Венецианский эликсир

Однако Певенш, по всей видимости, кроме стальной воли обладает еще и луженым желудком.

По какой-то причине он не радуется крепкому здоровью девочки, а ловит себя на том, что ему хочется, чтобы она заболела и слегла на приличный срок, но не потому, что ему хочется поухаживать за ней.

Между тем он мог бы послать к ней кого-то из шарлатанов, чтобы он сделал что-нибудь с этими кошмарными морковно-рыжими волосами.

В следующий раз он встречает актрису в сопровождении Жервеза Гордона, лорда Стинтлея, члена парламента от Хертфорда. Поговаривают, что этот человек близок к окружению августейшей фамилии. Он уже успел отслужить в должности министра иностранных дел, и ходят слухи, что его текущая безымянная должность получила как минимум некоторые дополнительные полномочия.

Валентин встречал этого ряженого мерзавца и раньше, поскольку он неоднократно вмешивался в дела свободных торговцев (к которым причисляет себя Валентин), выказывая прекрасную осведомленность об их методах и принципах работы. Также они виделись на различных светских приемах. Лорд Стинтлей состоит в нескольких комитетах, в которые входит и Валентин. Они оба принимают активное участие в работе общества по реформированию манер, общества по искоренению лживости и общества по преследованию уголовных преступников. Эти организации сотрудничают с силами правопорядка, для усложнения жизни которым Валентин Грейтрейкс использует всю свою изобретательность. Он не видит в этом ничего странного, ибо никто в Лондоне так не заинтересован в защите своей собственности, как Валентин. Не считая только лорда Стинтлея, чьи мотивы участия в подобных обществах изначально порочны. Нынче этот политик чурается работать в таких мелких организациях, потому больше не слышно, чтобы он был замешан в каком-нибудь вымогательстве или аферах. Он избавился от сомнительных связей. По всей видимости, власть более привлекательна, чем кратковременная радость от барышей, заработанных на контрабанде.

Валентин уже презирает Стинтлея. Теперь, увидев, как Мимосина повисла на руке этого мерзавца, выходящего из театра, Валентин ощущает, что земля уходит у него из-под ног. Шатаясь, он отступает в тень и опускается на колени на загаженную мостовую. Парочка проходит мимо, болтая и смеясь, не удосуживаясь бросить взгляд на какого-то пьяного нищего, бубнящего что-то себе под нос в темноте. Он слышит несколько слов, оброненных Стинтлеем. У политика на удивление высокий голос, почти как у девочки. Он хвалит выступление Мимосины и вспоминает, как был счастливым зрителем ее выступления в Вене.

— Невероятно, — блеет он, удивленно поднимая брови, как комедийный злодей. Одно это слово заставляет Валентина передернуться от злобы.

Валентин переводит взгляд на лицо актрисы. На нем он видит полную покорность и легкую улыбку, которая, как он считал, раньше предназначалась лишь ему. Это вырывает еще один кусок из его души.

Значит, они встречались прежде! Она была знакома с политиком в прошлой жизни, до того, как начала встречаться с ним. Валентин не хочет вставать с мостовой даже тогда, когда парочка исчезает за углом. Да и сил для этого у него почти не осталось.

Жалость к себе захлестывает Валентина, когда вдали затихает звук их разговора. Стинтлей одет в дорогое пальто, без сомнения, пошитое семейным портным. Вероятно, цена даже не обсуждалась. Лорд просто выписал чек спустя несколько месяцев, ибо богатые со временем становятся еще богаче.

Это дар, который соседствует с другими благами.

Никогда богатство не приходило к Валентину так просто, как к этому хлыщу. Возможно, актриса почувствовала это?

Он знает, что иногда позволяет себе ввернуть какое-нибудь словечко из многочисленных жаргонов низших слоев общества. Он использует их без иронии, как мог бы делать это настоящий джентльмен, ведь для него они, в некотором смысле, родные. Мимосина не понимает этого. Ей, возможно, кажется, что эти словечки присущи аристократам. Она бы не заметила разницы между тем, как говорит он и этот проныра Стинтлей.

