день к Кутузову прибыл виновник Ульмской катастрофы – отпущенный французами генерал Макк. Стратегическая обстановка резко изменилась. Кутузов в силу обстоятельств должен был принять на себя командование, включая немногочисленные австрийские войска, – всего примерно 55 – 58 тыс. человек (из них около 20 тыс. австрийцев).
Отступление русских
С этими достаточно небольшими силами русский главнокомандующий оказался в весьма непростом положении. Его войска, не имея никаких резервов, оказались в полосе наступления корпусов Великой армии. Советчиков же у русского полководца было в избытке, некоторые, как русские (в том числе и П. И. Багратион), так и австрийские генералы, предлагали даже начать наступление на Мюнхен[44]. А австрийский император сразу же потребовал защитить свою столицу – Вену, к этому же сводились и рекомендации Александра I. Скорое прибытие австрийских подкреплений из Тироля и Италии было маловероятно и ожидалось не скоро. Кутузову, как он мыслил, в тех условиях в первую очередь важно было сохранить армию, а затем необходимо соединиться с шедшими из России войсками Буксгевдена (находились в 14 – 20 переходах в районе Пулав и двигались к Ольмицу). С правого фланга у него находился полноводный Дунай, а с левого – отроги Альпийского хребта. С фронта – надвигался грозный и имевший по крайней мере трехкратное превосходство сил противник, к тому же вдохновленный только что одержанной блистательной победой. Кутузов в этих условиях резонно решил отступать. Отход русских войск в направлении г. Линца после уничтожения мостов на р. Инн начался 13 (25) октября. На военном совете в г. Вельсе с участием австрийского императора русский главнокомандующий предложил «не упорствовать в удержании Вены, отдать ее французам, только действуя неторопливо»[45].
Наполеон же, видя перед собой подошедшие войска нового противника, решил навязать свою стратегию. В первую очередь он ставил цель не допустить соединения русских войск и разбить их по частям. Для этого он поставил цель двинуться на Вену – это была столица и центр Австрийского государства. Он надеялся, что для ее защиты Кутузов вынужден будет с остатками австрийцев втянуться в генеральное сражение или позволит окружить свои войска – в итоге потерпит поражение и повторит участь Макка. Обеспечив тыл и свой фланг против Тироля, Наполеон основные силы французов бросил против Кутузова. Кроме того, был образован 8-й корпус из четырех дивизий под командованием маршала А. Э. К. Ж. Мортье. Он должен был действовать на северном берегу Дуная и угрожать коммуникациям Кутузова. Для содействия Мортье создавалась флотилия на Дунае.
Первое боевое столкновение с французами произошло у Ламбаха, на р. Траун, 19 (31) октября. Это был бой русского арьергарда под командованием генерала П. И. Багратиона, и он имел задачу выручить и вывести из опасного положения четыре отступающих австрийских батальона. После этого русские войска продолжили отступление по долине Дуная к Кремсу, а австрийцы под командованием генерала М. Мерфельдта после боя за мост на р. Энс у г. Штейера начали отход к Вене. Затем 24 октября (7 ноября) последовало довольно жаркое дело под Амштеттеном, где арьергард П. И. Багратиона, подкрепленный полками генерала М. А. Милорадовича, выдержал бой с французской кавалерией И. Мюрата и гренадерами Н. Ш. Удино. У Кутузова была возможность выбрать очень удобную оборонительную позицию у Санкт–Пельтена, для того чтобы защитить Вену (на этом настаивали австрийский и российский императоры). И на это очень рассчитывал Наполеон. Но русский главнокомандующий отказался от этой заманчивой перспективы, перед ним стояли другие задачи, а не приоритет спасения австрийской столицы. Слишком очевидным, прими он такое решение, было бы окружение русских войск в районе южного берега Дуная. К тому же он предполагал (что подтвердилось перехваченной у французов корреспонденцией), что австрийцы уже вступили в тайные переговоры о мире с Наполеоном. Кроме того, именно в Санкт–Пельтене Кутузов узнал о движении корпуса Мортье по северному берегу Дуная к Кремсу, тем самым создавалась угроза не только потери сообщения с войсками Буксгевдена, но и окружения его армии. Русские войска от Санкт–Пельтена резко повернули на север и 26 – 27 октября (9 – 10 ноября) перешли Дунай. Теперь эта река стала мощной преградой, отделявшей русских от французских корпусов. Кутузов, уничтожив мосты через реку, благополучно выскользнул из подготовленной ему мышеловки. В целом русское отступление в очень сложных условиях можно назвать образцовым, и Кутузов показал себя как опытный и очень мудрый полководец, сумевший прекрасно решить трудную стратегическую задачу и спасти свои войска.
