Венецианский эликсир

«И его лицо было осквернено рыбой».

Смергетто написал так, будто это было понятно любому, но я видела лишь дрожащие рыбьи хвосты и белые глаза, подернутые кровавой пеленой. Я решила, что Смергетто просто ошибся в переводе.

Он не строил никаких предположений относительно того, кто хотел бы расправиться с отцом. Но здесь особо думать не было нужды. Если не считать рыбы, то такая смерть довольно распространена среди людей, занимающихся подобными делами, о которых я, как они полагают, ничего не знаю, приятно проводя время в Мэрилебон, в академии для юных леди госпожи Хаггэрдун.

Я знаю многое. Я знаю о связанных монахинями мотках кружев, которые расправлены и спрятаны в пакетах с шоколадом. О восковых фигурах, которые слегка раздуваются в некоторых местах, где спрятанные в них контрабандные бутылки с выпивкой слишком сильно давят на стенки. О стеклянных кинжалах, которые лежат в деревянных ящиках вперемешку со свечами. О бутылках со святой водой и панацеями, приготовленными самыми именитыми шарлатанами города. Все эти вещи проходят через руки венецианцев, прежде чем попасть на большой склад Валентина Грейтрейкса Бенксайде, на левом берегу Темзы.

Вероятно, кто-то решил, что ему слишком мало отстегнули за услуги.

С другой стороны, зная папу, можно предположить, что убийцей был обманутый муж.

Лондон, конец ноября 1785 года

1

Настой для лечения травм

Берем зеленые веточки паслена (порубленного, как сарсапарель), четыре унции; кошениль, один скрупул; белое вино, одну кварту; влить горячим и закрыть на всю ночь; процедив, добавить сироп плющевидной будры, четыре унции; венецианскую патоку, половина унции; смешать.

Это замечательное средство от ушибов, поскольку оно растворяет сгустки крови, вытесняя их назад в кровеносный поток; далее, частично с помощью потоотделения, частично с помощью мочеиспускания, они выводятся из организма.

Иногда человек идет в театр, чтобы забыть обо всех заботах. Но порой он возвращается оттуда с новыми проблемами.

Валентин Грейтрейкс, исполненный ненависти, стремительно продирается сквозь толпу. Его трость больно бьет прохожих по ногам. Театралы расступаются, увидев его разозленное лицо. Однако он хочет похоронить свою мятущуюся сущность, каждый ее ирландский атом, среди живых душ.

Как тогда, когда человек с шелестом втыкает клинок между ребер и оставляет его там на какое-то время в мясистой полуночной красноте.

Сегодня он ничего не может поделать со своим горем. Ему нужно попасть в какую-нибудь небольшую компанию, чтобы обуздать жалящий образ, выгнавший его из дома.

«Ранения были нанесены не профессионалом».

Вот так, без лишних сантиментов, Смергетто описал убийство в письме, лежавшем тяжелым камнем у него в кармане пальто, которое Валентин очень скоро отдаст слуге в гардеробе театра. Он с пренебрежением берет белоснежный билет. Кассир едва ли забудет этого господина.

Том не заслуживал этого последнего оскорбления. На Бенксайде ходили легенды о том, как мастерски он владел ножом.

Да, был на похоронах одного из наших врагов, и его вдова застенчиво похвалила мою чистую работу.

Как-то в мае одна такая бывшая жена привлекла внимание Валентина. Он прислал ей траурную кровать с черными столбиками, черным балдахином, черными одеялами, даже черными простынями, на которых они очень скоро начали предаваться черным утехам. Но вдова — это очень требовательный тип женщины, и когда она стала требовать слишком многого, он перевез кровать в дом другой новоиспеченной вдовушки, которую Том для него совсем недавно лишил благоверного.

Том.