Так ли это?

Валентин лишился любви, внутреннего равновесия, и в этом виноват Стинтлей. Часть Валентина, которая холодно просчитывает варианты мести, готова вот-вот выдать результат.

Постепенно ярость покидает его. Здравомыслие, лучший друг эффективности, охлаждает его разум. Природный оптимизм возвращается к нему. Он даст этой любви последний шанс, даже если ему это дорого обойдется. Он говорит себе, что, возможно, Стинтлей просто хочет освежить знание венецианской сцены небольшим разговором с тамошней актрисой, которая сможет поведать ему что-нибудь интересное. В конце концов, она легко поддается влиянию, в чем он сам успел убедиться.

Он твердит самому себе, что после роскошного ужина в каком-нибудь ресторане Мимосина вернется домой одна, ляжет спать в темноте, думая о нем и желая всем сердцем, чтобы он оказался рядом.

Он установил за ней слежку. Ему все равно, что его могут застать за этим занятием, но он страшится того, что может узнать.

Он занимается делами и возится с Певенш. Он ведет ее в Сэдлер-уэллз, чтобы посмотреть на труппу цирковых собак Скаглиони и на своего любимца, отважного пса Мусташа. Это представление занимает девочку на несколько дней, которые Валентин мог бы провести, следя за Мимосиной. В другой раз он идет с Певенш смотреть на бульдогов, которых запустили в небо на шаре братьев Монгольфье, и на волшебную свинью, которая «владеет всеми языками, обучена арифметике и сочинительству музыки». Похлопав свинье, читающей мысли присутствующих дам, Певенш с такой охотой набрасывается на свинину с хрустящей корочкой, что в кошельке Валентина временно образуется пустота.

По ночам, вернувшись на склад, он не находит письма с извинениями от актрисы, хотя, как он считает, она должна чувствовать вину перед ним за свои жестокие слова и молчание. Она не может знать, что он в курсе ее шашней со Стинтлеем.

Молчишь?

Он тоже может молчать. Он не посылает ни писем, ни цветов, ни бриллиантов. Вместо этого он ведет Певенш на Риджент-стрит смотреть котов синьора Каппелли. Кошачья труппа состоит из матери-кошки, двух сыновей и одной дочери, которые бьют в барабан, машут шпагой и ножами, играют музыку, бьют по наковальне, жарят кофе, звонят в колокольчики и варят рис на итальянский манер. Потом ему приходится покориться напору Певенш и отправиться слушать лекцию шарлатана Каттерфельто, чьи черные кошки-некроманты вспыхивают яркими искрами, когда через них пропускают электрический ток. Доктор также демонстрирует изображения огромных насекомых, распространяющих грипп, предлагая единственное эффективное лекарство от него, всего пять шиллингов за пузырек.

С большим трудом Валентину удается отговорить Певенш от посещения петушиных боев в Клеркенвелле, подчеркнув, что юной леди не пристало ходить на подобные мероприятия и что призрак «царапающейся Фанни» на Кок-лейн, скорее всего, выдумка и им нет нужды целую ночь сидеть там, чтобы посмотреть на него.

Вместо этого на следующий день он приглашает симпатичную вдову одного его усопшего друга составить им компанию в милой чайхане на Бонд-стрит. Валентин считает, что женщины хорошо умеют оказывать друг другу моральную поддержку. Вдова Гримпен не глупа и на хлеб зарабатывает пошивом манто. У нее также когда-то была интрижка с Томом. Где-то на задворках сознания у Валентина брезжит подозрение, что Сильвия Гримпен может оказаться матерью Певенш. Он не помнит, когда именно Том спал с Сильвией. Да и точный возраст Певенш ему неизвестен. Ее физическое развитие говорит об отрочестве, но ведет она себя, как малое дитя. Возможно, когда он увидит их вместе, его сомнения рассеются.

