В Сырах

— И ты такая, — улыбаюсь я.

Мы целуемся. Она уже превратилась для меня в худенького, горящего изнутри ребёнка. В Библии есть выражение «познать» девушку. Вот и познал. Воистину познаёшь только так. И настоящий темперамент, и присутствие или отсутствие страсти.

— Ты интересно говорил о Гёте и Фаусте. Может, знаешь о них ещё что?

— Гете начинал, как и я, с суицидального, протестного романа. «Страдания молодого Вертера» понравились всей Европе, потому что таких Вертеров уже жили в Европе, ну если не толпы, это был распространённый тип.

— У тебя не суицидальный роман, Эдуард.

— «Это я, Эдичка» начинается с суицидальной ситуации, и герой еле удерживается, чтобы не соскользнуть в суицид. Как и за двести лет до меня Гёте, мне повезло создать популярного героя. Такой герой никогда не умрёт, всегда останется юн и свеж и достоин сострадания. Кстати, сам Гете был долгое время эмоционально неустойчивым. Последний по времени жизненный кризис, выход из которого он искал в мыслях о самоубийстве, случился у него в возрасте тридцати семи лет, когда его оставила после долгого романа его дама фон Штейн.

— Я хотела бы иметь фамилию фон Штейн.

— Тебе подойдёт, ты бледная немочь. Все «фоны», которых я встречал в жизни, все были бледными и худыми. У меня была в Мюнхене девушка Ренат фон Гриндер в 1982 году. Я дал её имя тогда же одной из женщин в «Палаче». Ренат была высокая и очень худая, с матовой кожей, прусская аристократка.

— Я очень даже крепкая.

— Не сомневаюсь. У тебя крепкие ягодицы. Видимо, мама поэтесса порола тебя часто…

— Не порола никогда…

Я вёл себя как голодный из голодного края. Я эксплуатировал её сутки. Это оттого, что жизнь моя с бультерьерочкой была очень постной. На следующий день мы всё же пошли гулять на Красную площадь. По улице Воронцова Поля дошли до Покровского бульвара, добрались до Китай-города, а оттуда по Варварке пошли к Кремлю. С нами были охранники.

— Это твоя улица. Варварка!

Она была в курточке и с фотоаппаратом. Милиционеры на Красной площади, опознав меня, было задёргались, однако присутствие рядом со мной девушки их, видимо, успокоило. Она снялась у мавзолея и у собора Василия Блаженного. Фотоаппаратом манипулировал я, хотя я фотограф нулевого класса. Я разве что способен управлять мыльницей. Что я и делал на войнах. Современные цифровые аппараты, правда, рассчитаны на владельцев-идиотов, там все операции автоматизированы. Меня удивило, что она не изъявляет желания сфотографироваться со мной. Подумав, я однако пришёл к выводу, что фотографии со мной будут ей неудобны. Нужно будет прятать их от матери. Впоследствии выяснилось, что я был не прав, она поставила мать в известность, что едет ко мне. Однако я был и прав. Впоследствии выяснилось, что у неё есть некий «немец», на самом деле уехавший из России и живущий в Германии то ли русский, то ли еврей, то ли полуеврей. Из её рассказов о нём он представал как плотный, если не сказать упитанный мужчина лет тридцати пяти. Нерешительного характера, поскольку он и звал Вареньку к себе, и не решался на ней жениться. А она жила бы с ним, если бы он женился. Двадцатилетняя, она трезво смотрела на вещи, предполагая, что ей с ним жить будет скушно. Однако, воспитание её, то есть безотцовская жизнь с матерью-поэтессой, подсказывало ей, что следует упорядочить жизнь и иметь мужчину. Она колебалась, а когда появился я, стала колебаться ещё больше. Например, она не пошла за немецкой визой в консульство Германии.

Такой себе вот упрямый двадцатилетний росток девочки. Я с удовлетворением думал, помню, что она на два года младше бультерьерочки и таким образом я не деградирую, не скатываюсь к пожилым женщинам. Что она обо мне думала? Грубее и проще. Она порой кричала грубости во время наших с нею любовных утех. «Давай, кобель!» было её боевым кличем. «Давай, кобель!». Поскольку кобелю был уже шестьдесят один год, ему нравилось.