Мало того, в результате этого блестящего маневра русской армии в тяжелое положение сразу же попал находившийся на северном берегу Дуная, в районе Кремса, корпус Мортье. Кутузов, прекрасно осведомленный от лазутчиков о силах этого корпуса, сразу же отдал приказ атаковать дивизии Мортье. Командовавший французским авангардом Мюрат, увидев, что армия Кутузова переправилась через Дунай и его отделяла мощная водная преграда, не получив санкции Наполеона, решил совершить бросок на Вену, так его прельщали лавры завоевателя австрийской столицы. Это решение Мюрата во многом облегчало задачу Кутузова. Поэтому русское наступление на северном берегу Дуная оказалось для продвигавшихся там вперед французов неожиданным.
События под Кремсом, или, как часто их называют в историографии, бой под Дюренштейном 30 октября (11 ноября), в отечественной литературе в основном представлены как безусловная русская победа. Но во французской военно–исторической литературе это сражение рассматривается как несомненный героизм сводного корпуса Мортье, сражавшегося с превосходящими русскими силами и достойно вышедшего из опасного положения. Только в одной отечественной монографии, О. В. Соколова, подробно, по источникам, описан сам ход военного столкновения и сделаны выводы, с которыми стоит согласиться[46].
По диспозиции русской армии на этот день, составленной уроженцем г. Кремса австрийским фельдмаршал–лейтенантом Г. Шмидтом (присланным императором Францем к Кутузову в качестве генерал–квартирмейстера), русские войска должны были с разных направлений атаковать передовую французскую дивизию генерала О. Т. М. Газана (6 тыс. человек), шедшую по узкой дороге вдоль берега Дуная, с левой же стороны возвышались отроги Богемских гор. Главная роль отводилась колонне генерала Д. С. Дохтурова (21 батальон), которая должна была совершить обходной маневр через горы и отрезать путь к отступлению. Причем сам генерал Шмидт «вызвался завести войско в тыл Газановой дивизии»[47]. Для обхода через горы у с. Эгельзе фронта дивизии Газана предназначался Бутырский мушкетерский полк генерала Ф. Б. Штрика. Для удара с фронта предполагались войска под командованием генерала М. А. Милорадовича (первоначально всего 5 батальонов!). Имея подавляющее превосходство в силах для наступления с фронта выделялась колонна, которая уступала французам в численности более чем в два раза! Скорее всего Кутузов до появления колонны Дохтурова не хотел демонстрировать превосходство в силах. Остальные войска оставались в резерве или прикрывали северное направление. В результате атаки Милорадовича на изолированную дивизию Газана русские сначала продвинулись вперед, а потом были отброшены противником, несмотря на то, что им на помощь с фланга успели подойти батальоны Бутырского мушкетерского полка, совершившие обходное движение, а также брошены части резерва.
Колонна Дохтурова в 2 часа утра вышла для обходного движения, но расчеты, что в 7 часов утра она достигнет поставленной цели, не оправдались. Дохтурову предстояло пройти в общей сложности до 10 верст, чтобы выйти французам в тыл. Но движение по узкой горной дороге оказалось очень трудным, марш затянулся, причем пришлось оставить артиллерию и отказаться от прохода кавалерийских частей, как и части пехоты. Лишь к 4 часам дня девять батальонов Дохтурова вышли в долину Дуная и оказались в тылу дивизии Газана, из них только семь батальонов двинулись в направлении Дюренштейна, а два батальона Вятского мушкетерского полка были развернуты в сторону подходившей дивизии генерала П. Дюпона. Как ни парадоксально, но в наступающей темноте Мортье удалось организовать построение полков дивизии Газана в колонну и прорваться в центре войск Дохтурова. Оставшиеся два батальона оказались атакованными дивизией Дюпона (французы даже захватили 50 пленных и два русских знамени), и в ночной темноте французы соединились. Уже позднее на подошедших лодках флотилии обе дивизии были перевезены на другой берег Дуная. Французы потеряли убитыми, ранеными и пленными от 3,5 до 5 тыс. человек, пять пушек и даже три орла (знамени), а в плен попало 2 генерала. Но и среди русских войск урон в тот день оказался не меньше (2,5 тыс. человек), а среди погибших был и автор сложного обходного маневра австрийский генерал Шмидт, доверенное лицо австрийского императора.
Особое мнение, диссонирующее с доминирующими оценками в историографии по поводу Кремского сражения, выразил Е. В. Мезенцев в своей недавно вышедшей монографии. Он привел почти фантастические цифры французских потерь – в совокупности 12 тыс. человек: «почти 4 тыс. убито и утонуло, более 5 тыс. попало в плен (из них 4 тыс. ранено) плюс еще 3 тыс. раненых, которых французы смогли доставить в свои госпитали». По его мнению, «французские авторы совершенно исказили ход битвы», подсунули «фальшивую версию» о встречном прорыве дивизий Дюпона и Газана, а ее «к сожалению, некритично восприняли и многие российские историки, причем даже такие видные, как Г. А. Леер, А. И. Михайловский–Данилевский и др.». Укажем, что, по мнению очень уважаемых историков, численность всего корпуса Мортье едва превышала 10 тыс. человек (а одна дивизия практически не принимала участия), поэтому цифры, приведенные Мезенцевым, любому непредвзятому исследователю покажутся фантастическими. Кроме того, им дана крайне любопытная, но наивная трактовка последствий Кремского сражения: «Ульмская победа Наполеона была теперь как бы перечеркнута, и это вызвало некоторый упадок духа и разочарование у французских солдат», а в международном плане колебавшаяся Пруссия «решилась выступить против Наполеона на стороне России и Австрии»[48].
Нужно полагать, что Пруссия руководствовалась все–таки несколько иными соображениями, да и падение Вены через два дня как раз затмило русскую победу. Разномасштабные события Ульма и Кремса (даже по последствиям) вообще трудно сравнивать, а у историков нет каких–то оснований говорить и о «некотором упадке духа и разочаровании французских солдат» в тот период. «Фальшивую версию» сражения французские авторы не подсовывали, а она базируется на имеющихся французских источниках. К сожалению, Е. В. Мезенцев не провел даже сопоставительного анализа русских и французских документов, поэтому его версия событий вряд ли будет принята серьезными историками на веру, так же, как его цифры французских потерь. Несмотря на то что в наполеоновской армии военная статистика была поставлена несравненно лучше, чем в русской (мы берем в расчет не наполеоновские бюллетени, а войсковую документацию), подсчет велся автором на основе мнений русских военачальников и мемуаристов (а также таких авторов, как О. Михайлов и Л. Н. Пунин), которые вряд ли досконально представляли ситуацию во французской армии. Поэтому говорить о достоверности и объективности цифр Мезенцева не приходится.
Необходимо согласиться, что с тактической точки зрения русской стороной бой был организован крайне неудачно, а ход сражения свидетельствовал, что французские генералы очень умело использовали особенности местности, создавали численный перевес (в целом имея намного меньше войск) на главных участках боя, проявляли большую инициативу. Несмотря на свойственную русским солдатам отвагу, результаты боя нельзя признать вполне удовлетворительными. Русское командование в минимальной степени смогло использовать открывавшийся шанс для полного разгрома отдельного французского корпуса, что и дало возможность противнику уйти от полного поражения. Бесспорно, русские генералы и сам Кутузов в рапортах представляли Кремскую баталию как победу, и это действительно можно назвать успехом. Австрийский император, войска которого терпели одно поражение за другим, на радостях тут же наградил Кутузова орденом Марии–Терезии 1-го класса (до этого из русских данный орден имели только А. В. Суворов и великий князь Константин). Русская армия полностью освобождала себя от возможного давления противника на линии северного берега Дуная и могла позволить себе некоторый отдых после многотрудного похода. Но достигнутые половинчатые результаты могли быть и более внушительными и добытыми не столь большими потерями.
Наполеон же в очередной раз доказал себя мастером быстрых импровизаций на театре военных действий. Чтобы не дать возможности армии Кутузова для столь необходимого отдыха и остро чувствуя фактор времени, работавший в тот момент явно не в его пользу, в мозгу французского полководца мгновенно созрел новый альтернативный план. Сделав суровый упрек Мюрату, что тот бросил на произвол судьбы корпус Мортье и устремился к Вене, он тут же приказал ему во чтобы то ни стало захватить австрийскую столицу, избежав разрушения мостов. Мюрату удалось это сделать с лихвой. 1 (13) ноября, находясь под стенами Вены, шурин Наполеона хитростью и без единого выстрела овладел австрийской столицей, а главное, в целости заминированными Таборским и Шпицким мостами через Дунай. А все благодаря уловке и неразберихе о якобы начавшихся мирных переговорах, которые на самом деле велись тайно. В результате в руки французов попало значительное количество боеприпасов, оружия и продовольствия, приготовленное для австрийской армии.
За полтора месяца Великая армия, форсировав Рейн и Дунай, вклинилась между австрийцами в Баварии и русскими, пришедшими к р. Инн, одних окружила, других оттеснила ниже по Дунаю, заняла Тироль, затем Венецию, вытеснила войска двух австрийских эрцгерцогов из Италии, заставив их уйти в Венгрию. Двадцать дней французам понадобилось на поход с берегов Атлантического океана до Рейна, примерно сорок дней – от Рейна до Вены. Причем Наполеон вынужден был в значительной степени рассредоточить свои корпуса, иногда на довольно значительные расстояния, что было достаточно опасно из–за возможности контрударов противника. Но большой импульс этим корпусам давала действовавшая в центре могучая группировка под личным командованием французского полководца. Именно эта группировка корпусов проводила основные операции или угрожала главным скоплениям противника. Происходившие события на флангах, даже в случае неудачи, можно было поправить и скорректировать, и таким образом рассредоточение корпусов на большом пространстве превращалось в умелое распределение сил для решения поставленных задач, под небывало умелым и четким командованием. Кроме того, такое рассредоточение корпусов создавало возможность дополнительной страховки – в случае необходимости один корпус мог в любой момент прийти на помощь другому.
Бескровное занятие столицы Габсбургов открывало перед Наполеоном широкие перспективы. Главное состояло даже не в Вене, правда, знамена победоносного противника за предшествующие два столетия не водружались на ее стенах (великая красавица–столица последний раз устояла при осаде турок в 1683 г.), хотя взятие австрийской столицы также имело свою цену (части Великой армии триумфальным маршем прошли по улицам города), а в том, что французы перешли Дунай и получили возможность беспрепятственно нанести удар во фланг и тыл немногочисленной русской армии. Находясь в Вене, Наполеон мог в любую минуту устремиться туда, где угадывалось присутствие противника, он становился хозяином положения на всех направлениях, великолепнейшим образом удовлетворяя условиям искусства войны, которые сам однажды сформулировал: «Искусство разделяться, чтобы жить, и сосредоточиваться, чтобы сражаться». И через Вену уже 2 (14) ноября во фланг русской армии устремились французские корпуса маршалов Мюрата, Сульта и Ланна.
В очередной раз деморализованный союзник России оказался не на высоте положения, а, если говорить прямо, ее подвел. Вновь австрийцы поставили русскую армию в тяжелейшее положение. Вместо обороны переправ через Дунай под Кремсом, Кутузов теперь должен был думать, как избежать окружения и полного поражения. Очень быстро узнав о взятии важнейших стратегических мостов и о сдаче Вены, русский главнокомандующий тотчас направил свои войска по дороге на Цнайм, оставив, по обычаю того времени, всех тяжелораненых на великодушие французов. Он решил не отступать прямо в Богемию, а идти на соединение с подходившим из России корпусом Буксгевдена. В качестве же бокового заслона на пересечении путей из Цнайма и из Вены по проселочным дорогам был направлен отряд Багратиона (силой в 6 тыс. человек) в качестве флангового арьергарда с задачей любой ценой задержать здесь противника и дать возможность главным силам уйти из–под возможного удара. 3 (15) ноября арьергард Багратиона после ночного перехода вышел к Голлабруну и позади него занял оборонительную позицию за деревней Шенграбен. В 10 верстах от этой деревни находилась дорога на Цнайм, по которой двигались основные силы русской армии.
Багратиону было важно выиграть время, даже пожертвовав своим отрядом. Тем более что австрийские части генерала И. Ностица (один гусарский полк и два батальона пехоты), приданные отряду Багратиона и находившиеся впереди в боевом охранении, после встречи с наполеоновскими частями снялись с позиций и беспрепятственно ушли на север, поверив французам, что между их государствами уже заключен мир. После небольшого боестолкновения появились парламентеры, причем каждая из сторон их присылку приписывала своему противнику. Но в результате переговоров было заключено перемирие между русским генерал–адъютантом Ф. Ф. Винцингероде и командующим французским авангардом И. Мюратом.
Отечественные авторы упоминают об этом как о простом перемирии во время войны, а иностранные историки в лучшем случае как о предварительном договоре о начале вывода русских войск с территории Австрии. Лишь один О. В. Соколов утверждает, что Винцингероде предложил капитуляцию русских войск, именно поэтому у Мюрата «от торжества тщеславия атрофировался разум», а на простое перемирие он бы не согласился, и в этом необычайном документе состоит «тайна» Шенграбена[49]. Вывод сделан на основании заголовка данного документа по копии на французском языке, хранящейся в архиве исторической службы французской армии. Возможно, в тогдашнем французском языке термин «капитуляция» трактовался достаточно вольно и имел более широкий смысл, но в русском языке это слово трактовалось не так расширительно и однозначно переводилось как прекращение вооруженного сопротивления, сдача крепостных сооружений и оружия противнику или пленение (если не обговаривалось дополнительными пунктами). Не могу точно утверждать, почему у Мюрата «атрофировался разум», но любого русского военачальника, будь он даже генерал–адъютантом, то есть представителем армии, еще не проигравшей на тот момент ни одного сражения и не потерпевшей ни одной крупной неудачи, предложи он такое противнику, французы сочли бы за ненормального человека. Думаю, максимум, о чем мог вести переговоры Винцингероде – это о прекращении боевых действий и свободном уходе русских войск за границу. В противном случае ему бы не поверил легкомысленный Мюрат, даже при наличии у него всем известного тщеславия. Скорее всего, шурин Наполеона сам попался на уловку, подобную той, которую он сотворил с австрийцами при взятии Вены. Но, по мнению Соколова, коварные русские обманули Мюрата, заявив о капитуляции, причем на полном серьезе им сравнивается «болтовня, которой французы ввели в заблуждение австрийских генералов», с официально подписанной капитуляцией. Поэтому, мол, русские ее поскорее постарались забыть.
Во–первых, наверно, не стоит представлять многоопытного человека и маршала Франции этаким «недоумком», если бы он являлся таковым, то вряд ли стал королем и маршалом. Потом куда смотрел Наполеон, назначая своим заместителем такого «простачка», а император всех французов все–таки хорошо разбирался в людях и в их деловых способностях. Во–вторых, самое главное, не русские расторгли перемирие, а французы, и тогда даже с юридической точки зрения их вины здесь нет никакой, и поведение русского командования в этом случае даже нельзя сравнивать с откровенным обманом французскими маршалами австрийцев у стен Вены. Мюрата никто не зомбировал, он в здравом уме принимал решение о перемирии. Если это был промах, то допустили его сами французы, а русские тут ни при чем – на войне легче всего списывать ошибки на коварство и хитрость противника (просто не надо их допускать). Другое дело, Наполеон посчитал, что русские провели его шурина, как тот австрийцев незадолго до этого. Как пишут все авторы, он оказался взбешен поступком своего подчиненного и тут же отправил категорическое приказание о немедленной атаке русских. Но факт остается фактом – при подавляющем преимуществе французский авангард (примерно до 30 тыс. человек) с 3 по 4 (15 по 16) ноября неподвижно простоял против отряда Багратиона (6 тыс. человек) и не тревожил русские порядки. За это время армия Кутузова 4 (16) ноября прошла Цнайм, а утром 5 (17) ноября достигла Погорлица, после чего главнокомандующий уже мог вздохнуть спокойно. Дорога к соединению с войсками Бугсгевдена оказалась свободной, кризис был преодолен, а французские корпуса потеряли время и возможность отрезать путь отступления или нанести фланговый удар на марше русских полков.
Мюрат, получивший после полудня суровый выговор и приказ Наполеона немедленно атаковать, уведомил русских о разрыве перемирия и постарался срочно исправить положение. В 4 часа дня (по нынешнему времени в 5 часов) французы пошли в атаку, а русская батарея подожгла деревню Шенграбен. После чего французские части попытались обойти русскую позицию с флангов, и Багратион начал медленное отступление к Цнайму. Французы упорно преследовали русский арьергард 6 верст, но невольным союзником Багратиона стала быстро наступающая темнота, хотя русским полкам часто приходилось штыками прокладывать себе дорогу. Бой продолжался до 11 часов вечера, после чего русский арьергард оторвался от преследователей. Отряд Багратиона понес большие потери – свыше 2,5 тыс. убитыми, ранеными и попавшими в плен, потерял при отступлении 8 орудий, но с честью выполнил возложенную на него задачу. Армия Кутузова уже 7 (19) ноября у Вишау соединилась с подошедшими колоннами Буксгевдена. Отступление русских войск от Бранау в условиях численно превосходящего, опытного и сверхинициативного противника было проведено Кутузовым мастерски и, без всякого сомнения, делает ему честь как талантливому полководцу.
Ситуация, сложившаяся на момент соединения русских сил, казалась в целом благоприятной для сил коалиции. Наполеон в начале кампании 1805 г. проявил себя бесспорно как мастер маневра, но не смог захлопнуть мышеловку и поймать в свои сети Кутузова. В то же время французские войска, оторванные от своих тылов, проделав за короткий отрезок времени (восемь недель) такой большой путь, чрезмерно устали и нуждались в отдыхе. Кроме того, Наполеона, безусловно, заботила слишком длинная коммуникационная линия, в силу чего он вынужден был выделить значительное количество войск для ее охраны и страховки флангов. Непосредственно против войск Кутузова, у которого под знаменами оказалось свыше 80 тыс. человек (из них 15 тыс. австрийцев), у Наполеона находилось в строю всего лишь 55 тыс. человек. Несколько изменилось и положение в Северной Германии, где французы занимали в Ганновере города Гаммельн и Минден. На помощь шведским войскам и русскому корпусу генерала графа П. А. Толстого Великобритания после победы под Трафальгаром готовилась отправить десант в устье Эльбы под командованием генерала У. Каткарта (24 тыс. человек). Численность сил коалиции в этом регионе достигла бы свыше 50 тыс. человек, и они реально бы могли угрожать не только Ганноверу, но и Голландии. Учитывая 200–тысячную армию Пруссии, которая в зависимости от ситуации могла двинуть часть сил в Германию, а другую направить на помощь союзникам в Австрии, перспектива для Наполеона вырисовывалась не слишком хорошая. Не могло не вызывать тревоги у французского императора и положение дел в Италии. В Неаполь, после того как французские войска генерала Л. Гувьон Сен–Сира ушли на север воевать против австрийцев, прибыла эскадра союзников и был высажен англо–русский десант (около 20 тыс. человек). В Северной Италии, перед войной определенной австрийским командованием как главный для них театр военных действий, первоначально были сосредоточены главные австрийские силы под командованием эрцгерцога Карла, видимо, для завоевания Италии. В начале войны австрийцы действовали достаточно пассивно и фактически уступили инициативу французскому главнокомандующему маршалу А. Массена. После сражения при Кальдьеро 29 октября, где французов все–таки удалось остановить, эрцгерцог Карл, узнав об Ульмской катастрофе, принял решение идти спасать «наследственные провинции». Оставив сильный гарнизон в Венеции и надеясь тем самым сковать Массену, он начал отступление из Италии, и вскоре ему посчастливилось оторваться от французов. Мало того, ему удалось соединиться с отступившей по его приказу Тирольской армией под командованием эрцгерцога Иоанна, и его силы составили уже 80 тыс. человек. Это создавало реальную опасность всему правому флангу Великой армии и угрожало захватом Вены. До австрийской столицы войскам Карла оставалось пройти 200 верст.
Несмотря на победы Великой армии и захват огромной территории, силы коалиции еще не были окончательно подорваны, и их положение в этот момент нельзя было назвать критическим, скорее наоборот, учитывая общий численный перевес, особенно главных сил в Богемии. При целенаправленной деятельности союзников на всех участках борьбы к достижению единой поставленной цели их усилия могли принести успех. Но этого не случилось. Среди членов коалиции не наблюдалось единства (имелось слишком много подводных камней), да и Наполеон оказался не таким бездеятельным человеком, кто просто так отдал бы свои заслуженные лавры. Он в очередной раз доказал, что имеет право считаться талантливым полководцем.
Битва трех императоров
Теперь стоит вернуться к главному противостоянию, где решалась судьба наполеоновской империи и третьей коалиции. Соединенные войска Кутузова продолжили отступление и расположились в позиции у г. Ольшаны. Русский главнокомандующий был не прочь по возможности продлить кампанию и ударить наверняка, собрав все возможные силы. Выжидание на тот момент было самым предпочтительным и рациональным способом действий. На подходе находился корпус И. Н. Эссена и корпус Л. Л. Беннигсена. А в идеале лучше всего было дождаться вступления Пруссии в войну и прибытия армии эрцгерцога Карла. Противник был серьезный, которым нельзя пренебрегать. Кутузов до этого на практике убедился в этом, постоянно разрушая смелые и неординарные замыслы Наполеона, также хорошо осознавая определенные слабости русских войск в сравнении с французскими. Вероятно, он, не будь при нем монарших особ, продолжил бы и далее отступление, поскольку хорошо понимал, что такой оборот событий не очень понравится Наполеону. Ведь на войне главный принцип: «Делать противное тому, чего неприятель желает».
Французский полководец также в полной мере почувствовал утомление своих войск и дал им кратковременный отдых. Его солдаты крайне нуждались в передышке после 50 дневной гонки за противником. Потом впервые за всю кампанию Великая армия уступала в численности войскам противника, а от армии в ближайшем будущем зависела окончательная победа. Одновременно он занялся устройством новой коммуникационной линии от г. Брюнна на Иглау и далее через Богемию на Рейн (хотя полностью сохранялись коммуникации с Веной). Фактор времени подстегивал Наполеона, все рассчитав, он надеялся не дать сконцентрировать воедино силы союзников (особенно не допустить вступления Пруссии в войну), расправиться со своими противниками поодиночке, в первую очередь с русской армией, представлявшей сердцевину сил коалиции на континенте, причем с армией, уже доказавшей, что она может успешно противостоять французам. А французский император очень желал навязать русским генеральную битву, которая бы решила исход кампании.
Кутузов, несмотря на то что к нему 13 (25) ноября подошла русская гвардия и силы его возросли, предложил остаться на ольшанской позиции, или начать отступление к Карпатам, в случае продолжения наступательных действий со стороны Наполеона (что было маловероятно). В русском лагере делались и другие предложения в подобном роде. Генерал П. К. Сухтелен, управляющий свитой по квартирмейстерской части и состоявший при императоре, высказывался за начало движения в Венгрию на соединение с армией эрцгерцога Карла и формировавшимся венгерским ополчением, а генерал А. Ф. Ланжерон ратовал за движение в Богемию на соединение с корпусом эрцгерцога Фердинанда, а также подходившими русскими корпусами из Силезии, что должно было ускорить вступление Пруссии в войну против Наполеона. Против последнего предложения выступали австрийцы, так как опасались восстания поляков в Галиции, оставленной без прикрытия и без войск[50].
При любом раскладе предложенные варианты имели под собой реальные основания, но предпочтение было отдано мнению молодых и горячих генерал–адъютантов, рвавшихся в бой и рьяно выступавших за немедленное наступление. Дело в том, что над Кутузовым уже стояли два не вполне компетентных в военном деле «дядьки», приехавшие к его армии, два монарха – австрийский, обездоленный и жаждавший вернуть захваченное Наполеоном, и молодой царь, первый из русских императоров после Петра I, самолично прибывший на театр военных действий. Собственно, поводом для различных предложений послужил чувствительный недостаток продовольствия для войск из–за нераспорядительности австрийцев (никто не мог ранее предполагать, что главные силы союзников вынуждены будут остановиться в этом районе). Голод породил многочисленные факты мародерства, наблюдался откровенный грабеж деревень ненакормленными солдатами, от чего в первую очередь очень страдало местное население, а привыкшие к порядку австрийские гражданские власти проявляли откровенное недовольство. Но явившийся за военной славой и полностью уверенный в предстоящей победе Александр I не хотел ждать, его активно поддержали австрийцы и свои молодые и нетерпеливые генерал–адъютанты. Его свита не только единодушно высказалась за наступление, но и создала в Главной квартире наступательный дух. Русская армия была обречена на самое наихудшее командование – командование двора. Кутузову ничего не оставалось делать, как подчиниться. Он был не только опытным и хитрым полководцем, но и гибким царедворцем, только что недавно находившимся в полуопале и свыше трех лет руководившим не войсками, а запутанным в долгах хозяйством в своих имениях. На тот момент у убеленного сединами полководца не было «кредита доверия» при дворе, да и настаивать на своем у него не хватило гражданской смелости. Как человек старой закалки ХVIII столетия, спорить с самодержцем всероссийским он не мог по определению, как–никак ведь он был «слуга царю», а Александр I его сюзереном. Но факт этот стоит зафиксировать особо – Кутузов потерял фактическую власть над армией.
На первую позицию вышел Александр I и его советники, особенно генерал–квартирмейстер австриец Ф. Вейротер, о котором очень высокого мнения были оба императора. Он имел самолюбивый характер и даже в австрийской армии заслужил не вполне лестную репутацию типичного выскочки. Вейротер, сторонник теории «облического порядка» (этой теории приписывали все победы Фридриха Великого, разбивавшего в сражении один из флангов противника), смог найти влиятельных союзников в царском окружении (молодежь с эполетами) и убедить Александра I, что у него есть потрясающий план, с помощью которого Наполеон потерпит поражение. Суть его состояла в большом маневре в обход Великой армии с целью отрезать ее от венской дороги, прижать к Силезии, лишить коммуникационных линий, а затем окончательно разгромить. Эти идеи оказались весьма соблазнительными для союзных монархов. Конечно, против партии «наступления» выступали не только русские генералы, но и часть австрийского генералитета, в частности, К. Шварценберг и И. Лихтенштейн. Правда, все было напрасно, мнение молодого русского императора являлось решающим. В результате 12 (24) ноября военный совет постановил наступать, и 14 (26) ноября армия двинулась в направлении на Брюнн. Союзники пошли навстречу с противником, послушались голоса неопытной и нетерпеливой военной молодежи и решились на неоправданный риск. Любой многоопытный военачальник (уж Кутузов так точно) должен понять в такой ситуации, что успех против такого искушенного победами полководца, как Наполеон, да еще с армией, составленной из ветеранов, за плечами которых имелся не один десяток звучных побед, был бы не просто проблематичным, а и весьма сомнительным.
Этого как раз и ожидал французский император, надеявшийся в решительном столкновении поставить победную точку в кампании, рассчитывая в первую очередь на ошибки противника. Мало того, он искусственно имитировал слабость собственных сил и свою боязнь генерального сражения. Причем сделал вид, что вынужден отступить, провоцируя наступление союзников. 16 (28) ноября под Вишау русский авангард сходу атаковал слабую французскую гусарскую бригаду генерала А. Ф. Ш. Трейяра (выполняла роль приманки) и выбила ее из города. По словам командующего авангардом князя Багратиона, «везде неприятель поспешно сам собою превращался в бегство»[51]. Причем было захвачено более сотни пленных. Это было расценено ближайшим окружением Александра I как признак слабости, нерешительности и бессилия Наполеона. Да и сам российский император присутствовал при бое, а после решил объехать поле сражения, впервые увидев тела убитых во время боевых действий. Этот легкий успех под Вишау окончательно вскружил молодые головы в царском окружении, после чего решение о генеральном сражении стало окончательным.
Масла в этот наступательный порыв молодых генерал–адъютантов царя подлили две поездки посланца французского императора генерала Р. Савари в Главную квартиру союзной армии (с предложением о перемирии и личной встречи Наполеона с Александром I). Его появления и высказанные им предложения воспринимали как боязнь и неуверенность Наполеона в своих силах. Российский император также направил к Наполеону своего генерал–адъютанта князя П. П. Долгорукого, который считался лидером «русской партии» в военных кругах и одним из главных сторонников наступления. Эта знаменитая встреча в том или ином виде описана почти всеми историками, как достоверный «анекдот». И на самом деле самонадеянный Долгорукий вел себя настолько надменно и вызывающе по отношению к «маленькому человечку, очень грязному и чрезвычайно смешно одетому» (в котором не сразу признал французского императора) и выдвинул такие требования, что прикинувшийся смиренной «овечкой» Наполеон, позднее вспоминая о беседе с этим высокомерным «ветреником» и «шалопаем», рассказывал с улыбкой, что русский посланец «разговаривал с ним, как с боярином, с которого сейчас снимут шубу и сошлют в Сибирь». Откровенное притворство, показной страх и колебание также были восприняты как свидетельство безнадежной ситуации французской армии. Долгорукий доложил, что Наполеон боится русских и «довольно нашего авангарда, чтобы его разбить».
Самое парадоксальное, что после событий под Вишау прямого наступления на французов не последовало. Случись такое, это, наверно, стало бы благом для союзников. Но 17 (29) ноября русско–австрийская армия, вместо того чтобы прямо двинуться и атаковать неприятеля (до него оставалось 20 верст, то есть один переход), свернула с большой дороги на Ольмюц и двинулась влево, в обход Брюнна, с целью отрезать французов от коммуникационной линии на Вену. И целых три дня продвигалась, утопая в грязи поздней осенью, без продовольствия, проделав не более 40 верст по дурным проселочным дорогам, но кое–как вышла к Аустерлицу. Эти невероятные и путанные маршруты для колонн и распоряжения для маршей были составлены австрийцем Вейротером. При этом, добавим, царила явная бестолковщина и постоянная путаница из–за перетасовки полков из одной колонны в другую, что дало повод русскому командному составу не только для обоснованного недовольства, но и для обвинений в измене австрийского генерал–квартирмейстера. Об этом свидетельствуют многие русские мемуаристы. Вот как, например, оценивал эти трехдневные события А. П. Ермолов в своих воспоминаниях: «Расположение движений поручено было австрийскому генерал–квартирмейстеру Вейнроту (так автор назвал Вейротера. – В. Б.). Мы делали небольшие марши, но таким непонятным образом были они расположены, что редко оканчивали мы их скорее десяти или двенадцати часов, ибо все колонны непременно одна другую перерезывали и даже не по одному разу, и которая–нибудь напрасно теряла время в ожиданиях»[52]. Можно также только согласиться с мнением военного теоретика Г. А. Леера, что, достигнув Аустерлица, «армия союзников вовсе не обошла правого фланга Наполеона, а только сосредоточила главную массу войск против этого фланга. Цели же обхода последнего предполагалось достичь в день сражения»[53].
Поделиться книгой: