Как выжить в НФ-вселенной

МИВВИ негромким звуковым сигналом тактично напоминает мне, для чего мы здесь. Разрывы в ткани бытия нужно залатать; промедление может только усугубить ситуацию.

— Я не хотел вас обидеть, — говорю я. — Но раз вы не были здесь, когда это произошло на самом деле, сейчас вас здесь тоже быть не может.

Молчит, не отводя глаз от лица бабушки. То ли слышит меня, то ли нет, то ли слышит, но не понимает. Потом поворачивается.

— Тогда что это? Иллюзия? Сон?

— Скорее, что-то вроде окна, — объясняю я. Кажется, до нее понемногу доходит. — Вы раскрыли смотровой портал в другой мир, в параллельную Вселенную. Там всё практически так же, как в нашей, вот только там вы были рядом, когда она умерла. Сейчас мы как бы на пересечении плоскостей Мира-31 и Мира-31-бис. Искривив пространство-время и течение света, вы заглянули в прошлое, но это не настоящее прошлое, это прошлое, каким вы хотели бы его сделать. Вы можете видеть все, что тогда происходило, но вас здесь на самом деле нет. Вы не рядом с ней, вы находитесь в другой реальности, в нашей реальности, бесконечно далеко отсюда.

Мои слова заставляют ее задуматься. Я открываю боковую панель. Найти проблему не составляет труда.

— С тау-модулятором похимичили?

Смотрит виновато.

— Ничего, — успокаиваю я. — Мне не привыкать.

Девушка переводит взгляд на диван.

— Я училась на втором курсе, — говорит она. — И в колледж-то поступила только благодаря ей. Когда мы разговаривали по телефону, я по голосу чувствовала, что что-то не так. Могла ведь понять, могла приехать к ней.

— У вас была своя жизнь, свои заботы.

— Это не оправдание. Отец говорил мне, что она совсем плоха. Мне следовало найти время.

Глаза бабушки закрываются, по лицу пробегает тень, словно она мучительно пытается найти что-то и не находит, секундная горечь омрачает ее черты, и с последним вздохом душа отлетает от тела. Никого рядом и некому выключить кипящее на плите рагу.

Выдержав приличествующую (по крайней мере, я так надеюсь) случаю паузу, я по-быстрому управляюсь с двигателем и иду на кухню, чтобы не мешать. Из комнаты слышен плач, девушка негромко говорит о чем-то, потом начинает чуть слышно напевать. Этой песенкой бабушка, наверное, баюкала ее в детстве, а теперь колыбельная звучит для нее самой — в последний раз. Рагу пахнет просто обалденно. Я подумываю, наложить себе тарелку или слишком рискованно, когда девушка появляется в дверях.

— Спасибо вам, — говорит она.

— Ничего, не торопитесь. Сколько бы времени вам ни понадобилось… э-э, ну, вообще-то столько я дать вам не могу.

— Я так понимаю: остаться мне нельзя.

Я качаю головой.

— Если искривление будет слишком значительным и продлится слишком долго, портал может расшириться, вы провалитесь туда и обратно уже не выберетесь.

— А если я сама этого хочу?

— Не хотите. Поверьте, это не тот мир, которому вы принадлежите. Я понимаю, что все тут выглядит так, как дома, но это не дом. Вы не были здесь, и вернуться вам уже не удастся.

Ответьте, не задумываясь, куда первым делом отправляется обычный человек, заполучив машину, способную доставить его в когда угодно? Правильно — в худший день своей жизни.

Есть, конечно, психи, которым подавай что-нибудь этакое, готовые превратить свою жизнь черт знает во что. Знаете, сколько я повидал таких, кто в итоге вдруг выяснял, что он теперь сам себе дядюшка? Ведь это полным идиотом надо было быть, чтобы не сообразить, что к чему — а вот поди ж ты. Не буду вдаваться в детали, и так ясно, что тут не обошлось без машины времени и секса с сами понимаете кем. Не хотите плачевных последствий — удостоверьтесь сперва, что ваша пассия в прошлом не приходится вам родней в настоящем. А то ведь всякое бывает: один мой знакомый вообще теперь своя собственная сестра.

Но к основной массе нарушителей это, конечно, не относится. Они и не хотели бы вредить себе, да не умеют по-другому. Подавляющее большинство из тех, с кем мне приходится сталкиваться, просто не могут не совершать тех глупых поступков, на которые их толкает глупое сердце.

Подготовка, которую я прошел, включала курс по основам замкнутых временеподобных кривых, но никто не объяснял мне, как это связано с людскими судьбами, с ошибками, с раскаянием, с тем, что они любили и потеряли.

Мне случалось предотвращать самоубийства. Я много раз наблюдал, как распадаются семьи и разрушаются браки, как люди вновь и вновь прокручивают в замедленном повторе ужасные моменты своей жизни. У меня перед глазами прошел едва ли не весь набор всевозможных проблем, связанных с путешествием во времени, от загадочных и таинственных до самых банальных. Поработав в этой области с мое, начинаешь понимать, чем занимаешься на самом деле. Самокопание — вот что это такое. Целая индустрия копания в собственной душе.

из руководства «Как выжить в НФ-вселенной»:

Ностальгия

(с космологической точки зрения)

Слабое, но регистрируемое взаимодействие между двумя соседствующими вселенными, не связанными иными причинно-следственными связями. Проявляется в сознании человека как чувство тоски по месту, где он никогда не был (хотя и весьма схожему с его собственным миром), либо как стремление к некоему альтернативному варианту своей личности, которого ему никогда не достичь.

9

Я иногда вспоминаю, как все начиналось, как делались первые наброски в домашнем кабинете отца — в большие линованные альбомы мы записывали какие-то идеи, предварительные, грубые формулы и неравенства, рисовали линии со стрелками и без. Подозреваю, что он уже тогда понимал, чем это может закончиться. Будущие перспективы еще едва брезжили на горизонте, а он уже знал, что однажды случится с ним. Он как будто и сам хотел потеряться, исчезнуть, пропасть. Отец стремился к несчастью, стремился проследить по цепочке, откуда оно взялось в его жизни, и в жизни его отца, и далее, далее, вплоть до изначального источника, до какого-нибудь эманирующего черного тела, запертого в ловушке искривленного им самим пространства, изолированного от остального мироздания.

Альбомы, которыми мы пользовались, были по сто листов каждый, в крупную, сантиметровую, клетку светло-зеленого цвета. Отец вскрывал упаковку из пяти штук своим ножом для бумаги, взяв его из бронзового письменного прибора, подарка от компании на десятилетие трудовой деятельности — ничего лучше им в голову не пришло, видно, так уж ценили. (Как сейчас вижу здоровенный черный футляр из-под этого чудовища, с золотой надписью причудливым курсивом «РЕАЛИЗУЙТЕ СВОИ МЕЧТЫ». Слова, которые воспринимались сперва как знак, как пророчество светлого будущего, обещание воплощения всех надежд и амбиций, год от года постепенно меркли под слоем пыли — воплощенного символа все накапливавшихся неудач, и мне ужасно хотелось пробраться в кабинет, пока отец на работе, и сбросить со стола или спрятать куда-нибудь этот идиотский футляр с идиотской надписью, чтобы она не торчала у него перед глазами каждый день.)

Отец слегка взрезал обертку по шву — так, чтобы можно было подцепить пальцами, и разрывал целлофан. Раздавался тонкий, чуть слышный треск, и отец выдыхал от удовольствия: «А-а-а». Смятый шарик обертки он отдавал мне, и я еще немного комкал его в руках, тоже наслаждаясь треском и хрустом, а потом бросал в серую проволочную корзину на осыпающуюся кипу счетов и конвертов с требованиями об оплате и предложениями открыть кредит. Кипа росла с каждым днем, грозя обрушиться однажды стремительной лавиной.

«Ну, какой мир ты выбираешь?» — спрашивал всегда отец. Каждый альбом был разбитым на плоскости n-мерным пространством-временем, ждущим, чтобы его заполнили. Я вытаскивал один, а остальные отец убирал в ящик. Клетки расчерчивали лист целиком, от верхнего края до нижнего и от левого до правого, никаких полей, идеально правильный, радующий глаз геометрический узор. Кажется, любое отступление от него, малейший пробел в линиях сетки или отступ, и что-то было бы утрачено, и бумага уже не смогла бы воплотить в себе целое мироздание, целую абстрактную Вселенную.