Певенш расстраивает его планы. С каменным лицом она отказывается подавать даме руку. За столом садится так, чтобы можно было свободно разговаривать с Сильвией, однако ее поза не дает Валентину сравнить черты их лиц с того места, где сидит он. Сначала Певенш сидит молча, повернувшись к Сильвии боком. Каждый раз, когда вдова Гримпен начинает говорить, Певенш громко фыркает или перебивает ее, обращаясь со всякими глупыми просьбами к Валентину, которому одновременно неудобно за Певенш и очень жаль вдову.

Оценив норов Певенш и слабость ее опекуна, вдова Гримпен решает взять свой собственный курс, суть которого состоит в том, чтобы очаровать Валентина Грейтрейкса. Эту цель преследует любая женщина, с которой знакомится Валентин, однако на этот раз он не догадывается о замыслах Сильвии, размышляя о прелестях женской однополой любви. Его всегда забавляли рассказы других мужчин о сварливых женщинах, с которыми те сталкивались.

Не обращая внимания на девочку, вдова весело и беззаботно болтает с Валентином. Все трое неспешно поедают пирожные, запивая их чаем. Со стороны они кажутся такими несчастными. Когда, наконец, вдова нагибается и касается его руки, чтобы поблагодарить за угощение, Певенш начинает кричать:

— Уходи! Уходи! Уходи!

От ее пронзительных возгласов можно сойти с ума.

Сильвия, с жалостью поглядев на девочку, встает и удаляется. Персонал заведения и другие посетители молча отворачиваются. Валентин следует за вдовой до выхода и аккуратно кладет ей в ладонь несколько монет.

— Мне очень жаль, Сильвия, — шепчет он и тут же осекается. На ее лице он видит циничное выражение.

Сильвия отворачивается и выходит на улицу, исчезая в толпе. Когда дверь закрывается за женщиной, Певенш прекращает верещать. Она кладет в рот большую конфету. Ее губы и часть волос вымазаны кремом. Она напряженно жует, бросая страдальческие взгляды на дверь, за которой скрылась Сильвия. Она не смотрит на Валентина, когда он возвращается за стол. Взглянув на девочку, Валентин вдруг понимает, что его загипнотизировал кусочек конфеты, прилипший к ее нижней губе. Он хотел бы побежать за вдовой, догнать ее и поговорить, ведь она тоже нуждается в утешении, однако что-то в злобном жевании Певенш удерживает его на месте. Доев пирожное на тарелке, она кладет липкую руку ему в ладонь и говорит:

— Как прекрасно, что она ушла. Она отвлекала нас от еды. Я ей не понравилась. У меня нет друзей, ты же знаешь.

По случаю их прогулки Певенш облила себя какими-то ужасными духами, воняющими фиалками, и теперь ладонь Валентина тоже пахнет этой дрянью.

— Да, дорогая, — отвечает он. Она деловито кивает ему.

Валентин решает больше не повторять эксперимент с чаепитием.

В конце концов Валентин понял, что Певенш не в силах отвлечь его от мыслей о Мимосине Дольчецце. Напротив, тоска по актрисе породила в его голове разные неприятные мысли в отношении невинной девочки. Он понимает, что бедная юная Певенш не заслуживает его ненависти, и решает вести себя более расслабленно в ее присутствии, ведь никому не нужен старый брюзгливый опекун, тем более такой милой юной особе. Да, ради Певенш следует измениться, пока его разум не придет в равновесие, пока он снова не втянется в работу и не поймет, что актриса затеяла с этим политиком.

Он воздерживается от вопросов и ждет, пока придет Диззом и расскажет все важные новости. Каждый день, проходящий без новостей, является для него благословением. Ведь это значит, что ничего важного не происходит, ничего не случилось, актриса все так же невинна.