На тыльной стороне правой кисти Тома не было никаких порезов и ушибов. Он даже не пытался закрыться от нападающего. На ладонях тоже не оказалось никаких повреждений. Значит, когда убийца атаковал его, у него не оставалось ни времени, ни сил, чтобы выхватить свой нож. Смертельные раны в шею и бок нанесли, когда он был еще жив, поскольку из них вытекло много крови и края ран запеклись. Смергетто пояснил, что кровь перестает течь после смерти.

Будто бы я этого не знал.

Том, возможно, умирал два дня.

И все это время он был один, за мостом в Риальто. Тело пролежало там до утра понедельника, когда его обнаружили, покрытое рыбьими отходами. К тому времени оно начало с ними смешиваться. Как было написано в письме, постепенно началось заражение, позже переросшее в гангрену, которой не нужен воздух, — она просто препятствует поступлению крови к пораженным органам. Потом началось омертвение тканей, побледнение кожи, говорящее об увядании внутренних органов Тома.

Когда его наконец обнаружили, он разлагался на берегу канала. Капля за каплей гангрена растворяла его плоть. Смергетто написал, что сложно было определить, когда он потерял сознание, как долго страдал от боли в ранах, чувствовал ли запах собственного разложения, было ли у него время задуматься о мотивах и личности убийцы. По всей видимости, он был слишком слаб, чтобы собственной кровью нацарапать имя убийцы или какой-нибудь код, который помог бы тем, кто решит отомстить за него, тому же Валентину Грейтрейксу. Никто не смог сказать Смергетто, каким ядом был смазан клинок кинжала. Убийца, должно быть, вытащил кинжал из тела Тома и забрал с собой, чтобы никто не смог его осмотреть.

Валентин движется вместе с толпой к раззолоченному входу в театр.

Внутри жарко, как в парной. Кружева на его манжетах поникают, облегая ладони, словно объятия мертвеца. Оплывающие свечи пускают струи воска, который медленно стекает по стенам на ковер. Гул голосов и дыхание десятков ртов вызывают клаустрофобию. Наверху, на галерке, люди, наверное, падают в обморок, как мухи. Леди и так называемые леди машут веерами столь энергично, что партер становится похож на питомник огромных мух. Веера с трудом разгоняют тяжелый едкий запах, повисший в зале. Где-то под партером что-то явно подгнило.

Валентин прокладывает путь к месту за десять шиллингов возле аристократической ложи. Кто посмеет игнорировать его? Соседи бросают на него беспокойные взгляды, потом быстро отворачиваются и внимательно глядят в другую сторону, пряча тревогу за маской равнодушия. Даже эта реакция, незаметная на фоне завываний струнных инструментов, настраиваемых музыкантами, подпитывает ярость Валентина. Он презирает всех этих людей, тихо перешептывающихся, глупо вертящих головами из стороны в сторону или впавших в ступор от жары.

И почему они не начинают? Уже давно минуло семь часов.

Он потеет, словно кружка с холодным пивом, и ерзает на стуле, как пес, почуявший суку в течке. Какая-то женщина позади него шмыгает носом, он поворачивается и пронзает ее таким взглядом, что она в страхе вздрагивает, бледнеет и закатывает глаза.

Конечно, так вести себя с леди непозволительно. Просто приятные черты лица Валентина временно искажены. В противном случае она, как и остальные женщины, тут же возбудилась бы и принялась бы флиртовать напропалую, лишь увидев это красивое худое лицо и ровный нос, который немного повернут вправо. Дружелюбный изгиб бровей придает его лицу неунывающее выражение. Он может произвольно приподнимать то одну, то другую бровь, и это всегда кажется женщинам очень милым. Он не носит париков, а его блестящие золотисто-каштановые локоны заставят любого забыть о том, что появление в обществе без парика — дурной тон. Оскорбленная женщина уже думает, как ей загладить свою несуществующую вину перед ним.

Наконец бархатный занавес начинает трепетать. Из тонкой щели между тяжелыми портьерами вырывается пыльный луч света. Первые звуки скрипок пытаются перекрыть оживленную болтовню театралов. Какие-то назойливые люди начинают шикать на всех подряд, а весельчаки, передразнивая их, шикают еще громче. Занавес поднимается, и перед взглядами почтенной публики предстает характерный сельский пейзаж где-то в Италии. Актеры принимаются петь и неубедительно плясать.

Теперь ему больше, чем когда-либо, хочется отвлечься, но представления для этого явно недостаточно. Он постоянно ерзает на стуле, вырываясь из его липких объятий.

Самое обычное представление. Едва ли здесь удастся отдохнуть.

Он уже хочет встать и убраться из партера, когда видит, как на сцену выходит прима.

В этом спектакле она играет невинную деву. Это понятно, потому что она одета в белое газовое платье, которое плотно облегает ее тело, украшенное лиловыми цветочками и слегка нарумяненное в том месте, где ее груди соприкасаются с материей. Каждый шаг она делает осторожно, словно ребенок, но в то же время чувственно. И каждый актер, которого она встречает на пути, как бы задавая некий вопрос, в представлении публики вот-вот должен оседлать ее. Да, определенно она девственница. Так не наряжаются, когда играют замужних женщин или вдов.

Сначала мне тошно смотреть на нее, она для меня ничто, я бы к ней и близко не подошел, не говоря уже о Томе, который не взглянул бы на нее второй раз. Между тем она предлагает себя каждому мужчине на сцене, бросая пылкие взгляды.

Мысль о Томе заставляет Валентина замереть.

Интересно, убийца Тома все еще гуляет на свободе в Венеции или приехал в Лондон, чтобы продолжать убивать? Может, Валентин лично знаком с этим мерзавцем? Будет ли месть от этого слаще?

Он составит тебе компанию, Том.

Он вспоминает различных венецианцев, которых они с Томом могли оскорбить своими маленькими операциями или чрезмерной любвеобильностью Тома. Но Валентин не может вспомнить ни одного лица — купца, мужа или отца, представляется лишь неясный силуэт неизвестного монстра, снова и снова заносящего кинжал над телом Тома.

Прима снова привлекает внимание Валентина. Внезапно она оказывается в центре событий на сцене. Музыка яростно грохочет, а она разговаривает с героем, который должен спасти ее от похищения. А вот и он, будущий похититель, жирный черноволосый мужчина, который похотливым движением бедер предъявляет права на примадонну. Это вызывает в памяти Валентина непонятную фразу из письма Смергетто: «И его лицо было осквернено рыбой».

Змей поедает его сердце. Он не может этого больше переносить. Он приподнимается, чтобы уйти.

И тут героиня издает истошный вопль страдания и начинает убедительно рыдать и лить слезы. Валентин снова опускается на стул.

Будь я проклят, да она самая желанная дама, какую я встречал в общественном месте.

В этот момент все блохи разбегаются с возбужденного тела Валентина, находя другие источники пищи в оркестровой яме. Он вертит в руках театральную программку, пытаясь расправить помятый листок.

Загадочная примадонна прячется за сценическим псевдонимом «Мимосина Дольчецца».

Почему бы и нет? У нее отличные груди, это видно даже отсюда. Она уже выплакала столько слез, что впору водяную мельницу запускать.

Каким-то невероятным образом одна из слез примадонны, сорвавшись с ее ресниц, отлетает в зал и попадает прямиком в рот Валентина, который с удивлением ощущает солоноватый привкус на языке, напоминающий ему о микстуре от кашля.

Вы только послушайте ее. Даже в самых диких снах я не слышал такого голоса.

Другие актеры выглядят неубедительно, в то время как она вкладывает душу в каждое слово, в каждый жест, обволакивая зал нежным звучанием прелестного голоса. Ее песнь ласкает слух Валентина, проводя невидимыми пальцами по его чувственной спине. Он ощущает сильный жар в груди.

Его голова буквально дымится от идеи, которая пришла ему на ум.

В ладонях начинается приятное покалывание, когда он снова глядит в программку. По какой-то странной и злой иронии оказывается, что она тоже родом из Венеции. Либо ее хозяин посчитал, что неплохо сделать из нее урожденную венецианку.

И когда ей нужно показать на сцене горе, она играет, как кошка. Нет, право же, она слишком хороша для обычной дамы.

Что-то в ее манере держать себя напоминает Валентину об осиротевшей дочери Тома, которая теперь находится на его попечении. Том всегда утверждал, что она умеет вогнать присутствующих людей в оцепенение своими тирадами, никто не решался прервать поток ее слов, чтобы не упустить хоть одно из них. У нее были такие зрелые идеи, что у многих взрослых одно упоминание о них вызывало удивление. И вместе с тем она еще такой ребенок.

Пока что так оно и будет. Это то малое, что я могу сделать для Тома.

Негодяй с усами угрожает приме. Существует реальная опасность того, что чистота девицы будет поругана. Мягкая и податливая, она глубоким грудным голосом молит о пощаде. Но все тщетно. Он ее совратит. Актриса теряет сознание. Ее тело утопает в нижних юбках, и она продолжает петь, рассыпав локоны по полу, так что ее лицо похоже на светлое яйцо, лежащее в мягком гнезде. Валентин внезапно ощущает непреодолимое желание оказаться рядом с ней, обхватив ее бедра руками. Поразительно. Он бросает взгляд на сидящих рядом. Мужчины тяжело дышат и, по всей видимости, находятся в плену той же фантазии.

Разница между этими недотепами и мной заключается в том, что я могу осуществить эту фантазию, если захочу. Я знаю управляющего этого заведения, и всего через несколько минут он будет рад-радешенек оказать мне небольшую услугу.

История на сцене близится к логическому завершению. Героиня прячет глаза, когда герой бросает негодяя, закованного в цепи, к ее ногам. Она даже падает на колени, моля о прощении для человека, который не так давно желал обесчестить ее.

Вероятно, боль от утраты Тома вынудила меня обратить внимание на эту женщину, и жажда жизни, которой его так резко лишили, заставляет меня желать обладать ею.

В конце концов, вся предварительная возня уже произошла на сцене. Ему осталось лишь завершить то, что начал злодей. Это естественно, это нормально. Он просто чертовски желает ее. На какое-то время он сможет стереть грусть с души с помощью этой актрисы, этой хитрой маленькой представительницы Венеции, этой Мимосины Дольчеццы.

Прекрасная идея, сулящая много интересного.

Звучат аплодисменты. Опера закончилась. Валентин сгорает от нетерпения ринуться на покорение дамы, а его соседи вскакивают с мест, оглашая зал бурными овациями. Они вызывают примадонну на бис снова и снова. Она с напускной неохотой выходит на сцену, подталкиваемая управляющим. Скромно опускает взгляд, словно не в силах устоять перед энергетикой обожания, идущей из зала. Однако из-под опущенных век она бросает благодарственные взгляды на толпу. Мужчины, на которых падает ее мимолетный взгляд, дрожат от удовольствия и робко склоняют головы.

Валентин пристально глядит на нее и думает:

«Скольких мужчин до меня она уже успела осчастливить? Будет ли она в экстазе выкрикивать чужое имя? Интересно, она вообще говорит по-английски? Имеет ли это значение? Тому бы понравились ее зеленые глаза».

2

Эль от уныния

Берем кору тамариска, четыре унции; каперсов, ясеня, гваякового дерева, сассафраса, всего по одной унции; травы репейника четыре пригоршни; горькую полынь, повилику, всего по две пригоршни; покрошить и варить в шести галлонах свежего эля, пока не останется четыре галлона; добавить еловые иголки, полфунта; сурьмяной блеск, четыре унции.