Она стала ко мне приезжать. Мне нравилось, что она неизвестна, что работает в магазине, что у неё нет маникюра и ногти просто острижены, и даже есть заусенцы. Мне нравились её красноватые кисти рук, тощие ножки и ручки. Обезжиренная попа. Вот такой я человек. Мне всё это нравилось. Представьте.

Всё было обычно более или менее одинаково, каждый её приезд. Встреча на полутёмном Ленинградском (я в кепке на глазах, чтобы не узнали), проход по перрону до «Волги», охранники вокруг, уселись в машину, ride через тёмный ещё город, и мы у меня. Вино и еда на кухне, затем переход в большую комнату в кровать. Сотрясение кровати… Я целомудренно не стану предавать гласности то, что является личными воспоминаниями, а тогда было личными ощущениями. Скажу только, что худое, жилистое тело подростка было твёрдым, но упоительно было её подчинять.

В один из приездов был мороз, я помню, а она всё в той же курточке, только платок на шее намотан, мы поехали в Третьяковку. Доехали на «Волге», однако не вплотную, запарковались чуть поодаль. Даже в те пять-семь минут, что мы шли до Третьяковки: она, я и охранники, — мы успели отчаянно замёрзнуть. Несмотря на то, что мой бушлат был много теплее, чем её курточка. Она, по-видимому, обладала ещё незаурядной нервной силой.

В Третьяковке было тепло и людно. Я купил всем билеты, и мы пошли раздеваться. Нам выдали синие бахилы из пластика на резиночках, которые нужно было одевать на обувь. Такие бахилы обычно выдают в больницах и клиниках. Мы сели на скамейки и натянули бахилы.

— Какое странное русское слово «больница», — сказала она, выпрямившись — строгая, как маленькая щепка в бахилах.

— Это место, где люди претерпевают боль и где другие люди пытаются избавить их от боли. В больнице всё устроено вокруг боли. Ты тоже, как и я, наткнулась на слово «больница», натягивая эти синие бахилы?

— Ну да…

Тётушки-смотрительницы музея, пошептавшись, прислали ко мне делегацию с просьбой дать им автографы. На музейных программках. Я учтиво дал. Музейные тётушки никогда не меняются, сколько я их помню, с шестидесятых годов прошлого века они всегда одеты и причёсаны так консервативно, как английская королева, застыв навеки в стандарте.

Она очень старательно, картину за картиной, стала осматривать экспозицию. В тот день не было специальных выставок, а если были, мы на них не пошли, мы прошли дорогой обычных экскурсантов по залам художественного музея, дорогой народа, который поздно пришёл к живописи. Во времена, когда у нас появились первые светские живописцы, весь мир уже успел создать за столетия десятки тысяч картин и набить ими свои музеи. Она стояла, подростком, в сереньких застиранных джинсах и кофточке, сероглазая, совершенно мне чужая… Перед полотном Брюллова…

Тут я остановил свою мысль. А кто мне не чужой? Бультерьерочка была мне когда-то не чужой, потому что мы разделяли вместе некие ритуалы, общепрожитые моменты. Пока я был в тюрьме, эти ритуалы разрушились, воспоминания о моментах поблекли, прервалась живая связь… Варя обернулась. Я подошёл к ней и незаметно для охранников погладил её по попе. Но охранники, работающие со мной годами, заметили мою скупую ласку. «Поедем домой?» — поняла она. Экспозицию мы всё же досмотрели. Зал Врубеля тогда только ещё учредили и оборудовали, но главный «Демон» уже висел под потолком и глядел на нас вниз дерзкими глазами…

Стремление к телу юной женщины не порочно, ну никак! Порочным и противоестественным является как раз стремление к телу пожилой женщины. В мои парижские годы, помню, был особый отрезок улицы Сент-Дени (тот, который совсем близок к rue de Rivoli), где торговали своим телом «тётки». Несколько раз я сам, своими глазами наблюдал, как к коренастым упитанным тёткам в шерстистых пальто подходили юные мальчики и тридцатилетние мужчины, и поторговавшись, уходили вместе. Можно было только головой покачать…

Мы сидели с Варенькой на заднем сиденье «Волги», и я ей рассказывал про окрестности. Яуза тянулась холодной канавой вдоль. Водитель Стас и охранник Михаил на передних сиденьях безучастно перекидывались скупыми словами о чём-то своём. Вероятнее всего, обсуждали диапазон действия раций, которые мы только что купили. «Волга» свернула с набережной и теперь взбиралась вдоль монастыря к суду.

— Налево средневековый Спасо-Андрониковский монастырь, основан в XIV веке, когда-то здесь были фрески Андрея Рублёва, однако они были сбиты при первых Романовых по невыясненным причинам. Впереди — Лефортовский суд, место моих мук. Вот сюда, смотри, — заезжает автозак, вот в эту ограду.

— Тебя здесь судили? — серые глаза любопытно впиваются в застеколье.

— Меня привозили сюда дважды, чтобы рассмотреть ходатайство моего адвоката о смене меры пресечения. Мы были уверены, что не сменят, какая там может быть подписка о невыезде, когда у меня были обвинения по статьям 205-й, терроризм, и 208-й, создание незаконных вооружённых формирований, это только две, но нам с адвокатом нужно было привлечь внимание к моему делу. Потому я ехал сюда без надежды. Первый раз меня ожидала здесь толпа нацболов, кричавших: «Наше имя — Эдуард Лимонов!» Потому второй раз конвойные привезли меня сюда рано-рано, первым, и даже не въехали в ограду. Сержант приковал меня к себе наручниками, ещё один сопровождал нас с автоматом, и по зелёной траве, был август, меня повлекли в подземелье суда.

— Почему в подземелье?

— Потому что так называемые «боксы», где обвиняемые ждут, когда их вызовут на процесс, находятся в подвальном помещении. Там только что сделали тогда ремонт, заляпали стены цементной «шубой», и я просидел там целый день в эротических галлюцинациях, один. Ко мне нельзя было никого сажать с моими статьями.

— Эротических?

— Сейчас объясню. Подвал суда, казалось бы, неподходящее место для эротических галлюцинаций, но обстоятельства сложились так. Я был один в подземелье. Внезапно дверь открыл майор милиции. Он сказал, что если я хочу повидаться с близкими, то он может это устроить.

«Вы понимаете?» — сказал майор и потёр двумя пальцами правой руки третий палец. Я сказал, что да, хочу, вот только появится мой адвокат, он решит этот вопрос, я хочу повидаться с моей гражданской женой.

— И что, повидался?

— Она не пришла, её сбила машина. Она потом ходила на костылях. Она не пришла, а я сидел, вдыхая свежие молекулы цемента и фантазировал о ней, о том, как я её «познаю» в этом боксе, на вонючей лавке. С ума можно было сойти!

— С ума можно сойти! — прошептала Варенька, всё поняв и по-девичьи прочувствовав.

А потом ей позвонил её «немец» и устроил ей мужскую истерику.

— Чего он от тебя хочет? — осведомился я после того, как они попрепирались по телефону.

— Хочет, чтобы я приехала… — сказала она внезапно на басовой ноте. — А я не пошла за визой, потому что поехала к тебе.

— Если ты ему так нужна, пусть он женится на тебе, и тогда ты будешь сидеть с ним бок о бок всю свою жизнь…

Она вздохнула.

Я знал, почему она вздыхает. Я ей ничего не предлагал, а если бы предложил, то ещё большой вопрос, согласилась ли бы она. Мне было уже столько лет, что предлагать девчушке в двадцать лет руку и сердце пошло. Впереди у меня не было такого длительного коридора будущего, как у неё. Даже если бы в нас вдруг пылала бы дикая любовь друг к другу, что я мог ей предложить? Несколько лет вместе. Думаю, она бы не согласилась.

В следующий раз она привезла мне в подарок монографию Эдварда Мунка, издательства Taschen, картины о жизни и смерти. Это был символический и остроумный подарок, потому что сама Варенька была вылитой девочкой с картины Мунка «Созревание», недооформившейся, несмотря на двадцать лет. Не знаю, осознанным ли был её выбор. Как раз в то время украли из музея знаменитое полотно Мунка «Крик». Может быть, всё дело в этой краже. Всё же я хочу думать, что она ориентировалась на «Созревание».

Вместе с Мунком она привезла мне подарки от мамы-папы. Блёклый рисунок в рамочке и длинное стихотворение, которое меня утомило. Я их куда-то засунул, подарки её мамы, и с тех пор не видел. А Мунка держу рядом.

Наши биологические отношения оформились во вполне прочную связь. Я был этими отношениями вполне удовлетворён до такой степени, что не стал искать себе московскую девушку, ждал всё учащавшихся визитов Вареньки. Как-то, выпив вина более положенного, она призналась мне, что Петербург сидит у неё «вот где», она энергично полоснула ребром ладони себе по горлу, она хотела бы сбежать, ей надоело обслуживать мать, она устала от нажитых за двадцать лет связей. Она и её подруга (Варенька быстро нашла в своём цифровом фотоаппарате нужное фото и показала мне рослую, скорее полную, грудастую девку), еврейка, мы с ней не разлей-вода, и в школе сидели на одной парте…

— Мы давно планировали сбежать в Москву, потом появился этот «немец», — она досадливо поморщилась…

— Бери подругу, приезжайте, будете жить со мной.

Варя изменила лицо, «остановив» все его черты и недоверчиво поглядела на меня:

— Чего? Ты же одиночка, что ты будешь делать с двумя тёлками?

— У твоей подруги действительно такие большие сиськи, как на фотографии?

— Огромные.

— Хм. Я бы хотел время от времени их трогать.

— Негодяй! Старый развратник! Ты рассчитываешь натягивать двух молодых тёлок сразу?!

Мы расхохотались.

Когда я отвозил её на вокзал, она сказала мне в последний момент (проводник уже заявил: «Провожающие, покиньте вагон, поезд отправляется», — ну вы знаете эти голоса), я обнимал её в это время:

— Твоё предложение принято на рассмотрение. Я поговорю с подругой, — она хитро улыбалась.

Однако нашим богунеугодным планам не суждено было реализоваться.

Это был март, а в апреле я познакомился с актрисой, которая стала матерью моих детей. И вот теперь посылаю Вареньке привет из глубины прожитых годов.

— Варенька, привет! Everything is good. Всё хорошо.

Брызги обжигали и соседние страны, прежде чем стали обжигать Россию

Выйдя на свободу, я старался не думать о политике. Я взял таймаут до конца лета. Но нацболы не дали мне никакого таймаута. Уже через день я расхаживал по подмосковному пустырю с бородатым активистом моей организации. Бородатый был взволнован, в моё отсутствие он руководил организацией. Но не один, а вместе с небольшой группой товарищей. Сейчас бородатого беспокоил один из них, интеллектуал, которого он не называл соперником, но было ясно, что бородатый его так воспринимает. «Удивительно стремление вида человека к лидерству. Даже лидерство в преследуемой организации желанно сердцу бородатого», — думал я. Бородатый явно хотел, чтоб я принял его сторону. Я же не хотел принимать сторон. Для такого человека, как я, личные симпатии и антипатии не имеют никакого веса. Для меня существует одна ценность: это благо организации. На основании этого критерия я уже принял сторону интеллектуала, у него были парадоксальные, интересные идеи. У него не было предрассудков, не было табу. К тому же оба участвовали в моём процессе: интеллектуал дал блестящие показания, снявшие с меня обвинение в терроризме, а бородатый проявил слабость при следствии. И мой адвокат Беляк едва вытянул его показания на тройку, ну может быть, с плюсом, на судебном процессе…

Красная «пятёрка», привезшая нас на пустырь, краснела в пыльных кустарниках, а мы расхаживали по тропинке, заросшей репейником и немыслимо огромными подорожниками. Мне нужно было, чтобы они все работали на благо организации, а они всё норовили искусать друг друга. Справедливости ради, следует сказать, что интеллектуал не стремился сцепиться с бородатым. Он был старше, был разумным человеком, без видимых погрешностей либо недостатков. В то же лето на него напали в питерском дворе, где он поджидал девушку, ударили сзади и бешено избили так, что у него была сломана в нескольких местах челюсть и пробита голова. Но это случилось позже.

Бородатый пытался доказать мне ни много ни мало, что человек, выступивший на моем процессе, взявший на себя вину, как это говорят в России, перефразируя Гоголя, — «засланный казачок». В качестве единственного доказательства бородатый приводил тот факт, что дав показания в Саратове, интеллектуал не отправился сразу домой, в соседнее государство, бывшую республику СССР, но сдал билет, а там, в соседнем государстве вдруг арестовали членов нашей организации. Не то через день, не то через два. Если поверить бородатому то, говорил бородатый про интеллектуала, «он знал, что будут аресты».

Я знал другое, но не мог сказать это бородатому. Я знал причину, по которой интеллектуалу нужно было задержаться в Москве. Это была важная и нужная причина. Что до арестованных, то они некоторое время посидели в СИЗО соседнего государства, а затем были выпущены на свободу, а вскоре следствие отказалось от обвинений. На самом деле их арест был просто местью ФСБ Российской Федерации господину интеллектуалу и его группе за то, что по его вине самые тяжелые обвинения с меня были сняты и я отделался четырьмя годами, а планировалось «окончательное решение» «моей» проблемы.

— Интеллектуал сдал билеты, — твердил бородатый. — Он знал!

Я ходил с ним по надоевшей тропинке, охранники скучали в отдалении, я думал о том, что вот она, оборотная сторона свободы, в тюрьме я себе сидел, и распри их если и проникали ко мне, то очень урезанной силы, их редуцировали тюремные стены. Я посоветовал бородатому выбросить из головы бредни. Но он, как показало ближайшее будущее, не выбросил.

Так что никакого таймаута не получилось. Помимо того, что утихомиривать страсти, нужно было еще придумать, куда их вести. Им нужен был смысл жизни, они нашли его в организации. Но нужно было их вести, иначе они умрут, организация атрофируется телом и духом, как не бегающая квартирная собака, и подохнет от ожирения сердца. Курс! Где курс? Мы стали искать курс вдвоем с интеллектуалом. Он для этого подходил как никто: опыт, энергия, скепсис, хитрость, таланты, романтическое восприятие мира при трезвом расчёте, он писал оригинальные стихи. Пора уже назвать его его настоящим именем, назовем его его отчеством: Ильич.

Мы думали с Ильичём: куда? Куда вести организацию? Мы понимали, как мало свободы политического манёвра осталось у нас в России. Потому наши планы устремились во вне, в страны СНГ, Содружества Независимых Государств. Может быть, увести партию в Крым, где велики были раздоры между украинской государственностью, татарами, тянущими Крым к Турции или к татарскому государству, и русским населением, то есть большинством крымчан. В таких городах, как Севастополь, русские были в подавляющем большинстве, до 84 %. Может быть, в Крым? Помочь русским в Крыму? Ещё в 1994 году я ездил в Крым с той же целью, был депортирован, хотя успел завязать связи. В 1999-м мы продолжили, партия мирно захватила башню Клуба моряков в Севастополе, ребята тогда, пятнадцать человек, отсидели в украинских тюрьмах полгода, пока их не выдали в Россию в начале 2000 года. Здесь их приняли чуть ли не как героев, времена были ещё другие, я встречал их в пересыльной тюрьме на Силикатной улице, сам начальник пожал мне руку. А женщина, майор милиции, проинтервьюированная каналом НТВ, сказала, что если бы у неё был такой сын, как эти ребята, она бы гордилась таким сыном.

Башню собора Святого Петра в Риге, Латвия, пытались захватить несколько отрядов нацболов один за другим. Один отряд пробивался в Латвию через белорусские болота. Не дошли, были задержаны пограничниками. Отряд из семи человек выбросился из окон поезда, идущего через Латвию на скорости 75 километров в час. Нацбол Шамазов при падении сломал ногу. Ловили нацболов все спецслужбы, полиция и армия Латвии. И всё же трое добрались до Риги и захватили собор. Их судили, дали 15, 15 и 5 лет, однако затем снизили срока до 6, 5 и 1 года. Их фамилии: Соловей, Журкин, Гафаров.

Эти две акции в бывших советских республиках принесли партии первую всероссийскую славу и безоговорочное дружелюбие населения России.

Продолжить линию на жёсткие акции прямого действия в странах СНГ? А может быть, помочь туркменам в Туркмении? Там же такой неприятный режим, что выступив против него, партия заслужит уважение и в России, и в самой Туркмении?..

Тогда как раз случилось так, что у нас образовались связи с туркменской оппозицией. У власти там был сказочный персонаж Туркмен-баши. Человек, написавший поэму-сказку «Рухнамэ». Человек… нет, Золотой Бог, бывший первый секретарь республиканского ЦК КПСС, воплощенный в золочёных и бронзовых статуях. Чья немыслимо многоэтажная фигура в Ашхабаде поворачивалась всеми шестнадцатью килограммами золота флюгером в направлении ветров. Человек, превративший горную тропу близ Ашхабада длиной в сорок девять километров, где он когда-то бродил, прогуливая уроки, школьником, в забетонированный, заасфальтированный, освещенный тысячами лампадеров, оснащенный скамейками для отдыха Великий Путь. Безумие и экзотичность Туркмен-баши превосходили отца и сына Кимов: Ким Ир Сена и Ким Чен Ира, в северокорейском экзотическом государстве. Я из первых рук знал о грандиозности безумия Туркмен-баши, я пару раз проехался в Саратовский областной суд из Саратовской центральной тюрьмы в компании пожилого зэка-туркмена. Туркмен рассказал мне, как круглый год мерцает лампадерами сорокадевятикилометровый Великий Путь в горах близ Ашхабада. Никто там не ходит, пустынно, лишь милицейские патрули проедут иногда… (В городе Нефтекумск, близ границы с Дагестаном, я помню, видел в пустыне две головы: русская и калмыцкая, бетонные гигантские головы на пьедестале меня впечатлили и возбудили во мне историческое воображение. Тираны пустынных стран грандиозно мыслят…) Так в Туркмению?

Помню, я и Ильич несколько раз встретились в кафе в районе станции метро «Полянка» с туркменскими оппозиционерами. Вокруг оба раза суетились типы, похожие на оперов до степени смешения. Несколько «оперов» «носили», что называется, азиатские терракотовые лица. Нас сфотографировали, не очень стесняясь.

После первой встречи я приобрёл себе в «Доме книги» карты Туркмении, а оппозиционеры принесли мне литературу. Оппозиционную. Помню несколько названий: книгу «Нация племён», сборник «Туркменская трагедия». Экзотическая пустынная земля далёкой Туркмении волновала наше с Ильичём воображение ещё и потому, что совсем недавно, в ноябре 2002 года в Ашхабаде произошла неудачная попытка государственного переворота. Во главе заговора против Туркмен-баши стоял бывший премьер-министр Борис Шихмурадов. Покупая карты Туркмении в «Доме книги» на Арбате, я вспомнил, как покупал здесь же карты Казахстана и Республики Алтай в 1999-м и всё это кончилось арестом, приключениями и тюрьмой. Я сдержанно улыбнулся.

Однако уже после второй встречи мы с Ильичём остановили наше сближение с туркменской оппозицией. Нас остановило её качество. Не стану осуждать этих людей, но их качество нас не удовлетворило. Ведь если ты собираешься подставлять свою башку, то следует как минимум выбрать надёжную компанию. В результате, уже к осени 2003 года мы вынужденно обратились к России…

Мы думали, анализировали, прикидывали…

И вот к чему мы пришли: было ясно как божий день, что после 1993 года, вот уже десяток лет, массовая активность в стране неуклонно спадает. Что если в 95-м и 96-м, и 97 годах мы ещё могли с анпиловскими радикальными коммунистами собирать на митинги 5–7 тысяч человек, то самый массовый митинг наш, отдельно от Анпилова, только наш, национал-большевиков, собрал 5 апреля 1998 года 1.300 человек.

Причин для спада массовой активности было множество. И страшная бойня 3 и 4 октября 1993 года повлияла, ведь в самом центре столицы стреляли из танковых орудий по парламенту, и убитых было 173 трупа. Подумать только, в конце XX века в столице европейского государства сукин сын, алкоголик, строитель беспалый, положил столько людей! 4 октября там, у Белого дома была убита российская демократия. Патриоты напугались. Последовали аресты, хотя и лимитированные, и пусть быстро последовала амнистия, гражданам стало страшно. Массовое сопротивление было сломлено.

Второй спад массовой активности произошёл, когда Ельцин посадил на трон Путина. Тут уже не страх имел место, но чуть ли не ликование. Патриотам вначале показалось, что подполковник КГБ — патриот. Когда 23 февраля 2000 года партия собралась на Пушкинской площади и развернула свои пятнадцатиметровые лозунги: «Путин, мы тебя не звали, уходи!» и «Долой самодержавие и престолонаследие!», от нас подальше отодвинулись собравшиеся там же коммунисты и патриоты. Сейчас у них иная позиция, а тогда они обидчиво поджали задницы, демонстрируя их нам, противникам их кумира.

Либералы были тогда ещё с Путиным, потому что его привёл Ельцин, демократы не соображали, что Ельцин расстрелял в 1993 году не только Верховный Совет России, но и саму её Величество Русскую Демократию. Потому некому было выходить на митинги. Только КПРФ — анемичная наследница Маркса, Ленина, Сталина и КПСС — уныло и бесполезно собирала на юбилейные 1-е мая и 7-е ноября своих растрепанных пенсионеров. Но если ранее они выводили пятнадцать или даже двадцать тысяч, то теперь в их колонне плелись едва ли пять.

Мы с Ильичём решили, что пойдём другим путём. Что если мы не можем выводить на митинги впечатляющее количество сторонников, то мы станем устраивать политические акции, не требующие большого количества людей. Акции, шокирующие своей необычностью, привлекающие своей дерзостью и одновременно не наносящие ущерба жизни и здоровью людей. Само собой родилось название — Акции прямого действия, сокращённо АПЦ.

В сущности, мы ориентировались на наш же собственный опыт. Мирный захват символически значимых зданий мы уже совершали в Севастополе и Риге, но теперь мы решили действовать на территории России.

Первый опыт продуктового терроризма у нас тоже уже был. Весной 1999 года Дмитрий Бахур и Егор Горшков швырнули несколько куриных яиц в господина Никиту Михалкова, кинорежиссёра. Произошло это на мастер-классе Михалкова в помещении Дома кино. Это был спонтанный, даже не подготовленный жест, политический протест против проститутского поведения знаменитого кинорежиссёра. Михалков поддержал на президентских выборах в Казахстане Нурсултана Назарбаева в обмен на спонсорство Назарбаева в производстве фильма «Сибирский цирюльник». Мы имели сведения, что в казахских тюрьмах убивают и насилуют русскую оппозицию, мы сделали листовку «Друг палача» и разбросали её на премьере фильма для журналистов. Видимо, мы попали в больное место г-на Михалкова. Он отомстил нам тотчас же, вероятно, использовав возможности своего друга г-на Степашина, тот был как раз в описываемое время министром внутренних дел. Местью за листовку послужил ящик с «коктейлями Молотова», подброшенный к двери нашего «бункера» (штаба), а через двадцать минут в штаб нагрянули с обыском объединенные силы различных родов милиции. Ответом на этот рейд и явилась атака куриными яйцами. Бахура и Горшкова бросили в Бутырку, откуда Бахур вышел с туберкулёзом и долго потом лечился.

Мы с Ильичём вспомнили этот опыт. Акции прямого действия — «бархатный», или «продуктовый» терроризм и мирный захват офисов чиновников — прокатились по всей стране. Одним из первых, помню, историю в Манеже, когда председатель Центральной избирательной комиссии г-н Вешняков был обстрелян жирной струёй майонеза. Просто залит майонезом в районе паха. Он стоял в это время у микрофона, а сзади, как смиренные обкакавшиеся школьники, стояли лидеры партий-сателлитов, они пришли заключить союз добрых намерений, благородного поведения на выборах. Там были Зюганов, Жириновский… И теперь стояли, открыв рты. Двое наших парней, Манжос и Медведев, стали внезапно знаменитыми, так же как и партия, осмелившаяся выступить против обмана и ханжества.

Вслед за историей с Вешняковым нацболы захватили вагон железной дороги. Купив билеты до Калининграда, они устроили бунт на границе с Литвой, закрыли и забаррикадировали двери изнутри, приковались цепями друг к другу, общим числом 28 активистов. Это был знак протеста против введения обязательных транзитных виз для российских граждан, пересекающих Литву, едущих в Калининградскую область и г. Калининград. Вагон штурмовали, ребят арестовали, судили, и они отбывали наказание в старом Вильнюсском централе, где в начале прошлого века сидел некто Феликс Дзержинский.

АПД в Большом театре в день инаугурации второго президентства Владимира Путина 7 мая 2004 года была, пожалуй, самой выразительной, значительной и яркой акцией нацболов. В тот вечер в Большом театре ожидали самого Путина. Нацболы захватили сцену и президентскую ложу. На сцене они зажгли файеры и дымовые шашки, выкрикивая лозунги: «Долой царя!», «Россия без Путина!», с балконов в зал летели листовки. Если учесть, что захват Большого театра произошел через год с небольшим после «Норд-Оста», можно представить, на какие риски шли нацболы. Но по какой-то, ведомой только власти, причине сурово судить участников захвата Большого театра не стали. Их легко наказали по административным статьям.

Самыми знаменитыми АПД стали: «захват» Министерства здравоохранения 2 августа 2004 года и «захват» приёмной Администрации президента 14 декабря 2004 года. Вот что писал «исследователь» нацболов Павел Данилин об акции 2 августа: «Группа из 20 нацболов ворвалась в Минздрав, захватила кабинет Зурабова и ещё несколько кабинетов, а затем Максим Громов выбросил из окна портрет президента. Члены НБП кричали: «Путин — враг народа!», «Зурабов — враг народа», «За наших стариков уши отрежем» <…> Семерых участников захвата осудили 20 декабря к пяти годам тюремного заключения…» «В журналистской среде это вызвало взрыв возмущения», — пишет Данилин. И заключает: «Прокуратура действительно, не должна была делать из нацболов героев и мучеников, фактически политзаключенных, — а направить все силы на то, чтобы посадить Эдуарда Лимонова».

14 декабря 40 нацболов захватили приёмную Администрации президента. Судили нацболов целый год и приговорили к срокам от одного (уже как раз отсиженного) года до 4,5 лет. Однако эти АПД были только вершины огромного айсберга АПД. «Всего нацболами за рассматриваемый период с осени 2003 года по июнь 2005 года совершено около 870 акций. Это по меньшей мере в 20 раз больше, чем у любой иной политической организации», — констатирует «исследователь», предлагающий меня посадить. И заключает: «В России существует одно-единственное массовое молодёжное движение, — это НБП».

Посадить меня российские власти не решились. Однако после серии успешных акций прямого действия вдруг пропал Ильич. Пошёл на встречу и пропал. Сказать, что мы были не готовы к подобному, я не могу. Партия не по своей вине, но по воле руководящих страной довольно злых и дремучих людей была объектом преследований. Партия всего лишь хотела, согласно Конституции, участвовать в политической жизни страны, но именно поэтому дремучая власть расценивала партию как врага, потому что партия была молодой, энергичной и хотела участвовать в выборах. Дремучие, формации XIX века люди посчитали (и продолжают считать), что партия должна быть уничтожена. Партию было бы лучше уничтожить физически, считали в Кремле, но так как нравы во всем остальном мире господствуют более современные, потому стали вытаптывать партию. Несправедливый суд и тюрьма — вот что нам было уготовано.

Слуги государевы, архаичные прокуратура, милиция, служба государственной безопасности, — добавляли к старомодному насилию власти ещё свою диковатую старательность. Бывало, перестаравшись на тайных допросах, эти гунны убивали наших людей. К описываемому времени убитых было уже шестеро. Чтобы замаскировать следы, уже убитых бросали на рельсы, одного, моего проводника по Алтаю, выбросили из окна. Так что к пропажам людей мы были готовы. Мы сказали себе: «Ильича взяли, возможно, убили». Мы стали искать следы Ильича.

Вдруг на нас вышел наш давнишний союзник, депутат Госдумы, бывший советский полковник. Ему удалось узнать, что Ильич жив и содержится в «Лефортово». Депутат был уверен, что его не допустят в Государственную думу на следующий срок, и потому, видимо, написал запрос в Генеральную прокуратуру о судьбе Ильича. Запрос поддержали ещё двое таких же депутатов без будущего, либо с добрыми сердцами. Одновременно на адреса двух наших людей пришли письма из «Лефортово»! Многих наших товарищей эти письма повергли в состояние шока, но не меня, я знал как устроена тюрьма «Лефортово». Я же просидел там в 2001–2002 годах пятнадцать месяцев.

Дело в том, что, кинув нашего Ильича в «Лефортово», чекисты не потрудились оговорить запрет на переписку. Потому администрация тюрьмы сама никак не ограничила Ильича, он, как и все заключённые, мог использовать своё право отправлять и получать письма. И он воспользовался своим правом.