Помоги проекту - поделись книгой:
Во дворе было тихо и гулко. Собирался, кажется, дождь. Ещё не успело даже стемнеть, только потемнело. Природа притихла, как в экзистенциалистских фильмах в конце одного акта и перед началом следующего. Негромко кричали, укладываясь спать, птицы. Пахло влагой. Охранники молчали. Мы дошли до бульвара. Молча сели в «Волгу». Тронулись.
— Красивая девка, — сказал я. — Стервозная наверное?
— Да, — сказал старший Михаил. — Красивая. Такие вам нравятся…
Было непонятно, нравятся мне красивые или стервозные, либо в ансамбле… Второй охранник и водитель ничего не сказали…
Во вторую встречу она приехала в чёрном БМВ, и мы её встречали. Я приехал на огромном «Кадиллаке Девиль». Это происходило на тесной Покровке. И было опять связано с парижским художником Вильямом. Его галерейщик устроил для художника приём. Она приехала в узеньком, прямо-таки узюсеньком чёрном платье и на высоченных каблуках. И без очков. И была совсем не похожа на парижскую учительницу, какой предстала передо мной впервые… Была похожа на девушку-вамп. На связанную каким-то образом с вампирами.
(В этом месте автор остановился, горько вздохнул, во вздохе слышно глубочайшее сожаление. Поднял глаза от листа бумаги, устремил свой взор в окно, за которым осень, похожая ещё на лето, он сожалеет таким образом о тех, первых встречах с актрисой. Ведь таких встреч уже больше никогда не будет. Страшное слово «никогда», не правда ли?)
В тот вечер она показала ему свою чёрную, стервозную сторону. Она напилась и накурилась травы и бродила чёрной паутинкой в толпе, нависала над мужчинами и прилипала к ним в полупьяных беседах. А он, уже считавший её своею, ну хотя бы на основании того, что они, встретившись на улице, пришли вместе… Напрасно считал, стала доказывать ему своим поведением она. И блестяще доказала. Время от времени она всё же обнималась и целовалась с ним в разных углах и комнатах квартиры. И позволяла его рукам заползать куда ему хотелось. Он желал убраться вместе с нею с этого приёма, где было уже так много людей, что они затрудняли не только передвижение, но и жизнедеятельность друг другу. В туалет, к примеру, образовалась очередь. Он звал её к себе, но она упорно твердила, что сейчас поедет репетировать.
— Куда репетировать, как репетировать? Вы едва на ногах стоите, Катя!
— Я договорилась. Меня ждут музыканты. Я пою. Вы не знали?
— Но вы едва на ногах стоите и разговариваете нечётко.
— Я договорилась…
Красивой женщине идёт всё. Она была очаровательна в полупьяном состоянии, да и травы она выкурила немало, приложилась ко многим косякам. Но была очаровательна, жаль, что наши дети не смогут никогда увидеть свою маму такой, тогда ещё не маму, и ещё даже не мою девушку. В ней было всё: порок, лошадиная доза харизмы, шарм и грация молодой соблазнительной самки, чулки, ножки, повороты, злодейские и мистические выражения лица. Она превосходила в очаровании всех женщин Джеймса Бонда вместе взятых. В тот вечер я её возненавидел (мне пришлось таскаться за ней через толпу, следуя её капризам, хотя меня она и не звала; она как бы забыла обо мне) и влюбился в неё.
(Вот такая была ваша мама, детки. Ею можно гордиться. Это была её лучшая роль. Спросите её, она играла её для того, чтобы вы родились, Богдан и Александра?)
Последний свой удар она нанесла мне под самый занавес. Когда я предложил ей отвезти её (она совсем уже плохо разговаривала) на её репетицию, она сообщила, что она уже вызвала «Франца», он сядет за руль её «БМВ», «Франц» отвезёт её на репетицию. При этом она мило улыбалась, как чёрная кошка, которая только что тебя очень сильно оцарапала, но животное так грациозно, так красиво, что прощаешь царапины на щеке и шее, и только платком промокаешь кровь.
— Франц — это мой директор, — наконец объяснила она после мучительной паузы. Чего директор, кого директор? Она не сказала. Так же, как и в какую сторону директор…
Директор оказался типичным юным жиголо, с чёрными глазами, из тех, что всегда находятся на подхвате возле актрис, либо певиц, либо моделей. Высокий, сутуловатый, улыбчивый. Ясно, что такой человек беден, но жадно хочет денег и удовольствий. Когда мы сообща, я, мои охранники и Франц, стали спускать актрису по широкой лестнице, чтобы выйти на Покровку, оказалось, что она потеряла способность поворачивать. Два раза она едва не грохнулась, её спас Михаил.
На Покровке, я, очень злой, просто свирепый, силой запихал актрису в БМВ, «Франц» сел за руль. Но они ещё стояли. Наш грузный «jewish canoe», как называют кадиллак в Америке, уже тихо посапывал мотором, Стас уже вывел его из переулка. Я бросился на заднее сиденье.
— Езжай! — сказал я Стасу сквозь зубы. Я же, повторяю, был вне себя от ярости.
— Вы с ней не попрощались, босс! С девушкой.
— Обойдётся!
И мы отъехали.
Дома, у себя в Сырах я содрал с себя одежду, налил себе стакан вина, выпил, и лёг спать. Дав себе слово никогда больше не звонить этой стерве. Хватит в моей жизни стерв…
Разбудил меня звонок телефона.
— Мы репетируем, — прошептала она. Там, фоном к её шёпоту звучала нестройная хриплая музыка.
— Очень хорошо, — сказал я. — Отлично, репетируйте, репетируйте, ребята. — И выключил телефон.
А потом, мои детки, мои ангелы, мои демоны, я и ваша чудесная мама-кошка, мама-волк пошли в ресторан. Точнее это был private-club, и в нём ресторан. Кто кому позвонил? Кажется, это был я. Ваш отец. Я вспомнил её наутро и разволновался. А впрочем, это могла быть и ваша мама, если ей было нужно, она не раздумывала звонить первой.
Он сообщил, что ему сложно… я сообщил ей, что мне сложно выходить «out», моя широкая известность сплошь и рядом угрожает моей безопасности. Она сказала, что понимает мою ситуацию, есть одно место, private-club в центре Москвы, там бывают только свои, у неё есть клубная карта. Она сказала, что будет ждать меня там, назвала улицу, но не знала номер дома.
Мы несколько раз проехали мимо, по Леонтьевскому переулку, и нашли место, только руководствуясь её указаниями, данными по мобильному. В старом московском дворе за рулём чёрного BMW сидела девушка в чёрных очках и курила. Мы поздоровались, и она вышла из машины, и мы прошли в дверь, ведущую вниз. Обеспокоенные, но послушные охранники остались в кадиллаке.
В небольшом зале, куда нас провели, горел камин, и сидела ещё только одна пара. Едой не пахло, зато отлично пахло дымом сухих дров. Мы сели за ближайший к камину стол. Заведение называлось «Реставрация» и было вызывающе несовременным. Мне там понравилось, однако я испытывал лёгкое беспокойство, бросив взгляд на загадочные коридоры, куда удалилась официантка, приняв наш заказ. Дело в том, что в то самое время партия, мною возглавляемая, активизировалась в России до такой степени, что я заведомо стал врагом номер один в глазах государства. Сидеть в безлюдных катакомбах одному, такому человеку, как я, было и непривычно, и опрометчиво.
Но ваша мама, мои ангелы, конечно, стоила, не только простого страха, но и ужаса бы стоила. Красивая, тонкая и загадочная, она смотрела на меня и, видимо, уже выбрала меня. Возможно, она уже видела и вас, о, мои ангелы, обоих. Рождённых. И возможно, больше ничего она не видела.
Я ел свой стейк-тартар, каковой в этом безлюдном заведении на удивление имелся. Затем я заказал, из чувства хулиганства, устриц, каковые тоже там имелись (хотя, когда их подали, оказалось, что их мантия по краям чуть присохла, ну всего на миллиметр, но присохла к раковинам. Впрочем, я не отравился). Ваша мама заказала, кажется, салат-авокадо и какое-то простое мясо, и я было подумал о её предполагаемом здравомыслии. В соседней зале заиграли живую музыку, можно было различить пианино, и я предложил вашей маме союз. Нет, не руку и сердце, как в старые времена, но союз красивой женщины и прославленного мужчины. Она поглядела на меня своими крупными глазами над модным костюмом (впоследствии выяснилось, что вещи ей давали поносить из модного магазина) и лишь сказала вопросительно:
— Ну как же, мы ведь друг друга не знаем?
В этот момент в камине вспыхнуло яркое бревно.
Вероятнее всего, сердце вашей мамы было в тот вечер свободным, и она захотела попробовать, что у него, у её сердца, получится с этим нестандартным человеком. Немаловажной движущей пружиной поведения вашей мамы-актрисы, я в этом не сомневаюсь, служила также забота о её, актрисы, public image. Она ведь только что рассталась с мужем-кинопродюсером, находилась с ним в состоянии развода, и «свет» (общество, СМИ) должен был непременно узнать о её связи с мужчиной известным. Она не могла спуститься по иерархической лестнице вместе с каким-нибудь третьестепенным актёром. Вообще-то она, когда пришла на выставку парижского художника, где встретила меня, она пришла на ту выставку с целью познакомиться с неким олигархом, её обещала познакомить подруга. Олигарх не явился, но судьбою был подброшен я. Ваша мама, мои ангелы, обладала хорошими инстинктами, но ей никогда не хватало достаточно терпения в упорстве следовать своим инстинктам долго. Она резко останавливалась недалеко от результата, чтобы всё испортить. Потому она несчастлива в жизни…
Потом, мои ангелы, ваши папа и мама совершили то, что совершают мужчины и женщины, поскольку к этому их влечёт сама природа их существ. Её тонкое тело… нет, мои ангелы, в вашем возрасте рано читать неизбежно откровенную сцену, записанную смелой рукой вашего смелого отца, а когда вы вырастете, вам будет неловко читать эту же сцену, получится, что вы подглядываете в замочную скважину в спальню родителей. Потому я воздержусь от живописания.
И мы стали, как говорили когда-то в народе, том народе, которого уже нет в живых, мы стали с вашей мамой «женихаться». Вот передо мною на столе лежат два приглашения на фильм «Че Гевара: Дневники мотоциклиста», я специально их вынул заранее. Премьера состоялась 28 апреля 2005 года, то есть на тринадцатый день нашего с ней знакомства. Оба приглашения почему-то указывают 11 ряд и 4-е место. Как так получилось, навсегда останется загадкой. Довольно прямолинейный фильм режиссёра Уолтера Саллеса, где в главной роли снялся молодой красавчик актёр Берналь. Премьера имела место в кинотеатре «35 миллиметров», помню, что в фойе перед фильмом играл кубинский оркестр и угощали ромом. Юноша Че в фильме обнимался с прокажёнными.
А в другой раз мы с вашей мамой оказались в некоем большом и безвкусном клубе-сарае на Дмитровском шоссе на джазовой сессии, или «сэшэн», так следует, кажется, произносить, были туда приглашены, из известных нам с нею персон там оказался Дмитрий Дибров, телеведущий, вряд ли кто его сейчас помнит. Мы с вашей мамой очень напились, и вначале она, перепрыгнув через ограждение (там была низкая сцена, в форме круглой арены), вырвала у певицы микрофон, т. е. устроила скандал, запела. А затем мы с ней танцевали на этой же сцене и упали. Вставали мы смеясь, и к ужасу моих ребят, охранявших меня в тот вечер.
В довершение всего ваша мама, пьяная так, что плохо ходила, уселась за руль своего BMW, а я уселся с ней рядом. И мы на дикой скорости промчались через Москву и остановились у её дома. Представьте, с нами ничего не случилось, ни царапины! Через некоторое время подъехали мои охранники, очень злые. «Не делайте больше так, Эдуард Вениаминович, — сказал мне на следующий день Михаил. — Вы могли погибнуть, вы же не один, на вас ответственность, на вас партия!»
Я согласился, что Михаил прав. Но как я мог не сесть рядом с вашей мамой на пассажирское сиденье, когда она, глядя на меня снизу вверх с водительского сиденья прошептала: «Садись, поедем ко мне! Или слабо?!» Я сел, безрассудность свойственна мне в решающие моменты жизни. Но я до сих пор жив, видимо, меня любит Господин РОК, Госпожа Удача.
Потом она мне сказала, что лихому вождению её обучил однажды каскадёр, с которым она вместе снималась в фильме.
Распробовав друг друга, познав анатомии и физиологии друг друга, мы стали наслаждаться. Летом, в «Волге» («кадиллак» жрал неимоверно много бензина и потому больше стоял в гараже на Земляном Валу) мы поехали в город Ростов-на-Дону к человеку, купившему у меня киноправа на книгу «Последние дни Супермена», к Сергею М. Успешный бизнесмен, ростовский олигарх, как я его за глаза называл, был тогда владельцем сети аптек. Пару дней мы провели в окружении его многочисленной, богатой семьи, сидели за столами, ломящимися от еды, плавали в бассейне, а потом, отделившись, поехали к забетонированному Чёрному морю на территории Краснодарского края. Остановившись в отеле, ходили купаться в море, но ненадолго, основное же время делали то, чем занимаются все только что образовавшиеся пары: предавались making love. Помимо love, мы ещё во множестве употребляли местное вино и чачу. Маленький армянин, таскавший по пляжу чачу (под пирожками) в корзинке, задружил со мной, поскольку я стал его лучшим покупателем. Обедать мы ходили в ресторан отеля с толпой отдыхающих.
Мы неизбежно обгорели. Белокожий водитель Стас не обгорел даже, а сварился, и выглядел как переваренная сарделина, весь в волдырях. Через четверо суток мы убрались от изуродованного бетоном побережья, и «Волга» наша смотрела своим чёрным носом на север.
Непонятно было, понравилось вашей маме, о мои детки, времяпрепровождение на узкой полоске Черноморского побережья, или не понравилось. Меня то, что произошло с побережьем, удручало, мне было жалко мест моей юности, когда-то свирепых, красивых и буйных (это всё к югу от Туапсе), а сейчас разделённых между собственниками, забетонированных и еле дышащих. Но я был в компании любимой женщины, верных партийцев, и потому летний ветер, вдувавший в окна «Волги», мчавшейся на север, вдувал в меня бодрость, и жизнь была открыта, как только что начатая книга.
Наши встречи некоторое время происходили в Сырах, чтобы затем, уже летом, переместиться в богатую буржуазную квартиру на Космодамианской набережной (две спальни, два туалета, гостиная, зеркала, видеонаблюдение за входной дверью и лифтом). Сыры она восприняла романтически и таинственно появлялась на BMW ночами, после спектаклей, с цветами, в тёмных очках, с бутылкой вина и травой. Квартиру на Космодамианской она восприняла как должное, с удовлетворением. Постепенно определился характер наших отношений. Она, по-видимому, восприняла их как отношения странного мудреца и красавицы. Найдя у меня в Сырах солидный том Хлебникова, она попросила меня почитать ей. Я открыл любимую мною поэму «Шаман и Венера»:
Она забрала том себе, и он до сих пор стоит у неё на книжной полке в коридоре. Когда вы, маленькие демоны, вырастете, прочтите обязательно, эту великолепную, лёгкую, остроумную поэму, и вы получите полное представление о том, как ваша мама видела нас тогда, когда она меня любила. (И не называла ещё пренебрежительно «донором», хотя и «отличным».) Она не раз просила меня впоследствии читать ей строки из «Шамана и Венеры». Ваша мама не литературный человек вовсе, книги и стихи для неё мало что значат, видимо, она прочла поэму как сценарий, и как близкий ей, объясняющий наши отношения сценарий, он ей подошёл.
Как я, Шаман, видел наши отношения? Как сеансы идолопоклонничества, иначе назвать мои встречи с ней не могу. В ту пору она писала песни и пела, иногда я помогал ей с её текстами. Встречи происходили так. Я встречал её со спектаклей в театре им. Станиславского, что на Тверской. «Волга» наша обыкновенно таинственно ждала её в ближайшем переулке. И мы перезванивались. В конце концов она появлялась с букетами цветов, и мы ехали ко мне на Космодамианскую, иногда к ней, там она жила с тринадцатилетней дочкой Валерией. Мы открывали бутылку вина, она вставляла в компьютер диск со своими, находящимися в работе песнями, и слушала. И подпевала, и курила траву, и вновь слушала. Я в это время готовил салат и мясо, привычно и просто. У неё места в кухне было немного, мы туда прятались от её дочери. В квартире на Космодамианской места было довольно, однако она начинала вечер, нависая над открытым чемоданчиком со светящейся фотографией «Битлз» (модный радиоприёмник и диско-плеер), и по окончании обеда вновь нависала, слушая свою музыку десятки раз. Так мы и оставались на кухне. Я почтительно мирился с этими сеансами самообожания. В том, что это были сеансы самообожания, я не сомневался тогда, не сомневаюсь и сейчас, невзирая на то, что она уверяла меня, что таким образом она «работает» над музыкой. Десятки раз! Она прерывалась лишь на то, чтобы изготовить, смешав траву с табаком, очередной, как говорят в Москве, «косяк». Один лишь раз, в самом начале знакомства, ещё в Сырах, я было почитал ей свои новые стихи, но встретив её чистосердечное равнодушие, больше я ей стихов не читал. Уверен, что вашей маме недоступно наслаждение поэзией, поэзия её никак не задевает. Да и вообще литература — не её чашка чая. Если она и прочла (в чём я не уверен) когда-либо пару модных книг, то только потому, что они модные, а не потому, что книги. К моменту знакомства со мной она была знакома с писателем Сорокиным, её познакомил с ним её режиссёр. Я полагаю, что модный Сорокин был назван ею мне в доказательство её, актрисы, модности, то есть современности.
Итак, типичный вечер. Она курит траву, слушает, нависая над «Битлз»-чемоданчиком, свои песни, мы едим, разговариваем и слушаем её песни, пьём вино. После этого я, наконец, о мои демоны, хочу уже дорваться до тела ещё не вашей мамы, но моей девушки…
— Пойдём, пойдём в постель! — бормочу я.
Она любит меня, она называет меня «дьявол», я занимаюсь с ней любовью долго и сильно (признаюсь вам, мои демоны, нескромно признаюсь), но ей хочется продлить сеанс самообожания.
— Подожди немного, — шепчет она и в пятнадцатый или двадцатый раз прослушивает свои новые песни, а потом прослушивает и те, что записаны месяц назад и два. Когда я всё же утаскиваю её в постель, все окна в домах напротив уже черны. Все угомонились. И только тогда я наконец получаю то, что хотел, — её тело. Засыпаем мы часто под утро. Спать долго ни я, ни она не умеем. К тому же она страстно желает забеременеть. По странному капризу моего организма утро для меня наилучшее время для… сейчас подыщу приличное слово… семяизвержения. В феврале 2006 года там, в квартире на Космодамианской, в дальней спальне мы сделали тебя, Богдан. И мы узнали об этом в марте. Я был счастлив.
Далее её организм начал перестраиваться на ребёнка. Уже с мая месяца я был нужен ей менее всего как любовник, но всё более как объект либо приязни, либо неприязни беременной женщины. Опыта общения с беременными женщинами у меня не было, и я неизбежно огорчался там, где всего лишь следовало понимать.
— Я хочу селёдки, селёдки! Что ты сидишь?!
Я бежал за селёдкой, и перед моим изумлённым взором самка человека проглатывала, громко жуя и урча, целые тушки сельди одну за другой. Если мы везли её в «Волге», я и мои мужики-охранники, она обвиняла нас в отвратительном запахе и рвалась открыть окно, хотя мы источали не более чем обычный мужской дух, табака, сапожного гуталина, одеколонов, дезодорантов и, может быть, перегара.