Но на шестой день он получает сильнейший удар. В конце длинного, нудного отчета Диззом мямлит:

— Я видел, как поутру лорд Стинтлей покидает ее покои.

Сердце Валентина Грейтрейкса с громким треском разламывается на части. Он гадает, услышал ли Диззом этот громкий треск.

Диззом продолжает:

— С ним разобраться?

У него раздутое лицо, как будто Валентин смотрит на него сквозь лупу. Валентин понимает, что этот эффект производят слезы, застилающие его взор. Он проводит кулаками по глазам, яростно растирая постыдную влагу.

Диззом с побледневшим лицом повторяет:

— Может, мы его того?..

Поведя плечом, он указывает на ловушки и различные приспособления, призванные нести непонятную и внезапную смерть. Он бросает по-отечески теплый взгляд на любимую игрушку, «взрывающиеся шары». Это стеклянные сферы размером с горошину, лежащие в банке, обмотанной шерстью, среди бутылок с быстродействующим ядом. Каждая из этих симпатичных малюток содержит полграна гремучего серебра. Если человек сядет на стул, под которым лежат четыре таких шарика, бедняга исчезнет во вспышке загадочного взрыва, как и сами шарики, не оставив никаких следов.

Но Валентин молчит. В его мозгу вихрем кружатся болезненные образы вперемешку с догадками по поводу происшедшего. Возможно, она накормила политика едой с большим количеством приправ, которыми так любила потчевать Валентина. Ведь не каждый мужчина может похвастаться таким же крепким здоровьем, как он. То есть Стинтлей слег, отведав ее яств. Либо ушел ночью, а утром вернулся с подарком или новостями. Возможно, человек Диззома задремал, пока это происходило. Они всегда так делают. Работа не из легких — шляться по улице ночи напролет, согреваясь лишь джином.

Я уверен, что он к ней не прикасался. Мне бы потребовалось самому стать свидетелем этого, чтобы поверить.

Так больно и легко представить, как это происходит.

Валентин чувствует, как в горле накапливается желчь. Ему приходит в голову мысль, что подозрение подобно тошноте, которая возникает перед необходимым разрешением от рвотных масс. Тут та же дилемма — горькая ненадежность сомнения и надежды должна быть отброшена, каким бы болезненным ни был этот процесс, какой бы неприятной ни оказалась правда.

Он не в состоянии судить актрису за ее поведение, однако ему следует признать хотя бы голые факты. Лорд Стинтлей имел радость провести с ней ночь в том или ином качестве, и результат у этого может быть только один.

Его посещает дикая мысль вызвать Стинтлея на дуэль на Лустер-филдз или на Поле сорока шагов. Но он тут же понимает, что аристократ не обязан принимать вызов от человека его сословия. Стинтлей рассмеется ему в лицо. Валентин пытается об этом не думать.

Нет, лучше все сделать неспешно и обстоятельно.

10

Припарка для простуженного горла

Берем фиги, четыре унции; альбум гваякум, пол-унции; серный цвет, длинный перец, всего по одной драхме; бренди, две унции; масло полыни, шестнадцать капель; наркотический сироп, сколько потребуется; сбить в ступке до однородной массы. Можно добавить голубиные экскременты. Обложить ими горло от уха до уха и менять по мере подсыхания.

В конце концов он решает проследить, чтобы все было сделано как надо.

В назначенное время на углу Гайд-парка он замечает помахивающего тростью и посвистывающего Стинтлея, который направляется к апартаментам Мимосины Дольчеццы. Его губы искривлены в презрительной усмешке. Именно такой Валентин и представлял его ухмылку. Политик мурлычет под нос короткий рефрен из спектакля, в котором участвует Мимосина: «L Italiana a Londra».

Он, как собака, метит территорию.