Иногда отец отрывал верхний лист с красной, матово отблескивавшей лентой переплета и клал его на стол, чтобы не оставлять оттисков от карандаша или ручки на следующих двух-трех-четырех (если уж совсем сильно налегать). Звук при этом был и похож, и не похож на тот, с которым рвалась целлофановая упаковка — он был грубее, глубже, вообще как-то солиднее. Чаще, правда, лист оставался на месте — отцу так больше нравилось. Толстая подкладка смягчала контакт пера с поверхностью бумаги, делала его более плотным, увеличивала площадь соприкосновения, чернила глубже проникали в капилляры, линии получались ровнее, толще, в них чувствовалась основательность, характер, но главное — весь альбом, все девяносто девять листов, лежавшие под тем, верхним, а всего круглым числом сто, десять во второй, в квадрате, все эти пустые пока, ничем не наполненные плоскости, со всеми рисунками, схемами, графиками, кривыми, которые еще только должны были появиться на них, уже составляли целое, настоящее время-пространство. Вопросы и ответы, тайны и разгадки — все было на этих листах в клеточку, и каждая, самая сложная задача находила здесь свое решение.

— Сегодня мы отправляемся в пространство Минковского, — говорил отец. Несколько легких движений руки в мире реальном, и вот уже в пустовавшем до тех пор мире-на-бумаге появляется направление и протяженность и начинают действовать невидимые силы.

— Возьмем некий объект, — продолжал он, рисуя вектора и записывая уравнения. — Пусть, например, это будет один из пары идентичных близнецов, движущийся со скоростью света, или некий одинокий астронавт, который возвращается домой.

Мне нравилось, как отец использует весь лист целиком: подписывает оси координат, в одном углу помещает примечания, в другой, левый нижний, заносит легенду. Но больше всего я любил смотреть, как он вычерчивает по сетке кривую графика для какой-нибудь функции, равной одной второй икс куб плюс четыре икс квадрат плюс девять икс плюс пять, как она взмывает в верхний правый угол после изгиба во втором квадранте, как появляется рядом с ней уравнение функции, подтверждающее ее существование в пространстве науки, в НФ-мире, во вселенной НФ-уравнений. Мне нравился почерк отца, такой аккуратный, выработанный, несомненно, за многие и многие тысячи часов занятий — в школе и после школы, в свободное время, на работе и после работы, во время своих вечерних и ночных бдений, и вот теперь вместе со мной, сыном, учеником, будущим коллегой и помощником в исследованиях. Он выводил буквы так тщательно, с таким единообразием в размере и начертании, что они выглядели как реплики героев комиксов. Идеально расположенные, они не лепились друг к другу и не жались в своих клетках, словно узники (это было бы некрасиво — чересчур строго, сухо, чересчур спланированно); нет, буквы и слова только придерживались направления, задаваемого горизонтальными линиями, проходя и над, и под, и прямо по ним. Никаких подчеркиваний, никаких рамочек или других условных обозначений — ничего, что отделяло бы текст от кривых, противопоставляло пространство и его описание. Слова не выходили за границы мира, они просто занимали свое место на плоскости, между кривой графика и осью игрек, сосуществуя с ними. Это была платоновская картина полной демократии, онтологического равноправия идей и вещей, их неслитного и нераздельного симбиоза без малейшего превосходства одного из классов над другим. Слова оставались частью целого, частью того, в чем были потенциал, и польза, и удобство, того, где все могло быть записано, обдумано, решено, распутано, где во всем присутствовала логика, взаимосвязь, математическое обоснование, и любой компонент по отдельности можно было вытащить, осмыслить, исправить и переделать.

Биохронометр, вживленный под кожу моего левого запястья, показывает, что я провел здесь уже почти десять лет из своей личной продолжительности жизни. Точнее, девять лет, девять месяцев и двадцать девять дней. Именно столько времени прошло для меня, для моего тела, для моего сознания. Грубо говоря, это отражает, сколько раз я вдохнул-выдохнул, моргнул, перекусил, поспал, сколько чего отложилось у меня в памяти.

И если я правильно понимаю, мне уже перевалило за тридцать.

Думаю, нет нужды говорить о том, что ремонтникам вроде меня нечасто обламывается что-то в плане секса. У меня последний раз было пару лет назад. Просто случайная связь и не совсем с человеком — с девушкой-гуманоидом. Но, по крайней мере, без рубашки она оказалась ого-го. Мы пару раз потусовались вместе, и у нас дошло-таки до чего-то более серьезного, но в конце концов ничего не вышло: я так и не смог разобраться с ее анатомией — а может быть, она с моей. Все же, за исключением нескольких неловких моментов, кажется, было неплохо. То есть мне-то точно, но, думаю, и ей тоже. Она отлично целуется — я надеюсь, это был все-таки ее рот или что-то вроде. В принципе, так и так это бы кончилось ничем — не та химия мозга, никакой способности к любви. У нее, в смысле. Или у меня.

В последнее время я даже секс-роботами редко стал пользоваться. Это когда тебе тринадцать, думаешь: вот было бы здорово оказаться в мире, где будут такие автоматы: сунул, например, доллар, и секс тебе гарантирован. Потом ты вырос — все так и есть, стоят на улице секс-автоматы на монетках. Вот только ничего особо классного тут нет. И из-за того, что это нисколько не избавляет тебя от постоянного одиночества, от тьмы и пустоты, и из-за того, что — ну противно же. Все знают, зачем ты заходишь в будочку, — друзья, соседи, родные. Знают, потому что сами туда наведываются. Еще из-за того, что технология не сильно-то ушла от консолей первого поколения. Но никто не жалуется — за доллар-то.

Когда живешь так, как я, понятие года теряет смысл, как и понятие месяца, и недели. Дни вылетают из сетки календаря, как выбитые стекла из окон, как кубики льда, вытряхнутые из формочки в раковину, и остаются лежать в ней грудой одинаковых, безымянных, без-датных кусков времени, постепенно расползаясь в совсем уж неразличимую массу. Что сейчас — суббота, пятница, понедельник? Тринадцатое апреля или второе ноября? Никак не отделить один день от другого, не вместить каждый в свою коробочку, в двадцатичетырехчасовой набор событий, имеющий начало и конец, в страницу ежедневника. Все вместе, вперемешку — ясное морозное декабрьское утро, проведенное с отцом, и длинный ленивый вечер в конце августа, закат, который, кажется, будет длиться вечно, солнце замирает на горизонте, каждая минута растягивается так, словно пытается подвинуть предыдущую, время течет медленно-медленно, как патока, густой лавой поднимаясь откуда-то из океанских глубин и застывая на поверхности новорожденным островом.

Здесь не сказать чтобы удобно, но и неудобства особого тоже нет. Здесь просто никак — полная нейтраль, нулевая точка на шкале комфорта-дискомфорта, занимающая место точно посередине между бесконечной правой полуосью положительных оценок и бесконечной левой полуосью оценок отрицательных. Жизнь на нуле, в начале координат, ни там ни здесь, в сведении собственной сущности и существования к некоему бесконечно малому пределу.

Разве можно за всю жизнь так и не выйти из нулевой точки? Провести целую жизнь ни здесь ни там? Здесь, в этой капсуле, можно. Такой ее создал отец. Не спрашивайте меня почему. Если бы я знал, я знал бы ответ и на многие другие вопросы. Я знал бы, почему он ушел, где он сейчас, что он там делает, когда вернется и вернется ли вообще.

Где он был все эти годы? Думаю, там же, где и сейчас.

Сейчас я уже не скучаю по нему. Ну, большей частью. Я и хотел бы, но, к сожалению, время правда лечит. Причем независимо от того, хочешь ты этого или нет, и ничего тут не поделать. Стоит тебе немного отвлечься, и время заберет твою боль, твои утраты и даст тебе вместо них знание и опыт. Время — это машина по переработке страдания в понимание. Первичные данные — грубые, сырые, тяжелые — собираются воедино и переводятся в другой, более понятный вид. Отдельные события в жизни человека преобразуются в нечто другое, в память. Что-то при этом безвозвратно теряется, и ты уже не можешь вернуться к изначальному моменту в его первозданном, необработанном виде. Пути назад нет — время не даст тебе такого шанса.

10

Фил оказался прав, ремонт мне просто необходим — временной переключатель практически накрылся. МИВВИ сообщает, что на остатке топлива мы даже до головного офиса компании не дотянем. Эд лижется, как ненормальный, будто решил дыру себе в брюхе протереть — он всегда так делает, когда нервничает. Смотрит на меня: мол, ну ты же человек, ты должен что-то придумать.

— Это из-за меня? Я что-то сделала не так? — спрашивает МИВВИ. Она всегда и во всем винит себя.

— Нет, это я сделал что-то не так.

— Это из-за меня ты сделал что-то не так?

— Ты сама-то поняла, что сказала? Ну считай, что из-за тебя, если тебе так будет легче.

— Спасибо. — Вот теперь она довольна.

Конечно, переключатель сломал я, пытаясь жить ни в каком времени, пытаясь обмануть его, вползти куда-то между прошедшим, настоящим и будущим. Ограничители хронодвигателя всегда можно было обойти, оставив переключатель где-то посередине, ни на одной из возможных передач, и живя в каком-то подвешенном состоянии, в настоящем и в то же время не совсем в настоящем, в определенной неопределенности. Никогда не принадлежать конкретному моменту времени. Быть не там, где ты сейчас. Или, точнее, не там, когда ты сейчас.

Н-Н это позволяет, удобный режим. Вот только я им чересчур злоупотреблял. Как основную передачу его использовать нельзя, он для такого не предназначен. Это вообще не передача, скорее что-то вроде круиз-контроля — опциональная приблуда для временного использования, равно ненавидимая конструкторами и сторонниками «чистого» хроноперемещения. Она неэстетична, не вписывается в общий дизайн и здорово увеличивает расход топлива. В общем, машине от нее один вред. А я вот жгу кучу лишнего горючего, чтобы жить вне хронологии, вне памяти, в мире без будущего, в сплошном настоящем. Плохой я пилот, плохой пассажир, плохой сотрудник. И сыном я был тоже плохим.

Эд вздыхает. У собак это почему-то всегда получается на редкость искренне, ни капли фальши. О чем он думает, интересно? О чем вообще думают собаки? Судя по этому вздоху, Эд видит меня насквозь — и все равно не перестает любить.

Спрашиваю МИВВИ, какая у нее была выставлена оптимистичность прогноза. Говорит, «крайне низкая». Командую пересчитать для просто низкой.

— Как теперь?

— До головного офиса топлива хватит. Но едва-едва. Вероятность катастрофического разрушения капсулы восемьдесят девять процентов.

Я говорю, что она справится, что я верю в нее. Говорю совершенно искренне — я правда в нее верю.

— Ты молодец, — говорю я ей.

— Нет-нет-нет. Нет, — отвечает она. — Неправда.

И вполголоса, сама себе:

— Или правда?..

Расчеты не обманывают. МИВВИ удается доставить нас в точку назначения.

Есть вещи, к которым нельзя привыкнуть. Прилет в столицу мира, даже такого небольшого, как наш, — одна из них. Напоминает посадку в нью-йоркском «Ла-Гуардиа» на рассвете, что неудивительно — то, что было некогда Нью-Йорком, теперь составляет немногим более трети столичного мегаполиса Мира-31.

Закладываем вираж и выходим на крутую нисходящую спираль. Пару минут все воспринимается с поразительной остротой, как когда летишь на самолете. Просто дух захватывает — одновременно и от страха полета, и от открывающейся перед тобой перспективы. Только перспектива здесь не пространственная, а временная. Там ты снижаешься над землей, и вдруг она вся вокруг тебя, с небоскребами, полями, лесами, парками, а здесь ты точно так же врываешься в настоящее, в текущую действительность. Самое клёвое тут свет, как он меняется, когда ты уже не на релятивистских скоростях, и начинает восприниматься совсем по-другому, перестает быть таким растянутым, становится как-то компактнее, что ли.

Когда заходишь на посадку, мир на горизонте возникает перед тобой весь, целиком — зубчатый силуэт общей структуры с наложенными на него слоями прошлого и будущего вперемешку, нагромождение линий и плоскостей. Каждый человек предстает крохотной фигуркой, обособленной во времени и пространстве. Ты видишь движение, видишь людей в высотных офисных зданиях, в снующих вверх-вниз лифтах, в коридоре, за рабочим столом с неизменной вазой фальшивых цветов. Полная траектория, цельная картина всего их дня. Не след, размазанный по времени, не среднее арифметическое, но всеобъемлющее, всеохватное отражение.

Ты видишь всех этих людей, имеющих так мало власти над своими передвижениями. Вопреки собственным представлениям, каждый заперт внутри некоего сложившегося контура, за пределы которого ему не вырваться, и то же касается и тебя, может быть, в куда большей степени, чем любого из них. Но именно в этот момент ты видишь сквозь контур, видишь, что ты собой представляешь на самом деле.

Даже неподвижные объекты предстают перед тобой суммой всех своих суточных колебаний и деформаций. Ты видишь, как они сгибаются и скручиваются, как время разъедает и подтачивает их за день.

Один человек почему-то особенно привлекает мое внимание, хотя я его не знаю. Просто он похож на меня. Примерно такого же роста и телосложения, мой ровесник. На нем деловой костюм, он возвращается с работы домой, у него, судя по всему, семья — жена, дети. Я вижу конец его дня, но и начало тоже, с самого утра, и вижу, что происходило в промежутке; вижу, как он проснулся, полный надежд, вижу, как они не оправдались и как он еще не знает этого — а вот уже узнал. Я вижу, как он движется сквозь время и как время движется сквозь него, а правильнее сказать, вижу, как он сам состоит из времени — по крайней мере, из времени состоит его жизнь, и смысл этого я вижу тоже. И все это я вижу сразу: не отдельными кадрами, не движущимися картинками — нет, передо мной словно вся лента, разом.

из руководства «Как выжить в НФ-вселенной»:

Столица мира

Восемьдесят семь процентов населения Мира-31 (исключая роботов) проживают в его столице, полное официальное название которой (используемое исключительно туристами — в таком виде оно встречается только на картах)

НЬЮ-АНДЖЕЛЕС/ЭКС-ТОКИО-2.

В бюрократической практике обычно сокращается до НА/ЭТ-2. При неформальном общении время от времени используются также наименования Экс-Сити, Реверс-Сити, Нью-Токио, но наиболее распространенным является вариант Цикл-Сити.

Мегаполис сформировался в два этапа. Первый — города Нью-Йорк и Лос-Анджелес, разделенные расстоянием в 2462 мили, к немалому удивлению и ужасу их обитателей, собственников недвижимого имущества, муниципальных властей, владельцев парковок, а также жителей западных окраин восточной составляющей и восточных окраин западной составляющей, незаметно, медленно, но верно слились воедино, поглотив при этом всю территорию, находившуюся между ними, и, кроме того, Аляску и Гавайи. На месте Соединенных Штатов возникла единая городская агломерация.

Чуть позже последовала вторая фаза, во время которой в результате пространственно-временного сдвига разросшийся массив Большого Токио самопроизвольно разделился на две части. Одна из них, переместившись через полмира, окружила со всех сторон возникшее незадолго до того сращение Нью-Йорка и Лос-Анджелеса и известна ныне как Экс-Токио-2.

Местоположение второй, Экс-Токио-1, не обнаружено до сих пор. Предполагается, однако, что этот полумегаполис с населением восемьдесят пять миллионов человек и по сей день продолжает существовать в каком-то из закоулков пространственно-временного континуума, расколотый надвое, разорванный по живому, с клочьями гостиных, лоскутами планов, встреч, свиданий, половинками двуспальных кроватей и обеденных столов. Миг — ни объяснений, ни предупреждений — и прерван чей-то шепот о сокровенном, разомкнуто пожатие рук. Всё смешалось, все набрасываются с расспросами — по-японски — на вдруг объявившихся соседей, только что находившихся за океаном, никто ничего не понимает, никто не знает, вернется ли всё когда-нибудь на свои места, и может только надеяться, что вторая половина однажды найдется.

11

Мест для посадки нет, и диспетчер отправляет нас в зону ожидания. В итоге без малого два часа своего персонального биовремени я наматываю круги в подпространстве, прежде чем получаю наконец разрешение заходить на посадку. Я устал как черт и хочу есть, и тут диспетчер сообщает, что ближайшая точка входа в хронологическую действительность — за несколько минут до полуночи. Первая мысль: «Ну отлично, и где же мне тогда поесть? Всех вариантов — либо какие-нибудь сандвичи-салаты, либо забегаловка типа „за два бакса два хот-дога“ на углу Семьдесят второй и Бродвея». Хотя что это я — по мне, так отличные там хот-доги.

Из хроноловушки выруливаем прямо в ангар 157, на техстанцию. Выбираюсь вместе с Эдом из капсулы. Ремонтный робот — с запрограммированной личностью Крутого Механика, — бросив один-единственный взгляд на мою машину, задирает брови.

— Что еще? — говорю я. — Ты это давай прекращай.

— Что прекращать?

— Сам знаешь. Нечего тут бровями… — вообще, какими бровями? Они у тебя даже не настоящие.

— Не надо так нервничать, мистер.

Ужасно не хочется это признавать, но я и правда нервничаю из-за этого техобслуживания. Тут ведь обнаруживается практически вся твоя подноготная: по тому, как изношен коллектор хронодвижка, можно узнать пристрастия и склонности владельца, практически влезть в его мысли — они прямо отпечатываются в пятнах окислившегося хрома.

Ремонтник предлагает мне прийти завтра. Спрашиваю: «Когда — завтра?» «До обеда», — отвечает.

— А поточнее нельзя? Ты ведь робот вообще-то. У тебя «Аутлук» семьдесят третий в память загружен.

— Ладно, ладно. — Он закатывает глаза, изображая презрение, и после нескольких гудков и подмигиваний лампочками изрекает: — Одиннадцать сорок семь. Ваша машина будет готова завтра в одиннадцать часов сорок семь минут ноль-ноль секунд. Постарайтесь не опаздывать.

В метро парень на соседнем сиденье с головой ушел в облачко с новостями. «Парадоксальность бытия выросла на шестнадцать процентов». Я чуть наклоняюсь, чтобы разобрать остальное: «…на шестнадцать процентов в четвертом квартале по сравнению с тем же периодом прошлого года». Это не остановить, пока каждый не поймет, что нельзя пытаться убить собственного дедушку. Прошлое мы, конечно, изменить не можем, но вот поставить всё с ног на голову — это запросто.

Парень выходит на своей остановке, бросив облачко на произвол судьбы. Мне всегда нравилось наблюдать, как эти штуки постепенно распадаются, как извиваются драконьим хвостом из обрывков слов и фраз, кусочков изображений и чуть слышных звуков. В дни, когда новостей много, весь город окутывается этими одноцветными зеленоватыми клочками тумана, словно пятьдесят миллионов газетных листов вдруг задышали, заговорили, зажили какой-то своей жизнью, а затем так же внезапно растворились в море угасающего блеска и шелеста.

Когда выходишь из подземки и оказываешься сразу в самом центре города, в центре Вселенной, немудрено на секунду решить, что ты попал в место, где не действуют обычные законы НФ-бытия. Под ногами у тебя не твердая поверхность, а переливающиеся неоновыми огнями движущиеся платформы, и каждая окрашена в цвета какой-нибудь компании и несет на себе ее логотип. Ощущаешь себя персонажем какой-то суперкрутой 3D-игры с эффектом присутствия. Мир разворачивается перед тобой серией квестов и испытаний, бесконечным полем, на котором то там, то здесь поджидают опасности.

Впереди целая ночь в городе, это слишком много, я боюсь затеряться в ее необъятности. Время — второй час, ночь в полной силе, и до утра еще очень-очень далеко. Кто знает, что может произойти до рассвета. Давно забытое ощущение существования во времени, внутри времени охватывает меня — по ногам пробегает холодок, затылок от шеи до макушки и руки ниже локтей будто покалывает иголочками. Каждый миг словно какая-то сила толкает тебя вперед, каждый миг ты словно падаешь в темноту с обрыва, тут же с удивлением обнаруживаешь, что стоишь на земле, вновь взбираешься наверх и снова летишь вниз, и так раз за разом. Мне почти не хватало всего этого — нечеткой, расплывающейся по краям картины мира, словно глядишь через перископ; сцепления с действительностью, чувства, что ты — на самом деле ты, что ты живешь своей жизнью, что ты используешь ее, тратишь. Я успел забыть, как тревожно и в то же время здорово жить в настоящем, в реальности, как много может вмещать в себя каждый миг, пусть даже нагромождение составляющих его элементов хаотично, и, собравшись воедино, в следующую же секунду оно распадется, рассыплется, но только чтобы тут же смениться новым.

Какое-то время я стою, поеживаясь, не в силах двинуться с места, пойманный в ловушку свободы, потом смотрю на Эда и замечаю, что тот, кажется, слегка замерз. Покупаю у разносчика с тележкой горячий шоколад и два хот-дога — один с кетчупом, один без. Едим, честно поделив все пополам. Я, правда, подозреваю, что мне достается все-таки немного меньше, чем Эду.

Он заглядывается на мезонно-бозонное шоу, и мы переходим через улицу и через стекло наблюдаем за инсценировкой Большого Взрыва. Под конец из открывшегося ящика вырываются лучи всех цветов, которые только есть в мире, и, преломляясь и отражаясь, мечутся внутри витрины. Эд от восторга несколько раз звонко гавкает, и несколько человек останавливаются, чтобы тоже взглянуть, но большинство даже не замедляет шаг: они это уже видели.