Когда он это сказал, по его тону я поняла, он не верит, что кто-нибудь способен меня ненавидеть. Это было многообещающе, очень-очень многообещающе, и я нежно ему улыбнулась.

— Вы, может быть, не выглядите таким совершенством или так по-мужски притягательным, как ваш брат, но, думаю, вы мне больше нравитесь. Почему бы вам тут не остаться на все время?

Он принял это предложение с благодарностью и протянул мне руку, чтобы помочь подняться.

Знаете, я хотела бы, чтобы кто-нибудь смог объяснить мне природу половой притягательности. Почему это, когда у вас на выбор двое мужчин — одинаково прекрасных, — вас тянет к одному, а другой вам безразличен? Вот она я, одна в лесу с мечтой о мужчине, и вот мужчина, который смеется моим шуткам и чрезвычайно мне нравится. Но к нему я испытываю только сестринское чувство. Конечно, у него жена и пара новорожденных, но с каких пор брак мешал притягательности? С другой стороны, Кейн Тэггерт ничего другого не делает, только хмурит брови — это самое лучшее из того, что он делает. Он меня ненавидит, я ненавижу его. Но почему-то частенько задаюсь вопросом, везде ли его кожа такого приятного золотистого оттенка и похож ли его живот по цвету на живот лягушки?

Майк и я пошли в лагерь плечо к плечу. По дороге он рассказал мне, как его жене нравятся мои книги. Когда мы увидели лагерную печь Сэнди, мы разделились. Я решила понаблюдать, как он выставит себя дураком, выдавая себя за Кейна.

Трудно описать, что я почувствовала, услышав, как народ обращается к Майку, называя его Кейном. Даже Сэнди ворчал, что Кейн слишком долго пробыл в лесу и не помог ему. Я чуть не расхохоталась, когда Майк подмигнул мне как сообщнице. Господи! Как же хорошо, когда ты кому-то нравишься!

Все прошло гладко, когда двое мужчин седлали лошадей, и все мы приготовились ехать верхом. Майк подошел проверить мое стремя, с которым все было в порядке, и спросил у меня, каким образом у лошади Руфи оказался ожог на шее. Я хотела ему сказать, но не смогла. Целые годы, проведенные в начальной школе среди детей, гундосящих «ябеда, ябеда», научили меня держать язык за зубами. Я сказала, что не имею представления, но покраснела, а Майк фыркнул:

— Кому-то следовало бы поучить вас врать, — сказал он.

Как хорошо чувствовать себя оправданной!

Мы ехали пару часов, и все свое внимание Майк отдал Руфи. Мы подъехали к широкой старой дороге, так что он мог ехать с ней рядом. Позади них были ее прирученные служанки, обе держались за передние луки своих седел, как будто они могут отвалиться. Сэнди и я замыкали кавалькаду. Мы больше помалкивали, наблюдая за Руфью и Майком.

Ближе к вечеру мое утреннее счастье поблекло. Я не должна была ревновать, но я ревновала. Выглядело так, как будто Руфь одержала очередную победу. Майк улыбался ей, мило смеялся над тем, что она говорила, и вообще — обожал ее.

На закате солнца мы подъехали к исчезающему городку Этернити. Здесь было несколько зданий с серыми, выстоявшими в непогоду стенами, и упавшими вывесками. Мы тихо проехали по широкой центральной улице, по которой носились перекати-поле, и направились к большому дому на окраине городка, где, как сказал Сэнди, будет лагерь.

Уставшая, с ломотой во всем теле, я спешилась, подъехав к дому. Навстречу мне шел Майк с седлом Руфи в руках.

— Руфь оказалась такой, какой вы ее описали, — бросил он и отошел.

Я тут же развеселилась. Развеселилась так, как будто в меня влилась струя свежей энергии.

Через час я помогала Сэнди и Майку готовить гамбургеры. Во время обеда я неожиданно ляпнула:

— Майк, передай мне, пожалуйста, горчицу.

Конечно, все замерли и взглянули на меня, я издала смешок и сказала, что Кейн напомнил мне знакомого, которого зовут Майк, так что я перепутала имена. Женщины не обратили внимания на меня, но я была уверена, что Сэнди понял что к чему. Я чувствовала себя виноватой, выдав тайну Майка, и очень хотела оправдаться.

После обеда я помогла все убрать, но оказаться один на один с Майком не смогла: казалось, Руфь приклеилась к его левому боку навсегда. Мне ничего не оставалось, как пойти прогуляться.

Я хороший ходок и всегда считала, что прогулка помогает думать. Пройдя несколько миль вниз по старой заросшей дороге, я неожиданно оказалась перед тем, что когда-то было маленьким хорошеньким домиком. Вокруг него когда-то был сад. Пара розовых кустов еще цвела рядом с верандой.

— Здесь жили мои предки, — вдруг услышала я голос Майка.

От неожиданности я просто подпрыгнула.

— Извините, — продолжал он, — я понял, что вы хотите побыть в одиночестве, но не хотел, чтобы вы заблудились.

Я улыбнулась ему. В лунном свете он выглядел почти таким же красивым, как его брат.

— Сегодня я была так неосторожна… — начала я.

Майк засмеялся и сказал, что Сэнди привык к трюкам близнецов, и все уже в порядке — он все ему рассказал.

— Я принес фонарь. Хотите, осмотрим все?

Майк был просто божественной компанией. Он рассказал мне о своих предках, живших в этом доме. В их числе был и один актер, такой талантливый, что его называли Великий Темплтон. Как любительницу историй, меня взволновал дом с поблекшими обоями, на которых был затейливый рисунок из роз.

— Кейл, — обратился ко мне Майк, когда экскурсия закончилась, — делайте что угодно, но не говорите Кейну, что знаете, что мы поменялись местами.

Я представления не имела, какое это имеет значение, но засмеялась.

— Это очень важно для меня, — сказал он, не ошибитесь и не скажите: «Майк сказал», или «Майк сделал». Это очень важно, Кейл!

— Ладно. Слово скаута. — Весь этот вздор в духе плаща и кинжала был похож на мои книги.

— Я должен идти встретить грузовик Кейна. Неизвестно, кем я буду, когда мы встретимся в следующий раз.

Сообразив, что это юмор двойняшек, я подошла пожать ему руку, но он по-братски обнял меня, расцеловал в щеки и пригласил проведать его с семьей. Он ушел, а я осталась с таким чувством, будто только что рассталась с человеком, который мог стать мне задушевным другом.

Мне не хотелось уходить из дома. Было такое ощущение, что в этом доме жили люди в большой любви друг к другу и в большой радости. С фонарем, оставленным Майком, я бродила по комнатам на нижнем этаже, поднялась на чердак, потом вернулась. Я понимала, что уже поздно и мне нужно возвращаться к этой милой компании женщин, но все медлила уходить.

И когда я дотянула до последней минуты, собираясь уже уходить, я вдруг увидела Кейна Тэггерта, стоящего в дверях. На каждой руке у него было по маленькому мальчику лет по пяти от роду. Они спали, доверчиво прижавшись к отцу. Это были самые прекрасные создания, которых я когда-нибудь видела. И я очень захотела их иметь.

Однажды я увидела стол за тридцать тысяч долларов, который полюбила. Я мечтала о нем так же, как мужчины мечтают о скоростной машине, или как женщина мечтает о мужчине. Но я никогда в жизни не жаждала ничего так сильно, как этих двух спящих маленьких мальчиков.

Я знала, что ковбой Тэггерт и я — смертельные враги, знала, что мы друг друга ненавидим, но я также знала, что мне просто необходимо дотронуться до этих восхитительных созданий. Подойдя, я погладила черный завиток, мягкий, как волосы ангелочка.

— Они настоящие? — прошептала я.

— В высшей степени, — ответил Тэггерт, смеясь. Я протянула руку, чтобы дотронуться до нежной щечки.

— Они выглядят просто совершенством.

— Не знаю насчет совершенства, но по крайней мере сейчас они чистые. Дай им два часа, и они снова будут грязными.

— А как их зовут?

— Джейми и Тод.

Я видела, что он странно на меня смотрит, но не обратила на это внимания, потому что дотрагивалась до другого спящего ребенка.

— Кто из них кто?

— Не имеет значения, но этого звать Джейми, а вот этот — Тод.

«Не имеет значения, — подумала я. — Что за странную вещь он сказал?» Но потом вспомнила — они двойняшки. Считается, что Майк с Кейном близнецы, и у Майка дети близнецы; без сомнения, и этих детей кто-то назовет близнецами. Для меня все равно — да пусть хоть вся семья Тэггертов будет как орехи. Если Кейну хочется считать, что его дети выглядят одинаково, то конечно, — не мне ему возражать.

Пока я их разглядывала, малыши проснулись. Я была по-настоящему поражена, что их веки достаточно сильны, чтобы поднимать такой густой урожай ресниц.

— Где мы? — спросил Джейми, протирая кулачком глаза.

— Это просто чей-то дом, — ответила я. — В спальне есть огромная паучья сеть. Хочешь посмотреть?

— А на ней есть пауки? — спросил Тод, его прекрасная головка еще лежала на плече отца.

— Один большой паук и несколько дохлых мух.

Я для пробы протянула руку, и Джейми ухватился за нее. Потом Тод протянул руку. Секунду спустя дети стояли по обе стороны от меня, и мы пошли в спальню.

Это были очень милые дети: сообразительные, любопытные, готовые посмеяться, полные энергии. Мы поговорили о пауках и паутине, я подробно описала, как паук ловит мух и опутывает их паутиной. Мы сидели на полу несколько минут; теплые маленькие мальчики прижались к моим рукам, и мы разговаривали.

Все это время я не знала, что делает ковбой-отец. Может, он стоял в дверях, наблюдая за ними, но не уверена в этом, Я так сосредоточилась на этих мальчиках, что перестала за ним следить.

После того как Кейн сказал мальчикам, что нужно возвращаться в лагерь и ложиться спать, мои дорогие запрыгали и побежали друг за другом по комнате, издавая оглушительный крик. Через несколько минут Кейн поймал за воротник рубашки Тода, стал ловить другого, но Джейми спрятался за мои ноги, и тогда Тод тоже попытался перебежать ко мне.

— Тод, — сказала я, — ты пойдешь с папой, а ты, Джейми, со мной.

Сказав это, я поняла, что сделала ошибку. Ведь все считают, что их невозможно различить. Но тогда мне удалось оправдаться, сказав, что у Тода масляное пятно на воротнике рубашки и только поэтому я их различаю. Кейн странно на меня посмотрел, пожал плечами и взял мальчиков за руки.

— Вы кто? — спросил Тод.

Я уже знала, что Тод мечтает стать бизнесменом, а Джейми собирается разбивать сердца. Подумав немного, я ответила:

— Я рассказываю истории.

Оба мальчика кивнули.

Как всегда, Кейн счел, что я тупица и не понимаю даже простейших вещей.

— Я думаю, он имел в виду, как вас зовут.

— Джейми, как меня зовут?

— Кейл, — ответило это сокровище, а я одарила Кейна одной из моих лучших загадочных улыбок, прежде чем покинула маленький домик.

Ребенок знает мое имя, но он не знал, почему я так легко вошла в их мир. Если у вас был такой отец, как у меня, — человек, который не давал вам никогда никакой независимости, тем не менее возлагая глупую ненормальную ответственность на ваши молодые плечи, — то одна ваша половина никогда не была ребенком, другая — никогда не взрослела. Я детей понимаю потому, что около двух с половиной футов моего веса все еще остаются ребенком восьми лет.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

На следующий день Кейн не позволил мне приблизиться к его мальчикам. Было очевидно, что он хотел сблизить их с Руфью, но не надо быть гением, чтобы понять, что Руфь детей не любит. Одна из дуэта, худая, захотела узнать, что едят дети, потому что Джейми как раз засовывал кузнечика в рот. Благодарение Богу, он его выплюнул и обляпал шелковую блузку Руфи на груди. Я вынуждена была уйти из лагеря после того, как Руфь хлопнула по руке Кейна, когда он попытался стереть пятно с блузки, и сказала: «Убери от меня этих грязных бестий!» Я должна была уйти или умерла бы, сдерживая смех, закупоренный во мне, как в бутылке. Я получила большое удовлетворение, поймав на себе взгляд Кейна как раз тогда, когда поворачивалась, и смогла задать ему безмолвный вопрос, подняв брови: «На этой женщине вы собираетесь жениться?»

Схватив по дороге яблоко, я двинулась к дому Темплтона. Побывав однажды в этом старом доме, я почувствовала себя лучше и решила посетить его еще раз. На душе было тяжело — интересовало только одно: когда я смогу вернуться в Чендлер. Мне хотелось убраться подальше от всего клана Тэггертов. Все они сумасшедшие, с этими их двойняшками, которые не выглядят одинаково, с их скоропалительной ненавистью и скоропалительной любовью. Просто великолепно будет вернуться в Нью-Йорк, где люди поступают здраво.

Я поднялась по лестнице на чердак, села на подоконник и, глядя на дорогу, ела свое яблоко. Определенно, я потеряю этих малышей, хотя… Было абсурдно сожалеть об этом, принимая во внимание, что я их знала меньше двадцати четырех часов. Джейми барахтался в спальном мешке со мной в последний вечер; потом Тод плакал из-за того, что Джейми провел со мной больше времени, чем он. Вот каково было положение, когда Кейн отнял у меня обоих мальчиков и подсунул их Руфи.

Я сидела на чердаке и ела свое яблоко, когда увидела Кейна — одного, без малышей, шагающего к хижине. При виде меня он изменился в лице. Я даже подумала, что он принял меня за привидение — мертвого актера. Даже со второго этажа я заметила, как он побледнел, а потом быстро побежал по направлению к домику. Он бежал так, как будто увидел что-то ужасающее.

Что касается меня — я просто была парализована. Я не могла двинуться, когда услышала, как он грохочет по дому, а потом топочет по лестнице на чердак.

Он сбросил меня с подоконника, и мы свалились на пол — я оцарапала спину о грубые доски, потому что все его две сотни фунтов приземлились на меня. Вначале я боролась, чтобы его сбросить, но вскоре прекратила, потому что поняла, что он не шевелится. Он растянулся на мне, глядя на меня сверху вниз, как будто я музейный экспонат. Собрав все силы, я пристально взглянула на него, пытаясь послать ему мысль, что я хочу, чтобы он убрался с меня.

Боже, но до чего же он был хорош собой! У него были короткие густые ресницы, загнутые… ну как у меня — только я потратила десять минут, мучая их приспособлением для этой цели. Его губы, полные и мягкие, слегка раскрылись — я ощущала его дыхание на своем лице.

Я думала, что мы все считаем себя разумными существами, и нам нравится думать, что, встретившись лицом к лицу с необычной ситуацией — горящее здание, например, — мы будем действовать спокойно и со знанием дела. Но затем происходит что-то ужасное, и мы поражаемся сами себе, поступая именно так, как, мы надеялись, поступать не будем. Но именно так я и поступила, когда этот огромный ковбой глядел на меня из-под своих ресниц и его свежее теплое дыхание касалось меня. Я хотела уйти от него. Честно — хотела. Я воображала, как я выкачусь из-под него, встану над ним — руки на бедрах, холодно, с триумфом, бесчувственная к его красоте — и скажу что-то наподобие «Никогда больше не прикасайтесь ко мне!»

Это было то, что я хотела сделать. А что я сделала? Обвела языком его губы.

Этот поступок меня испугал и его испугал тоже. Ну хорошо, я думаю, этот поступок его больше чем напугал — он его, собственно, изменил.

В положении женщины одно мне очень нравится: никто не увидит доказательств сексуального возбуждения. Конечно, у женщины может покраснеть лицо и станет немного частым дыхание, но она всегда может отговориться тем, что у нее прилив. Но мужчинам не удастся скрыть то, что они чувствуют, или — более точный термин — «желают». Я тут же узнала, что этот ковбой меня хочет, потому что доказательство этого желания едва не проткнуло мне бедро.

Сейчас, думала я, самый подходящий момент вскочить и посмеяться над ним. «Ха-ха-ха! — могу я сказать. — Ты меня хочешь, а мне дела нет до твоей страсти».

Но жизнь нарушает всякие планы, потому что ведь это я хотела этого мужчину больше, чем когда-нибудь хотела чего-нибудь — за исключением того, чтобы напечатали мою первую книгу, — и не было спасения, как только удрать от него.

Я считала, что первый сексуальный контакт должен происходить в виде обедов при свечах в канделябрах, робких поцелуев, изгибов рук… Но в том, что происходило между этим мужчиной и мной, не было ни малейшего намека ни на что подобное. Мы даже не целовались, а начали раздевать друг друга так, как если бы один собирался убить другого. Это было похоже на черно-белые иностранные фильмы, в которых герои говорят и говорят, и говорят, и — все, и вы в том числе, начинают думать о переполненном мочевом пузыре, как вдруг он внезапно толкает ее к дверям сарая, и вы о мочевом пузыре забываете.

Мы начали раздевать друг друга со всей яростью и гневом, с которыми до этого смотрели друг на друга. Его рубашка расстегивалась одним движением, и я узнала то, что всегда хотела знать: почему у ковбойских рубашек кнопки вместо пуговиц. Это делается для скоротечных свиданий на сеновалах.

Не знаю, как он снял мою одежду. Я была в джинсах на молнии. Для того чтобы их надеть, вы должны были поджать все свои округлости и поерзать. Но сейчас я не могла ерзать, чтобы снять их. Он спустил их с бедер так легко — одно удовольствие — и потом, как фокусник, засунул руки в мои зашнурованные сапоги, и они… снялись, просто упали без всякого сопротивления.

Когда его руки освободились — мы оба были голые. И, Боже, что за тело было у мужика! Я их видела нечасто, но могла их чувствовать. Я имею в виду прекрасных атлетов, и гладкую, теплую кожу… Когда я дотронулась до его кожи, у меня прервалось дыхание, как будто кто-то окатил меня ледяной водой, — только это был не холод, а ощущение, пронзившее меня насквозь.

Мышцы тоже не единственная интересная вещь, если уж говорить о мужчине.

Он вошел в меня со всей легкостью и опытностью ночного вора, проскользнувшего в спальню на двадцать первом этаже.

Как-то так получилось, что кое-что в занятии любовью я ненавижу — не то что у меня было много опыта, но, по-видимому, три минуты — это предел для мужчины. Иногда я читала о том, что мужчина пытается пробежать милю за четыре минуты, и мне интересно, почему мужчина не старается преуспеть в чем-то гораздо более важном — вроде четырехминутного акта?

Вначале я только лежала, готовая к разочарованию, когда он, расслабившись, лежал на мне, а потом сказал: «Тебе будет хорошо, малыш» и начал… И вот этот парень через три минуты не закончил. Конечно, я время не засекала, но мне показалось, что и после шести минут он все еще двигался внутри и снаружи меня, медленно, плавно, как будто не сбирался останавливаться до следующей субботы.

Я не могу точно объяснить, что стало происходить со мной: все, что могу сказать: казалось, я стала просыпаться. Казалось — во мне была женщина, высокая блондинка, прекрасная богиня, которая начала распрямляться там, где спала всю жизнь. Она томно распрямилась, встала, протерла глаза и огляделась. И когда проснулась, она стала расти. Она росла и росла, и росла, пока не заполнила меня полностью, заполнила всю до кончиков пальцев рук и ног. Она полностью заполнила и мою голову, так что впервые в жизни у меня не было там моих рассказов. Вместо историй в моем теле хозяйничал мужчина, а я пробудилась — по-настоящему, на самом деле полностью проснулась — в первый раз в моей жизни. Каждый нерв, каждая пора, каждая клетка моего тела была настороже, чувствительна и… жива.

Я не знаю, что я делала. Я не помню, где были мои руки, где был мой рот. Я помню один момент, когда он особенно поднажал и две сотни фунтов привели меня в движение. Я заскользила по полу и должна была упереться руками в тюк сена, чтобы остановиться.

Помню, что я была бесстыдна. Помню, что у меня не было собственного достоинства, не было мыслей. Я помню, что была ближе к животному, чем к мыслящему разумному человеческому существу. Помню, что я, наконец, поняла, что люди имеют в виду, когда говорят, что секс — это основная потребность, как пища и вода. Вплоть до этого дня на этом чердаке с этим мужчиной я не доверяла этим старым истинам. Я считала, что людям нужна еда и вода, но не секс. Я ошибалась.

Он снова перевернул меня и, притянув мои лодыжки на свои плечи, продолжил. Я стала ликующим атомом. Я не размышляла, издавая страстные, женственные, тихие стоны, и могу гарантировать, что не говорила ничего рационального. В цепи эволюции только теперь я оказалась ниже уровня человека разумного.

Какое-то время спустя я почувствовала, что вот-вот взорвусь. Но да, я знаю, это штамп. Я знаю — это говорили миллион раз, но когда подобное случается с вами в первый раз, это почти жутко. Именно — «жутко». Ведь взрыв нельзя остановить, это было похоже на лососей, идущих против течения.

Я обхватила ногами его талию, а он стоял на коленях, и я начала двигаться с большей силой, чем у меня была. В этот момент я могла сдвинуть поезд своим лоном, но не смогла сдвинуть мужчину, у которого, казалось, была сила пары океанических лайнеров.

Я читала об оргазме и думала, что пару раз его испытывала, но нет, его, оказывается, не было, то есть не было настоящего оргазма. Это было совсем не так…

Я так рада, что я женщина! Как может секс быть хорош для мужчины, когда все происходит вне его тела? А у женщины — все внутри, глубоко внутри, и это, подобно лучам, расходится изнутри к поверхности.

Я думаю, что оргазм лучше всего сравнивать с океанскими волнами, бьющимися о берег. Внутри меня волна за волной двигались, расходясь, до последних границ моего тела. Казалось, набегает еще и еще, и еще… пульсирующее, расширяющееся, отступающее… вначале с большой силой, но постепенно затихая, переходя от сверкающе-белого до люминесцентного сияния.

У меня болели пальцы рук и ног, как будто волны во мне вытянули их до крайних пределов.