Когда он проходит мимо Валентина, спрятавшегося за деревом, наш герой чувствует запах духов политика. Даже это нежное вторжение в его ноздри приводит Валентина в ярость, он начинает чихать и кашлять, пока запах не оставляет его. Он проснулся поутру с неприятным кашлем, потому острый аромат духов политика раздражил больные связки.

Ну, за это я тоже отомщу.

Валентин видит, как ватага его людей окружает политика. Вожак запускает руку в карман, чтобы швырнуть в лицо Стинтлея щепотку нюхательного табака, что должно его дезориентировать. Стинтлей испускает громкий вопль и закрывает лицо руками. Его выталкивают через ворота в парк, где он оказывается один в другом мире, опасном и диком, находящемся на расстоянии в тысячу веков от изящной улицы, на которой он только что стоял. Никто не видит их через покров вечнозеленых растений, который скрадывает завывания политика.

Его окружают плотным кольцом, толкая из рук в руки. Люди Валентина смеются над ним, шаря в карманах дорогого пальто.

— Подайте фартинг, сэр. Пожалуйста, подайте на бедность!

Лорд Стинтлей дрожит, словно лист бумаги на огне. Вожак обнажает кинжал, он готов вот-вот лишить мерзавца жизни. Его свита улыбается, ожидая возможности снять с бездыханного тела все ценное, ибо то, что они смогут забрать, станет их платой.

Сидя на парковой лавке, как посоветовал Диззом, Валентин ждет и наблюдает за представлением. Он не морщится, но ему сложно не кашлять, ощущая острое жжение в горле. Ему бы сейчас кружку пива, чтобы промочить и освежить больное горло. Пока Стинтлей испускает истошные вопли, Валентин нервно облизывает пересохшие губы.

Наконец он начинает кашлять. К этому моменту вожак уже успел истыкать все жизненно важные органы Стинтлея стеклянным кинжалом. Он бросает на жертву ветку с густой листвой и обращается к умирающему политику с преувеличенной вежливостью:

— Не простудите потроха, лорд Стинтлей, сэр! Дьявол любит теплую требуху.

Горло Валентина раздирает царапающий кашель. Вожак не замечает кашля Валентина и, наклонившись, вонзает стилет в пах Стинтлея, немного проворачивая его. Валентин находится так близко, что слышит, как вожак отламывает ручку стилета от клинка.

Только тогда он встает, громко кашляя. Теперь Стинтлею не выжить. На всякий случай парочка людей Валентина останется, чтобы убедиться, что никто не набредет на умирающего человека. Также они смогут предотвратить любые его попытки написать что-либо кровью на собственной белой одежде. Валентин спешит прочь, испугавшись, что напоследок с губ лорда сорвется имя Мимосины Дольчеццы.

К тому же после гибели Тома ему непросто смотреть на подобные вещи.

Он знает, что актриса прослышала об убийстве, поскольку об этом трубят все газеты. И дело даже не в том, что убили аристократа, а в том, как это сделали. Чувствуя, что простого уничтожения политикана ему мало, Валентин решил возобновить старую добрую традицию Лондонского моста. Хотя прошла добрая сотня лет с тех пор, как на мосту в последний раз выставляли голову, нанизанную на пику, он приказал, чтобы голову лорда Стинтлея насадили на его собственную трость и поместили в одну из уютных, опрятных каменных ниш, которые остались после снесенных старых лавок и домов.

Конечно, констебли быстро убрали ее оттуда, и теперь она покоится возле тела в фамильном склепе, но ее успели запечатлеть на нескольких листовках, потому как лондонские писаки больше всего на свете любят постращать почтенную публику. Они потратили массу времени, но обнаружили-таки кошмарное предзнаменование, которое, если бы его приняли в расчет, могло бы спасти лорду жизнь. Один из львов в бестиарии Лондонского Тауэра издох ночью накануне убийства. Смерть такого животного всегда служила дурным знамением. Даже сатирики находят в этом случае комические нотки. Валентин разглядывает карикатуру, на которой два ирландских бандита глядят на голову политика.

Один говорит другому:

— Разве тебе мать не говорила, что, потеряв голову, уже не до шуток?

Валентин морщится, потому что это была одна из любимых мрачных шуток Тома.

Он едва может дышать без нее, однако ему страшно приближаться к актрисе теперь, когда он расчистил себе путь.

Устранение лорда Стинтлея должно было возобновить порядок в мире и привнести в душу Валентина покой. Не осталось более богатого, знатного и знаменитого мужчины в Лондоне, который мог бы претендовать на Мимосину.

Но эта выходка с головой Стинтлея становится оправданием того, что он не видится с ней. Что, если она прочтет правду в его глазах? Что, если он увидит печаль в ее глазах из-за гибели Стинтлея?

Она превратилась в одно из самых страшных существ для него. Одна мысль о ней парализует Валентина. Даже мысленно он не подберет, что ей сказать. Может, стоит просто выпалить все, что он думает, словно это не самая важная вещь в мире? Он валяет дурака, не спрашивая о том, о чем хочет спросить больше всего на свете, суетится, но ничего не предпринимает. Стоя на складе поздно ночью, он прикасается к губам, чтобы отрепетировать их встречу, но греховная часть души мешает ему.

Он даже не может спросить ее, хочет ли она вернуться к нему; рассказать, как страдает без нее.

Он ненавидит себя, но не за то, что убил человека, а за то, что не довел дело до конца. Логическим завершением этого дела было бы завоевание сердца красавицы. Препона устранена. Она теперь принадлежит только ему. Возможно, так оно было всегда. Теперь, когда дело сделано, он все больше убеждается, что Стинтлей погиб всего лишь из-за его ревнивых подозрений. Невелика потеря, конечно, но подобная вещь может не давать человеку спать по ночам и мучить в минуты одиночества.

Он понимает, что надругательство над телом аристократа было ему более неприятно, чем само убийство. Ему стыдно признаться в этом самому себе. Это не делает его достойным любви прекрасной актрисы.

Моя природа слишком груба для нее. Уже через месяц ей прискучит моя неотесанность. Видите ли вы роковую двоякость ситуации? Она так мила, что мужчина готов закидать камнями родную бабушку и совершить другие мерзкие деяния.

Такая вот ирония. Он совершил этот грех, и если бы она узнала об этом, то потеряла бы сознание от ужаса.

Но он сделал это, потому что хочет ее. Потому что, стоит признать, он нуждается в ней. Настало время говорить.

Однако посмотрите на него — он балансирует на грани. Он остановился, словно больной конь, который не смог взять последнее препятствие. И что толку ему от всех его денег? Разве этот случай с актрисой не показывает, что что-то не так со всей его жизнью? Валентин окидывает себя хмурым взглядом. Он постоянно ищет новых ощущений, никогда долго не занимается одним делом, оставляя Диззому улаживать последствия каждой новой затеи.

Кем бы я был без Диззома? Да никем.

Следует признать, столкнувшись с любовью, он сдался при первой же трудности. Он сделал из себя посмешище. Отведав любви, он попал в ее сети, словно прыщавый поэт, неспособный ничего с этим поделать, кроме как барахтаться в ее трясине и вечно страдать.

Какое же это жалкое зрелище.

Он меньше, чем ничто. Он меньше, чем Диззом. Он меньше, чем пес Диззома, Фоабль.

Если Фоабль, отведав эликсиров Диззома, остается жив, значит, они вполне подходят для жителей Бенксайда. Фоаблей, на самом деле, было несколько. Ни один из них не протянул дольше года.

Я Фоабль. Просто пес, на котором нежная женщина испытывает сладкие снадобья. Я живу лишь потому, что так угодно моей госпоже.

Он отведал актрису, всего лишь малую часть, а потом она исчезла, забрав с собой самую важную его часть.

Да как она посмела…