Тогда же, в мае, мой бенефактор (т. е. благодетель) взялся продавать квартиру на Космодамианской, и я перевёз накопившиеся книги, рукописи и личные вещи в Сыры (среди прочего — несколько глав книги «Ереси»), вытеснив оттуда живших там в моё отсутствие охранников. Однако большую часть времени мне пришлось всё же проводить теперь у беременной моей подруги. Я с изумлением приглядывался к её новому, куда более обширному телу, старался не раздражаться и не обижаться. О чём меня иногда просила и она — женщина, носившая в себе мой плод. В её квартире места было неизмеримо меньше, чем на Космодамианской, отсутствовала гостиная с зеркалами и присутствовала дочь актрисы уже четырнадцати лет. В квартире был небольшой стол, у дочери, и кухонный стол. Писать писателю было негде. Политик же уезжал в автомобиле с охранниками по своим политическим делам, сидел в пробках и в судах, ругался, спешил. В августе я настоял на заключении брака. С уже обильно животастой актрисой мы пошли в ЗАГС и оформили брак. У меня осталось от того дня совершенно чёткое ощущение, что она не очень-то и хотела брака. Впоследствии, о, мои ангелы, детки мои, я вынужден был убедиться, что я не ошибся в ЗАГСе, бросая на неё косые взоры. Она не очень-то хотела мужа, мужчину в доме. И ещё я понял там, в ЗАГСе, что мы перестали быть Шаманом и Венерой…
В те месяцы её беременности, размышляя о ней, о себе и о наших отношениях, я написал вот такую статью для одного, ныне уже не существующего журнала.
Теория преодоления космического одиночества
Учителя в старших классах школ объясняли нам необходимость физической близости между мужчиной и женщиной исключительно инстинктом продолжения рода.
Инстинкт продолжения рода существует, я не отрицаю его, однако я утверждаю, что этот инстинкт просто пристроился к другому, куда более мощному. А именно — к инстинкту преодоления космического одиночества человека. Удовольствие от love making, от «секса», как сейчас вульгарно называют мистический процесс соединения мужчины и женщины, происходит от акта преодоления космического одиночества, от соединения с другим существом. Для простого размножения чудовищно интенсивное удовольствие от love making вовсе не необходимо.
Удовольствие — следствие преодоления космического одиночества. Переводя совокупление в план бытовой, мы, как мужчины, так и женщины, вовсе не обязаны быть очарованы партнёром, вовсе не обязательно, чтобы он нам нравился. Чтобы подходил интеллектуально или физически, был бы одного с нами уровня культуры или физического развития.
Космическое одиночество преодолевается и с неприятным партнёром. И в случае насилия, преодолевается. Преодолевать космическое одиночество необходимо довольно часто, без этого человек вянет и хворает. Соединяясь с другим существом, он (она) заряжает свой жизненный аккумулятор. Древние китайцы определяли совокупление как обмен энергиями «Инь» и «Янь» — мужской и женской. Но древние китайцы ошибались в определении этих энергий как мужской и женской. Гомосексуальная связь, между тем, гомосексуальный love making, также является преодолением космического одиночества и принципиально не отличается от варианта: женщина-мужчина.
Обыватель, — убогое существо, обыкновенно сально вышучивает соединение двух, love making, даже традиционное «женщина-мужчина», не говоря уже о гомосексуальном. Между тем, это соединение — основная мистерия жизни, преодоление космического одиночества.
Некоторые детали:
И мудрые древние, и современные исследователи давно заметили связь между love making и продолжительностью жизни. Много love making способствует долголетию. Мало love making иссушает человека, поскольку он не заряжает свой жизненный аккумулятор достаточно часто. Не спариваясь, он изолирован, он одинокая капля бытия, и только.
Love making — единственная данная человеку возможность преодолеть свою трагическую заброшенность во Вселенной, предки наши называли его медленно — соитие. Именно «соитие» — встреча двух существ, уничтожающая одиночество, когда они на недолгое время, на мгновения, но сливаются в одно целое. Над ними — Бездна Хаоса, толщи световых лет, отделяющие землю от других планет, над ними, — чужое страшное пространство. Ведь человек мягок, тёпл и беззащитен среди свиста проносящихся железокаменных планет, раскалённых метеоритов, планет из вязкого метана и лавы, и он объят ужасом. И вот они встретились. Даже если интеллектуально оба не понимают, что происходит (интересно, что у посредственных особей после love making наступает опустошение, а у избранных — ликующий подъём и прилив сил). Они испытывают на самом деле ужасающее счастье победы над Космическим проклятьем одиночества.
А размножение — это отдельно. И не суть важно. И если не размножился ты лично, то размножаются и размножатся другие особи.
Ребёнок — мальчик
Она, видимо, судорожно хотела ребёнка. Мне, мужчине, этого не понять, не стану даже и пытаться. Где-то за год до встречи со мной, у неё была беременность от мужа-продюсера, однако беременность сорвалась. Дело в том, что ваша мама, детки, тогда ещё, впрочем, не мама, жена продюсера, актриса, прыгнула на съёмках с большой высоты, и потом слегла в Чехии в больницу. И чуть там не погибла, потому что была уже сильно беременна, когда прыгала, и аборт было делать рискованно. Она лежала в чешской больнице и умирала (так она мне поведала), но не умерла, и плод как-то из неё вытащили, неживой, правда.
Наш с нею общий плод вёл себя молодцом. Я регулярно возил мою жену в женскую консультацию, располагавшуюся за зданием Верховного суда (ехать надо было с Поварской), рядом с «Домом книги» на Арбате. Там её обследовали. В том числе и заглядывали ей в живот с помощью УЗИ. Я поджидал её обыкновенно в машине с охранниками, мы часами скучали, я оставлял все свои дела, это был мой долг, ждать мою жену с моим ребёнком в животе. Было лето. Однажды и меня пригласили поглядеть на моего ребёнка, глубоко в животе у матери. Я увидел на экране личико, закрытые глазки, ушки, и докторша обратила моё внимание на его яички. Мальчик! Это был ты, Богдан! С перепугу я поцеловал докторше руку и поблагодарил за доступ к тебе, Боги! Надо было поцеловать руку твоей маме, Богдан! Я не догадался.
Рожать она решила в обыкновенном советском, российском роддоме у метро «Планерная», куда её направила профессорша из консультации. Я был удивлён вдруг проявившимся у моей жены здравым смыслом. Я был готов к капризному её решению, был готов к рожанию в Берлине и в любой из европейских столиц, на том лишь основании, что ей посоветовала там рожать очередная подруга. Вероятнее всего, её покорила и убедила своим авторитетом профессорша из консультации. Мы съездили в роддом № 1 (советское прямоугольное, с виду неприятное, однако просторное здание, в глубине парка, старомодные, как потом оказалось, с допотопным оборудованием, палаты), там её приняли узнавшие актрису радушные и сердобольные русские тётки, посмотрели доктора, и не вернули её домой, как мы рассчитывали, но оставили под наблюдением. Поскольку ведь у неё год назад был выкидыш.
Мои эти рассказы, могли бы прозвучать и от простого русского мужика, из его пьяного или обкуренного рта, у всех очень часто оказываются перед глазами эти личные истории. Моя история лишь более интересна, может быть, потому, что я взял себе за труд записать её, да ещё потому, что я наблюдательнее простого русского мужика, я, — непростой русский мужик… Так вот её оставили понаблюдать, и уже на следующий день я явился навестить её. Меня пустили, заставив надеть на туфли синие пластиковые пакеты, халат и шапочку. В таком нелепом виде, с большой плиткой шоколада в руке и парой книг ей для чтения я вошёл к ней в палату. Её поместили в двухместную палату одну, из уважения, очевидно, к тому, что она актриса.
— Шоколад мне нельзя, — засмеялась она. — Тебе придётся купить и передать мне еду. Потом, — прибавила она, видимо, на моём лице появилось скушное выражение: — Посиди со мной.
Я посидел. Настроение у неё было хорошее. Мы держали друг друга за руки, мужчина и женщина, у которых вот-вот появится ребёнок — мальчик. В подобной ситуации я находился первый раз в жизни. Меня смущала её деформированная плодом фигура, упростившиеся черты лица, но так нужно, сказал я себе. Говорили мы о каких-то пустяках, о том, что наш ребёнок поворачивается у неё в животе, что он хочет родиться.
— Ему не терпится, — сказала актриса улыбаясь.
— Потому, что не знает, куда торопится, — сказал я с несвойственной мне интонацией пессимизма. Точнее нет, это была холодная струйка реализма, как раз свойственная мне. Она сказала, что вчера у неё взяли все возможные анализы и что чувствует она себя хорошо. Что тут скушно, но она ходит в соседние палаты поболтать к «девкам». Потом мы записали на листке бумаги, что ей нужно купить. Видимо, по ходу составления списка я задавал ей глупые вопросы, и она спросила меня:
— Ты что, никогда не лежал в советской больнице?
Я сказал, что лежал в советской больнице больше сорока лет назад, в психушке на Сабуровой даче в Харькове, но успел забыть всё.
— Ну да, ты бы не пришёл с плиткой шоколада, — прыснула она.
— А что? — не понял я.
— Тут мужья привозят целые тонны продуктов, — пояснила она.
Я попрощался, вышел, и мы с охранниками довольно долго ездили по окрестным магазинам, пока не выполнили весь список. Вернулись в роддом. Жареную курицу целиком у нас принимать отказались. Не долго думая, я разорвал её руками на части. В таком виде приняли. И понесли ей. В вестибюле стоял забытый мною за сорок лет запах советской больницы.
Впоследствии, мы уже не жили вместе, она высмеет этот мой визит к ней с плиткой шоколада и прибавит, что «девки из соседней палаты» смеялись: «плиточку шоколада он ей принёс». Высмеет в многочисленных интервью. Защищу себя тем, что скажу: в этой ситуации я повёл себя как солдат, уверенный, что в казарме тебя накормят как-нибудь. Они же, опытные и изощренные, лежавшие в советских больницах, имеют не солдатскую ментальность.
Актриса полежала около недели, и её выписали, найдя, что у неё всё в порядке. Можно было и дальше лежать «на сохранении», как они это называли, но ей было дико скушно. Я приехал на кадиллаке, в ту пору у меня ещё был кадиллак, и мы отвезли мою жену домой, в привычную ей обстановку. Была середина октября, и уже подмораживало.
Ближе к родам она успокоилась. Ходила себе по маленькой квартире, поддерживая живот, разговаривала по телефону с подругами, с аппетитом ела. Я считал, что мне разумнее будет находиться с нею рядом, вдруг что… Вдруг её нужно будет немедленно везти в роддом. Она же усылала меня восвояси, в мои Сыры, поскольку я раздражал её своими движениями, издаваемыми звуками и запахом. Беременные, как известно, чувствительны к запахам. Нельзя сказать, что я очень печалился оттого, что был сослан в Сыры, за последние годы я полюбил одиночество пуще прежнего. Это фольклорное выражение «пуще прежнего» как нельзя лучше объясняет мои отношения с одиночеством, я любил одиночество всегда, но после тюрьмы возлюбил его крепче. В тюрьме ведь ты не бываешь один, круглые сутки окружён людьми, только сон и спасает. А секса с беременной у меня уже не было. Ведь я воспылал страстью к женщине-паутинке, а передо мной бродила теперь спелая самка с животом-барабаном…
Мы решили, что я отвезу её в роддом 7 ноября, пусть её посмотрят. Почему вылезло это седьмое ноября, я уже чётко не помню. Кажется, я не мог раньше, или её что-то задерживало. 7 ноября был холодный день, помню замёрзшие лужи. Кадиллак тепло пофыркивал, за рулём сидел парень из Иркутска — Максим Калашников в волчьем пальто и рысьей шапке. Приехали, сели в приёмной. Беременная стала разговаривать с подругой, потому что была очередь, состоящая из таких же, как мы, пар, — мужчина и жена с животом. Ещё мужчина, — и жена с животом. Один будущий отец был кавказец, среднего возраста, а его беременная — рыжая неказистая женщина. Кавказец всё время говорил по телефону. Беременная моя актриса также всё время говорила по телефону сладкой, невыразительной, скорее скушной скороговоркой. Вот что она говорила:
— Я не знаю, зачем я сюда поехала. Я думаю, рожу не раньше, чем через неделю. Муж настоял, говорит, давай тебя посмотрят… Ну сейчас посмотрят, и уедем… Нет, что ты, никаких приступов…
Моя служба безопасности, счастливцы, хотя бы выходили гулять по двору, дышать морозным воздухом, в то время как я вынужден был сидеть и наблюдать беременных. Может быть, я даже вздохнул пару раз, помимо воли, потому что отвлёкшись от телефона, жена сказала мне: «Что, скушно?.. И зачем нас сюда принесло…»
Через часа два только её назвали. Она взяла сумку, где были халат и тапочки, и ушла в дверь приёмной. Через некоторое время вышла в халате и тапочках и передала мне сумку, в которой лежала её одежда. Таков у них там порядок, в роддоме. Она наказала мне быть на телефоне, как только её посмотрят, мы должны были забрать её домой…
Поделиться книгой: