Помоги проекту - поделись книгой:
Дароносица
Это случилось при освящении даров. Как только священник поднял гостию, вспыхнул луч краснее роз и коснулся его; затем сияние обрело форму и облик Дитяти, вытянувшего руки в стороны, как будто его прибили к древу.
Пока все шло очень хорошо. Ночь была спокойна, темна и облачна, и немецкие отряды проделали три четверти пути или даже больше без каких-либо затруднений. С английских позиций не раздалось ни звука; и впрямь англичан занимал только сильный орудийный обстрел, которому подвергались их окопы. В этом и состоял немецкий план; и он превосходно сработал. Никто не думал, что осталась какая-то опасность; и пруссаки, проползая на животах по вспаханному полю, все ближе и ближе подбирались к лесу. Оказавшись там, они могли удобно и надежно окопаться в оставшиеся ночные часы; на рассвете англичане оказались бы в безвыходном положении — и началось бы еще одно из тех перемещений, которые действительно понимающие в военном деле люди называют «реорганизацией нашей линии».
Шум, производимый людьми, ползущими и крадущимися по полю, заглушался канонадой и с английской, и с немецкой сторон.
По центру и на правом фланге англичан действительно царило небывалое оживление; огромные орудия гремели, вопили и ревели, пулеметы поднимали поистине дьявольский гвалт; сигнальные ракеты и светящиеся снаряды были столь же хороши, как Кристал-пэлас в старые времена, о чем солдаты и говорили друг другу. Все разносторонне обдумывали это сходство.
Немецкие силы были прекрасно организованы. Люди, которые подползали все ближе к лесу, тащили на спинах множество разобранных пулеметов; другие несли маленькие мешки с песком; а третьи — большие мешки, которые были пусты. Когда они достигнут леса, песок из маленьких мешков следовало пересыпать в большие мешки; части пулеметов должны быть собраны, оружие нужно было установить позади мешков с песком, и затем, как майор Фон унд Цу добродушно заметил, «английские свиньи должны получить свою порцию адского огня».
Майор был так доволен развитием событий, что позволил себе посмеяться — очень низким, гортанным смехом; через десять минут он мог быть уверен в успехе. Он обернулся, чтобы прошептать предостережения о каких-то деталях переноса мешков с песком здоровенному старшему сержанту, Карлу Хайнцу, который полз позади него. В этот момент Карл Хайнц подпрыгнул в воздух с криком, разнесшимся в ночи, преодолев весь рев артиллерии. Он возопил ужасным голосом: «Слава Богу!», застыл и замертво рухнул вперед. Они потом рассказали, что лицо его, когда сержант вскочил и закричал, как будто скрыли языки пламени.
«Они» — это двое или трое из тех немногих, кто вернулся на немецкие позиции.
Большинство пруссаков осталось на вспаханном поле. Крик Карла Хайнца оледенил кровь английских солдат, но он также разрушил планы майора. Майор и его люди, захваченные врасплох, скованные тяжестями, которые они тащили, были расстреляны на месте; возвратившихся можно пересчитать по пальцам. О тех, кто остался на месте, позаботилась похоронная команда англичан. По традиции мертвых обыскали прежде, чем предать их земле, и обнаружили на телах кое-какие замечательные предметы, но самым замечательным, несомненно, был дневник Карла Хайнца.
Он вел дневник в течение некоторого времени. Начиналось все с записей о хлебе, сосисках и обычных случаях в окопах; здесь и там Карл писал о старом дедушке, и большой фарфоровой трубке, и о сосновых лесах, и о жареном гусе. Потом автор, казалось, забеспокоился о своем здоровье. А именно:
«17 апреля. — Раздражение в течение нескольких дней, бормотание в голове. Надеюсь, я не оглохну, подобно моему покойному дядюшке Кристоферу.
20 апреля. — Шум в голове становится сильнее; раздается какой-то жужжащий звук. Он отвлекает меня; дважды я не смог расслышать капитана и получил за это выговор.
22 апреля. — Голова моя настолько плоха, что я отправился к доктору. Он говорит про звон в ушах и дает аппарат, который должен действовать, по его словам, на среднее ухо.
25 апреля. — Аппарат бесполезен. Звук теперь становится похож на звон большого церковного колокола. Он напоминает мне о колоколе в Cен-Ламбере в тот ужасный день прошлого августа.
26 апреля. — Могу поклясться, что это колокол Cен-Ламбера, что именно его я слышу все время. Он звонил, когда процессия вышла из церкви».
Записи, и это заметно с первого взгляда, теперь неровно разбросаны по странице. Из них следует, что автор был убежден, что слышал звон колокола на церкви Cен-Ламбера, хотя (он знал об этом лучше большинства) не было никакого колокола и никакой церкви в Cен-Ламбере с лета 1914 года. Там не осталось вообще никакой деревни — вся местность превратилась в кучу руин.
Затем у неудачливого Карла Хайнца начались другие неприятности.
«2 мая. — Боюсь, я заболел. Сегодня Джозеф Клейст, который лежит рядом со мной в окопе, спросил меня, почему я постоянно дергаю голову направо. Я велел ему попридержать язык; но ясно, что меня заметили. Я по-прежнему полагаю, что справа от меня находится нечто белое, чего я не могу разглядеть.
3 мая. — Эта белизна теперь явственно видна, и она впереди. Весь этот день она медленно проходила передо мной. Я спросил Джозефа Клейста, видит ли он лист бумаги сразу перед окопом. Он торжествующе посмотрел на меня, этот тупой идиот, и сказал: „Нет здесь никакой бумаги“.
4 мая. — Это похоже на белую одежду. Сегодня в окопах сильно пахнет ладаном. Никто, кажется, не замечает этого. Определенно там есть белая одежда, думаю, что могу разглядеть ноги, очень медленно проходящие передо мной в тот самый момент, когда я пишу эти строки».
Здесь не стоит приводить дальнейшие выдержки из дневника Карла Хайнца.
Но, серьезно подводя итоги, можно сказать, что он медленно переживал полный набор сенсорных галлюцинаций. Сначала слуховая галлюцинация — звук колокола, который доктор назвал звоном в ушах. Потом белизна, превращающаяся в белую одежду, потом запах ладана. Наконец он начал существовать в двух мирах. Он видел свой окоп, землю перед ним и английские позиции; он говорил со своими товарищами и повиновался приказам, хотя и с некоторым трудом; но он также слышал глубокий звон с колокольни Сен-Ламбера, и видел непрерывно приближающуюся к нему белую процессию маленьких детей, во главе с мальчиком, который нес кадило. Есть одна замечательная запись: «Но в августе эти дети не несли никаких лилий; теперь они несут лилии в руках. С чего бы им носить лилии?»
Интересно обратить внимание на переходный момент. После 2 мая в дневнике нет никаких ссылок на телесные заболевания, за двумя указанными исключениями. До этой даты сержант знает, что он страдает от иллюзий; после нее он принимает свои галлюцинации за реальность. Человек, который не может видеть то, что видит, и слышать то, что слышит — дурак. Так, он пишет: «Я спросил, кто поет „Ave Maria Stella“. Этот дебил Фридрих Шумахер приподнял шлем и нагло ответил, что никто не поет, так как пение пока строго воспрещается».
За несколько дней до неудачной ночной экспедиции перед его больными глазами предстала последняя фигура в процессии.
«Теперь появился старый священник в золотой одежде, два мальчика поддерживали его с обеих сторон. Он казался в точности таким, каким был в момент смерти, за исключением того, что при шествии в Cен-Ламбере не было вокруг его чела никакого светлого круга. Но это — иллюзия, это противоречит доводам рассудка, поскольку ни у кого не может быть подобного сияния вокруг головы. Я должен принять какое-то лекарство».
Обратите внимание, что Карл Хайнц полностью принимает присутствие замученного священника из Cен-Ламбера как реальность, и в то же время думает, что ореол остается иллюзией; и так он снова возвращается к своему физическому состоянию.
Священник вытянул вперед обе руки, утверждает автор дневника, «как будто что-то в них удерживал. Но своего рода облако или полумрак скрывал этот объект, чем бы он там ни был. Моя бедная тетушка Кати немало страдала от глазных болезней в старости».
Можно предполагать, что священник из Cен-Ламбера нес в руках, когда он и маленькие дети вышли на яркий солнечный свет, чтобы молить о милосердии, в то время как звуки большого колокола Cен-Ламбера быстро разносились по равнине. Карл Хайнц знал, что тогда произошло; говорят, именно он убил старого священника и помог распять маленького ребенка у церковного крыльца. Малышу было только три года от роду. Он умер, жалобно призывая «маму» и «папу».
И те, кто пожелает, могут предположить, что же Карл Хайнц увидел в тот миг, когда туман раздвинулся перед дароносицей в руках священника. Тогда он закричал и умер.
Ослепительный свет
Новое защитное приспособление для головы изготовлено из тяжелой стали, которая была специально обработана, чтобы увеличить силу сопротивления. Стенки, защищающие череп, особенно толсты, вес шлема делает его использование в боевых действиях неизбежным. Оправа велика, подобно оправе шлема Мамбрино, и солдат может по желанию или опустить шлем, защищая глаза, или отвести забрало назад, защищая основание черепа… Военные эксперты признают, что продолжительность нынешней окопной войны может привести к тому, что участники военных действий, особенно члены бомбовых отрядов и резчики колючей проволоки, облачатся в более тяжелую броню, чем рыцари, которые сражались при Бовине[2] и Агинкуре.
Война уже породила множество легенд. Некоторые люди думают, что военных легенд стало слишком много, и джентльмен из Кройдона — или леди, я не уверен — написал(а) мне совсем недавно, сообщая, что некая особенная легенда, которую я не буду называть, стала «главным ужасом войны». Можно немало сказать по поводу данной точки зрения, но для меня представляет наибольший интерес, что старая способность к мифотворчеству выжила в эти дни, оставшись пережитком благородных, далеких сражений Гомера. И в конце концов, что мы на самом деле знаем? Ведь нельзя быть абсолютно уверенным, что одно, другое или третье не случилось и не может случиться.
Дальнейшее, во всяком случае, не следует рассматривать как легенду или как миф. Перед вами просто одно из странных событий нашего времени, и я не сомневаюсь, что все это может с легкостью «найти оправдание». Фактически, рационалистическое объяснение всего происшедшего доступно и лежит на поверхности. Есть только одна небольшая трудность, и та, как я представляю, ни в коем случае не может считаться непреодолимой. В любом случае этот поворот сюжета можно отбросить как подозрительное совпадение и не более того.
В таком случае далее рассматривается курьез или странное происшествие. Молодой человек, которого мы назовем, чтобы избежать опознания, Деламером Смитом — теперь он лейтенант Деламер Смит — проводил свой отпуск на западном побережье Южного Уэльса в начале войны. Он занимал какой-то не особенно важный пост в Сити, и в часы досуга он в рвной мере занимался немного литературой, немного искусством, немного коллекционированием антиквариата. Он любил итальянских примитивистов, мог обнаружить разницу между ними, он просмотрел работу Боутелла «Гравирование по меди». Он и впрямь с энтузиазмом рассуждал о меди на равных с сэром Робертом Септвансом и сэром Роджером Трампингтоном.
Однажды утром — он думает, что это, должно быть, случилось утром 16 августа 1914 года — солнце так ярко светило в его комнате, что он рано проснулся и подумал: прекрасно было бы посидеть на утесе в лучах чистого солнечного света. Так что он оделся и вышел на улицу, и поднялся на Гилтар-пойнт, и уселся там, наслаждаясь свежим воздухом, сиянием моря и видом морской пены у серых скал острова Cв. Маргарет. Потом он посмотрел вдаль, разглядел новый белый монастырь на Кэлди и задался вопросом, кто был его архитектором и как он умудрился создать комплекс зданий, выглядящих в точности как фон средневековой картины.
После часа таких раздумий и пары трубок Смит почувствовал, что его клонит в сон. Он только подумал, будет ли приятно вытянуться на диком тимьяне, аромат которого был очень силен наверху, и проспать до завтрака, когда лучи восходящего солнца коснулись одного из окон монастыря, и Смит сонно смотрел на мерцающий свет, пока вспышки не ослепили его. Тогда он почувствовал нечто «подозрительное». Появилось странное ощущение, как будто макушка его головы расширялась и сжималась, а затем, по его словам, он ощутил своего рода удар, нечто среднее между слабым электрическим током и ощущением, возникающим, если опустить руку в быстрый полноводный ручей.
То, что случилось потом, Смит вообще не может описать ясно. Он знал, что сидел на Гилтаре, глядя на волны и Кэлди; он все время слышал гулкий, могучий поток, бьющийся в каменных пещерах далеко внизу. И все же он видел, как будто сквозь стекло, совершенно иную страну — болотистые низины, окруженные медлительным потоком и длинными рядами аккуратно подрезанных деревьев.
«Казалось, — говорит он, — что это пустынные края, но в тот момент они наполнились людьми; их было так много, как муравьев в муравейнике.
И они все были вооружены; это казалось очень странным.
Думаю, я стоял возле того, что раньше было сельским домом; но теперь все разрушили, остались только кучи руин и мусора. Остался только один высокий круглый дымоход, формой сильно напоминавший дымоходы пятнадцатого века в Пемброкшире. И тысячи, десятки тысяч людей проходили мимо.
Они все были облачены в броню, во все виды брони. На некоторых были скрещивающиеся ленты из яркого металла, закрепленные поверх одежды, другие были в кольчугах с головы до пят, третьи — в тяжелой цельной броне.
Они надели шлемы всех форм, видов и размеров. Один полк носил стальные кепки с широким козырьком, нечто вроде головных уборов старых парикмахеров.
Люди из другого отряда носили рыцарские шлемы, закрытые так, что не удавалось разглядеть лица. Большинство облачилось в латные рукавицы из стальных колец или из листового железа, а их обувь была отделана сталью. Очень многие держали нечто похожее на булавы, размахивая этим оружием из стороны в сторону; все эти люди тащили какие-то связки больших металлических шаров на поясах. Потом прошла дюжина полков — все солдаты были со стальными щитами, переброшенными через плечо. Последними шли лучники с арбалетами».
Деламеру Смиту показалось, что он наблюдал долгое шествие множества людей в средневековой броне, и все же он знал — по положению солнца и розового облака, которое проходило над Головой Червя — что видение, или что это собой представляло, продолжалось только секунду или две. Потом слабое шоковое ощущение повторилось, и Смит вернулся к созерцанию физических явлений пемброкширского побережья — к синим волнам, серому острову св. Маргарет и к аббатству Кэлди, белеющему в солнечном свете.
Скажут, без сомнения, и вполне вероятно, справедливо, что Смит заснул на Гилтаре, и во сне мысль о только что начавшейся большой войне смешалась с его поверхностными знаниями о средневековых сражениях, о тогдашнем вооружении и броне.
Объяснение кажется достаточно убедительным.
Но тут есть небольшая трудность. Я сказал, что Смит — теперь лейтенант Смит. Он получил назначение прошлой осенью и отправился на фронт в мае. Он, по случаю, говорит по-французски довольно хорошо, и потому стал, что называется, офицером связи или кем-то вроде того.
Во всяком случае, он часто бывает на французских позициях.
Он был дома в отпуске на прошлой неделе и рассказал:
«Десять дней назад меня направили в ***. Я добрался туда рано утром и вынужден был подождать немного, прежде чем смог увидеть генерала. Я осмотрелся вокруг, и слева от нас находилась ферма, превратившаяся в кучу руин, с одним круглым дымоходом, возвышавшимся как „фламандские“ дымоходы в Пемброкшире. И затем мимо прошли люди в броне, в точности такие, какими я видел их — французские полки. Вещи, похожие на булавы, оказались бомбометами, а металлические шары на поясах мужчин были бомбами. Мне сказали, что арбалеты использовались для бомбардировок.
Марш, который я наблюдал, был частью большого передвижения; вы еще немало о нем услышите — очень и очень скоро».
«Лондонец»
Жил-был журналист — и читателю «Ивнинг ньюс» прекрасно известны его инициалы, — который совсем недавно написал рассказ.
Конечно, его история должна быть о войне; никаких других историй в настоящее время нет. И он написал об английских солдатах, которые на сумрачных полях Франции стояли насмерть перед темной массой надвигающихся гуннов. Их было мало против неисчислимых множеств, но когда они изготовили оружие к бою, прицелились и открыли огонь, то узнали, что другие сражаются рядом с ними.
Взметнулись ввысь обращения к св. Георгию и зазвенели тетивы; старые лучники Англии восстали ради Англии из могил в том французском краю и сражались за Англию.