Когда состав достаточно ферментируется и станет чистым, давать по полпинты дважды в день.

Вопрос в том, как ее заполучить.

Под усыпанным звездами небом на Валентина обрушивается пронзительный ветер. Он ощущает неожиданную усталость человека, который только что принял тяжелый бой и смог что-то изменить. Это правда. В глубине его сердца ярость и боль сплавились в нечто совершенно иное.

«Мимосина Дольчецца, гордость Венеции, поразительная красавица, покоряющая сердца королевских дворов и августейших фамилий от России до Неаполя» — гласит театральная программка, которую он все еще держит в руке, шагая на запад от Друри-лейн. Его экипаж следует за ним на почтительном расстоянии. Он останавливается под фонарем, чтобы разгладить страницы и взглянуть на ее изображение, оттиснутое на бумаге.

Валентин понимает, что, принимая во внимание ее утонченность, ему не следует посылать к ней в гримерку кошелек с визитной картой. Пока кучер, сидя на козлах, помахивает хлыстом и в смущении отводит взгляд, она будет читать послание и оценивать вес кошелька. Так не пойдет.

Он практически уверен, что эта леди принадлежит к тому типу женщин, которых необходимо завоевывать от начала и до самого победного конца.

Это как раз то, что мне нужно, поскольку быстрая победа даст лишь временное удовлетворение.

Нет, ему нужно осаждать ее, как крепость, чтобы ощутить радость долгожданной победы. Ему хочется сложностей, хочется растрат, волнения, переживаний. Чем больше труда ему придется вложить в покорение сердца красавицы, тем меньше он будет думать о Томе.

Он был большим любителем этих итальянских дам, наш старина Том. Они падали к его ногам штабелями, ведь у него так хорошо был подвешен язык. Конечно, ни одна женщина не была застрахована от его чар, ни на Темзе, ни на Большом канале, и все они даже не подозревали о существовании друг друга.

Валентин Грейтрейкс решает прогуляться по окрестностям Севен Дайлс,[4] чтобы поглядеть на местных потаскушек. Некоторые мужчины любят ездить на побережье, где можно хорошенько все обдумать. Другие отправляются за город или в трактир. Но Валентин предпочитает прогуляться по Ковент-Гарден и поглазеть на монашек.

Конечно, вид всех этих жаждущих услады женщин и то, что они так доступны, возбуждает детородный орган Валентина Грейтрейкса. Очень часто в результате подобной прогулки у него бывала мимолетная, освежающая связь с невестой Христа, но такое развитие событий никогда не являлось целью подобных гуляний.

Он не спеша идет по Монмаус-стрит и задерживается на перекрестке Севен Дайлс. Здесь пересекаются самые широкие улицы этого района, и потому именно в этом месте можно снять лучших шлюх во всем городе. По соседству находится уйма укромных уголков, где можно предаться продажной любви. При виде легко одетых девушек, облюбовавших семь углов перекрестка, у товарищей Валентина загораются глаза и они начинают бегать туда-сюда, словно озабоченные псы.

— Ты проголодался, мальчик? — громко спрашивает он, глядя на падших женщин. — Готов к приключениям?

Получив в ответ сдавленное «да», он снисходительно улыбается и принимается выбирать «блюда» с дотошностью записного гурмана. Его новая затея, завоевание Мимосины Дольчеццы, не основана на желании утолить чувственный голод. Лучше предвкушать шикарные ощущения, слегка перекусив на этом рынке грязных услад. Он глядит то на блондинку, то на брюнетку, то на рыжеволосую красотку. Некоторые из них стараются, чтобы их заметили, другие стыдливо жмутся по темным углам. Одни уже обзавелись морщинами, другие шрамами, кое-кто и не леди вовсе, а переодетый юноша, ведь здесь, на перекрестке Севен Дайлс, каждый должен найти себе что-нибудь по вкусу.

Останавливаясь возле каждой девушки, Валентин тихо спрашивает дружка:

— Эта? Она? Может, ее?

Он прохаживается туда-сюда, позволяя воображению выбрать то, что различные шлюхи предлагают как словами, так и жестами. Они склоняются перед ним, словно он бредет через ниву, состоящую из женщин. Каждая приподнимает юбки с одной стороны — старинный жест, говорящий о доступности. Некоторые обращаются к нему тихими, сладкими голосами, другие извиваются, подобно змеям, а кто-то пританцовывает на месте.

Валентин свидетельствует свое почтение каждой леди, говоря:

— Очаровательно.

Он ободряюще улыбается, но ни одна из них не кажется ему достойной разделить с ним ложе. Он движется к наименее людным частям района, где работают наименее востребованные девочки. Они ходят по улице осторожно, почти извиняясь за свое положение, как мелочь, которую бросили на прилавок и которую никто не желает считать.

Наконец он замечает фальшивую продавщицу цветов, которая всем своим видом пытается дать понять, что она не торгует телом. Она демонстрирует убогий ассортимент цветов, постоянно роняя их на землю и невзначай ломая стебли. Она чертовски неуклюжа. Вокруг нее собралась группка мужчин, которые озадачены поведением этой бледной девчушки с помятыми цветами.

— Вот она, — говорит Валентин, глядя на ее маленькое личико.

Он подходит к ней и подмигивает. В этот момент она опять роняет букет цветов. Достав из кармана серебряную монету, он машет ею в воздухе. Другие мужчины пожимают плечами и растворяются во тьме. Она медленно, как во сне, идет к серебряной гинее.[5] Валентина это забавляет, и он отводит руку с монетой то вправо, то влево. Девушка пристально следит за каждым движением гинеи.

«Она голодна», — думает Валентин. Ему приятно осознавать, что скоро он сможет накормить ее досыта.

Валентин подзывает экипаж, который медленно катится за хозяином на почтительном расстоянии, и заманивает девушку внутрь.

Экипаж делает несколько кругов по району Сент-Джайлз, но Валентин все никак не может довести начатое до конца. Он пытается, но терпит поражение. Девушка подбадривает его и корит себя. Такое затруднение ему незнакомо. Она мягко предлагает выпить бокал теплого вина, которое должно оживить его. Он качает головой, застегивается и глядит в окно кареты. Проезжая мимо цветочного магазина, он выходит, покупает девушке новый букет цветов и отвозит ее назад на Севен Дайлс. За ее молчание он расплачивается лишним шиллингом.

В его голове ничего не прояснилось. Это совсем не входило в его планы.

Хуже того, неудача с цветочницей вселяет в него беспокойство по поводу венецианки. Ему не хочется, чтобы подобная история повторилась с ней.

Не хочу бросать яблоки во фруктовый сад.

Он пожимает плечами и велит кучеру править назад к театру, где без всякого удивления обнаруживает управляющего, все еще сидящего за столом и работающего при скудном свете свечей. На столе лежат две стопки тетрадей. В одной стопке записаны доходы и расходы театра, а в другой учтены вещи, доставленные в Лондон контрабандой в сундуках, принадлежащих труппам, которые он приглашает из Италии, часто совместно с дорогим коллегой Валентином Грейтрейксом со Стоуни-стрит, Бенксайд.

— Грейтрейкс, негодяй, как дела? Tutto bene?[6]

Массимо Тоси, грузный и пахучий, как стог сена, с трудом приподнимается из-за стола. На его лице отражается смесь радости и тревоги. Это очень опасно — назвать Валентина Грейтрейкса негодяем. По всей видимости, сегодня Массимо просчитался. Посетитель окидывает его холодным взглядом и отвечает:

— И что ты мог бы для меня сделать? Разве это не правда?

— Именно, именно, — блеет Массимо. — С грузом все хорошо? Для твоих иностранных коллег что-нибудь нужно? Шампанское? Девочки?