Он говорит, что создал эту историю один, просто сел и записал то, что пришло ему в голову. Но другие знали лучше. Это, должно быть, произошло на самом деле. Был, я помню, доверчивый священнослужитель, который объяснял автору, что тот заблуждается; лучники действительно были и воистину восстали ради битвы за Англию: рассказ абсолютно истинен.
Со своей стороны, я склоняюсь к мнению, что рассказ придуман автором; я видел, как он творит это отвратительное дело. Сам я ненавидел литературную работу с тех пор, как выяснил, что она не столь легка, как кажется поначалу. Я никогда не выказываю особой симпатии к человеку, который водит ручкой по бумаге, размещая слова в правильном порядке. Все-таки священнослужитель в конце концов убедил меня. Кто я такой, чтобы высказывать сомнения касательно веры духовного лица в божественное произволение? Это, должно быть, случилось. Те лучники сражались за нас, и перья серых гусей взвились вверх еще раз в английском бою.
С того дня я нетерпеливо отыскиваю призраков, которые должны принять участие в этой мировой войне. Никогда с начала времен, не было войны, подобной этой: конечно, Мальборо и Герцог, Тэлбот и Гарри Монмут и немало другого таинственных владык должны мчаться рядом с нашими всадниками.
Старые боги войны пробуждаются от шума орудий.
Все страны пришли в движение. Недостаточно, что Азия жужжит подобно сердитому улью и далекие острова вооружаются, что Австралия посылает сюда своих молодых людей и Канада устраивает у себя военные лагеря. Когда мы обсуждаем военные новости, мы провозглашаем древние имена: мы спорим, как держится Рим и как дела в Греции.
Что касается Греции, я перестал говорить о ней. Если я хочу сказать что-нибудь о Греции, мне следует взять поэтическую антологию и указать на прекрасный старый стих лорда Байрона: «Горы взирают на Марафон — и Марафон взирает на море». Но «стоя у могилы Персея», Греция, кажется, пребывает в том же самом настроении, которое вынудило лорда Байрона назвать ее безнадежно дряблой страной.
«Это Греция, но живой Греции больше нет» — такая же истина, как и прежде.
Последняя телеграмма Кайзера, должно быть, оказала свое успокоительное воздействие. Вы помните, как это случилось: кайзер был слишком занят, чтобы придумывать новые фразы.
Он телеграфировал сестре знакомую потсдамскую сентенцию: «Горе тем, кто посмеет поднять меч на меня». Я уверен, что я слышал это прежде. И он добавил — восхитительный и существенный постскриптум! — «Мои поздравления Тино».
И Тино — король Константин Эллинский — понял. Он сейчас лежит в постели с высокой температурой и хочет в постели остаться, пока погода не установится. Но перед сном он смог сообщить журналисту, что Греция спокойно занимается своими делами; такова ее миссия — нести цивилизацию миру. Верно, такова была миссия древней Греции. Все, что мы получаем от современной Греции Тино — не цивилизация, а маленькие ягоды черной смородины для сливового пудинга.
Но Рим… Греция может быть мертва или торгует смородиной. Рим жив и бессмертен. Не говорите со мной о синьоре Джиолитти, который абсолютно уверен, что единственный вопрос, имеющий значение в этой новой Италии, то есть в старом Риме, это коммерческие отношения с Германией. Рим легионов, наш древний хозяин и завоеватель, жив сегодня, и он не может существовать ради позорного мира. В моей газете есть речь поэта, обращенная в Риме к бушующей толпе: я выброшу свою колонку и включу эту речь в Книгу Поэзии.
Он обращается к живым и мертвым: «Я видел огонь Весты, о католики, зажженный вчера на великих литейных заводах Лигурии, фонтан Ютурны, о католики, я видел, как льется его вода, чтобы остудить броню, чтобы закалить оружие». Это — поэзия старого Рима. Я воображаю себе эту сцену в Риме: последний поэт Рима, призывающий католиков от имени святого огня Весты, от имени источника, в котором великие братья некогда омывали своих лошадей. Я все еще верю во власть и древнее обаяние благородных слов. Я не думаю, что Джиолитти и биржевые маклеры смогут удержать старый Рим в стороне от старых дорог, по которым шагают легионы.
Постскриптум
В то время как данное издание готовилось к печати, г-н Ральф Шерли, редактор «Оккульт Ревю», привлек мое внимание к статье, которая появится в августовском номере его журнала, и был так любезен, что предоставил в мое распоряжение корректурные оттиски.
Статья называется «Ангельские Лидеры». Она написана мисс Филлис Кэмпбелл. Я прочел ее очень внимательно.
Мисс Кэмпбелл пишет, что была во Франции, когда началась война. Она стала сестрой милосердия, и в то время как она ухаживала за ранеными, ей сказали, что английский солдат хочет «святую картину». Она пошла к этому человеку и узнала, что он был ланкаширским стрелком. Он сказал, что он — вейслианский методист, и попросил «картину или медаль (неважно, какую) св. Георгия, потому что солдат видел святого на белой лошади, ведущего британцев в Витри-ле-франсез, когда шли в бой союзники».
Это утверждение было подтверждено раненным Р.Ф.А., который реально существует. Он видел высокого человека с желтыми волосами, в золотой броне, на белой лошади, держащего меч. Рот его открывался, как будто он произносил: «Вперед, ребята! Я прикончу этих дьяволов». Эта фигура была без головного убора — как явствует из свидетельств солдат — и Р.Ф.А. и стрелок знали, что это св. Георгий, потому что он был в точности похож на св. Георгия, изображенного на соверенах. «Разве они не видели его с мечом на тех монетах, которые попадали к ним в руки?»
Из дальнейших свидетельств явствует, что пока англичане видели св. Георгия, выходящего из «желтого тумана» или «облака света», французы были удостоены видения св. Михаила и Жанны Д Арк. Мисс Кэмпбелл пишет:
«Все, кто сражался от Монса до Ипра, видели их; они все как один уверены в этом и не сомневаются в данном явлении, как и в том, что вмешательство свыше было решающим»
Таковы основные моменты статьи, касающиеся великой легенды об «Ангелах Монса». Я не могу сказать, что автору удалось поколебать мой скептицизм — во-первых, потому что свидетельство получено из вторых рук.
Мисс Кэмпбелл, возможно, знакома с «Пиквиком», и я напомнил бы ей оттуда известное (и золотое) правило Старли: дело в том, что вы не должны рассказывать нам, что рассказал солдат; это — не доказательство. Мисс Кэмпбелл нарушила это правило; она не только поведала нам, что сказал солдат, но забыла предоставить нам имя и адрес солдата.
Если бы мисс Кэмпбелл предстала в качестве свидетеля в Олд Бейли и сказала: «Джон До несомненно виновен. Солдат, которого я встретила, сказал мне, что он видел, как заключенный сунул руку в карман старого джентльмена и забрал кошелек» — что ж, она обнаружила бы, что здоровый дух правосудия Старли все еще жив в наших судьях.
Солдата следует представить. Пока это не сделано, мы, технически говоря, не знаем, что он вообще существует.
Есть одно или два утверждения в самой статье, которые озадачивают меня. Стрелок и Р.Ф.А. видели «св. Георгия, ведущего британцев в Витри-ле-Франсез, когда Союзники перешли в наступление». Таким образом, время появления и место появления существуют в сознании этих двух солдат.
И все же следующий абзац статьи начинается так:
«„Где это было?“ — спросила я. Но ни один из них не смог ответить».
Это очень странно. Они знали и все же не знали; или, скорее, они забыли ту самую информацию, которую сами же сообщили, буквально через несколько секунд.
Другой вопрос. Солдаты знали, что фигура на лошади — это св. Георгий из-за точного сходства с фигурой святого на английском соверене.
Это снова кажется странным. Видение представляло из себя фигуру без головного убора в золотой броне. Cв. Георгий на монете обнажен, исключая короткий плащ на плечах и шлем. Он носит головной убор и не носит никакой брони — исключая ту, что на голове. Я не совсем понимаю, почему солдаты уверены в том, что видели именно этого святого.
Наконец, мисс Кэмпбелл объявляет, что «все», сражавшиеся от Монса до Ипра, имели видение. Если так, опять-таки странно, что никто не вызвался засвидетельствовать самый удивительный случай в жизни. Многие уже побывали в отпуске, много раненых находится в больницах, многие солдаты писали письма домой. И они все oбъединились, это огромное скопище людей, дабы хранить молчание о самых замечательных явлениях, самых вдохновляющих подтверждениях, вернейших предзнаменованиях победы. Это может быть так, но…
Поделиться книгой: