Помоги проекту - поделись книгой:
Я приехал. Действительно, пусть там остаётся, пусть восстанавливается, пусть нашла себе мужчину, пусть весь день лежит и курит марихуану, пусть, пусть, пусть… Или возвращается. Он чувствовал запах беды и начинал от беды отодвигаться. Если не можешь ничего сделать… Когда телефон задребезжал, я вышел с ним в комнату её дочери.
— Ты должен меня понять, Эдуард, — начала она рассудительно и спокойно. — Я была беременна, я кормила…
— Я уже слышал от тебя эту историю. Всё верно, ты восстанавливалась… Но когда в Москву? Богдан ползает тут один, тёще уезжать нужно. И я тоже есть, муж твой.
— С каждым днём я чувствую себя лучше и лучше, — прорвалась она сквозь мою реплику, но звучала она уже с долей остервенения, — мышцы подтянулись, я потеряла уже килограмм восемь…
За её речью вдруг стал слышен какой-то нарастающий гул.
— Что там у тебя происходит?
— Самолёт взлетает. Аэропорт здесь. Я опять переехала.
Она вдруг ни к месту захохотала.
— Такое впечатление, что ты накурилась травы либо ещё что. Ты в Мумбай?
— Нет, — сказала она неожиданно кротко, — я не накурилась, и я не в Мумбай.
— Ты собираешься вообще возвращаться?
— Да, — сказала она, как слабоумная. Покорно.
— А что ты для этого сделала? Ты занималась билетами? Куда тебе выслать деньги?
— С деньгами мне помогут. Рейсов нет.
— Как нет рейсов?
— Сезон заканчивается, начинается жара. Все спешат отсюда убраться, потому все билеты проданы до самой середины апреля. — Она опять звучала спокойно.
Я не был готов к концу сезона в Гоа. Всё сказанное ею могло быть и правдой.
— Когда же ты возвращаешься?
— Я же тебе говорю, билетов нет.
— Слушай, — сказал я, — я больше с тобой разговаривать не буду. Ты ведёшь себя как загулявшая девочка-хиппи. И к сыну-младенцу тебя не тянет… Даю тебе несколько дней, после этого иду в ЗАГС и подаю заявление о разводе.
— Ну хорошо, — сказала она без всякого выражения.
А дальше произошло неожиданное. Я положил телефон на письменный стол её дочери и собирался задуматься над своей судьбой. Но мне не дал задуматься телефон. Я услышал оттуда голоса. Я взял телефон и приложил к уху. Она говорила с кем-то по-русски.
Она сказала:
— Представляете, он решил со мной разводиться! Мой муж сказал, что идёт подавать заявление о разводе!
И актриса весело расхохоталась. Вместе с нею расхохотались несколько мужчин. Разговор продолжался по-русски, её собеседников было двое. Через некоторое время, судя по звукам, они встали. Телефон отключился.
Я вышел на кухню.
— Эдуард, — сказала её дочь, — не разводитесь, не уходите от нас. Вы единственный вменяемый человек в нашей семье.
— Она приедет, Эдуард, — сказала тёща неуверенно. — И Богдан на кого останется? Она же ненормальная…
Богдан с полу посмотрел на меня, отца, таким образом, что было ясно, что он хочет, чтоб я его взял на руки. Ещё и руки поднял, и поверещал требовательно. Я взял его на руки.
Она позвонила тёще 7 апреля и сказала, что прилетает завтра. Рейс из Мумбай.
— А Эдуард меня встретит, как ты думаешь? — спросила она у матери.
Я встречал её в аэропорту Домодедово. И что это была за встреча, о! Сейчас глотну воздуха, отхлебну кофе и расскажу. Встреча была в том же стиле, что и всё путешествие в Гоа.
Все уже вышли, а её не было. Телефон её молчал. Я уже решил было, что она не прилетела. Однако она вдруг появилась за стеклом, улыбающаяся, катила тележку, навьюченную красивыми громоздкими вещами из экзотической страны. Даже издалека было видно, как она красива и лучезарна. Она улыбалась. Помахала мне рукой. Однако быстрым шагом из-за её спины подошли таможенники в форме и повернули её и тележку на обратный курс. Группа скрылась из виду.
— Что это они задумали?
— Это же ВАША жена, — ответил водитель Стас, юноша в очках, упирая на ВАША. Их очень интересует, что она привезла.
И мы опять стали ждать. Предчувствия у меня были нехорошие.
Но нет, через два часа она появилась всё такая же лучезарная, красивая, улыбающаяся. Глаза у неё были такие лучистые, и от зелёной блузки, — зелёные, как у тигра или у радиоприёмника. Я подумал, что, вероятнее всего, перед отбытием на родину она проглотила там в Раю на прощание что-нибудь экзотическое и лучезарное для глаз. Но это лишь моя догадка.
Мы поцеловались и покатили тележку к выходу. Водитель впереди, добрались до «Волги» и погрузили её экзотические вещи. Мы сели на заднее сиденье и покатили в Москву.
— Видишь, не просто быть женой такого человека, как я, враг государства, — сказал я. — Два часа тебя обыскивали и шмонали. Извини.
— Это не из-за тебя, Эдуард, — она запустила руку в сумку, нащупала там что-то и вынула небольшой пузырёк. — Вот что они искали! Но не нашли.
На ухо она сказала мне, как называется то, что они искали. Но я вам этого не скажу. Она была очень довольна собой. Её глаза своими искрами могли бы зажечь поля, мимо которых мы проезжали, если бы поля были уже сухими.
— Ты совершенно безумна, у тебя же малолетний ребёнок. Ты о нём думала?
Она ничего не сказала. Помолчала.
— Меня попросил один друг.
«Она безумна, — констатировал я. — И, более того, безответственна».
Богдан, почувствовав и обнюхав мать, был счастлив. Тёща, у которой был назавтра билет домой, была счастлива. Ну и я был счастлив. Но только до вечера.
Выпив на семейном обеде, она высокомерно заявила мне, что я живу не так, как следует жить, занимаюсь заведомо проигрышным делом. Она сообщила мне, что вся моя политическая деятельность — ничто, она обречена на неуспех, «ты не выиграешь». Мы сидели уже в большой комнате, дети и тёща были в кухне. Она развязным тоном, улыбаясь, уничтожала результаты всей моей жизни.
Я остановил её, чтобы напомнить, что я один из самых известных в России людей, наверное, самый крупный писатель в России, звучат такие мнения, и очень заметный радикальный политик, партию, которую я создал, не могут убить вот уже пятнадцать лет. (Через 11 дней Московский городской суд одобрит решение о запрете НБП, и в зале будут присутствовать моя жена и странно спокойный в тот день Богдан.)
Она отмахнулась от моих заслуг снисходительной улыбкой. Мол, о чём ты, право…
— В Гоа, — пояснила она, — когда солнце подымается над океаном, человека охватывает такое чувство единения с природой, с Космосом, — и она пустилась в очень банальные объяснения, как прекрасна гармония с природой, что появляется ощущение радости. — Надо больше улыбаться — это самое сильное оружие. Тем более, когда отвечаешь улыбкой на проявления агрессии.
— Тебя кто-то там зомбировал, — сказал я убеждённо. — Я же предположил, что ты влюбилась. В твоих словах звучит неприкрытая враждебность ко мне. Обычно так бывает, когда у женщины появляется любовник, обладающий в её глазах новым сильным авторитетом. Тогда она, повинуясь влиянию общения с этим новым мужчиной, начинает оспаривать прежнего любовника, мужа ли… Но ты же утверждаешь, что у тебя нет любовника, ты не влюбилась?
— Я собираюсь жить в Гоа, хочу переехать туда со всей семьей. Ты тоже можешь, если хочешь, поехать с нами. Я поеду вначале одна осенью, а мама и дети приедут позже, ну и ты приезжай…
— Я не могу, для меня это немыслимо. Это будет предательство. За мною мои сторонники, тысячи людей. Я не могу сбежать от них и укрыться на берегу Южного океана!.. Своим ультиматумом «в Гоа!» ты ставишь меня заведомо в положение, когда я вынужден отказаться от твоего требования.
— Мой сын должен плавать в океане, ему это полезно. Моя мать должна увидеть эту красоту. Она же никогда океана не видела! — воскликнула она патетически.
— Люди, побывавшие в Индии, все в один голос утверждают, что там антисанитария, что везти туда младенца опасно. Там взрослые люди мрут и болеют, в этом климате, а тут младенец! Ты выдумываешь, твой «сын должен», твоя «мать должна», на самом деле это тебе туда хочется. На самом деле все твои аргументы быстро тобой придуманы, чтобы оправдать твоё хотение!
В результате этого разговора я понял, что у неё есть враждебный мне план. Ожесточение, возникшее между нами, способствовало тому, что наш секс с нею в этот первый после возвращения вечер был ожесточённым. Но меня это не обрадовало.
14-го апреля я увидел её, шагавшую мрачно в длинном пальто в колонне на «марше несогласных» на Трубной площади. Я выскочил из машины с моими парнями (мы должны были воссоединиться на Трубной с Касьяновым) и побежал за ней. Но колонну встретили на Рождественском бульваре отряды немосковских милиционеров и учинили жуткую бойню, рубя всех без разбора налево и направо дубинками. В возникшей панике я потерял её из виду. Давая в тот день интервью СМИ, она сказала, что пошла на «марш» без моего ведома, она хочет разобраться. Упомянула о том, что милиционер не решился её ударить.
19-го апреля она принесла Богдана на суд о запрещении партии. Собственно, партия была уже запрещена, требовалось только подтверждение Московского городского суда. Моим адвокатом был Сергей Беляк, защитивший меня в Саратове в 2003 году.
В перерыве ко мне подошёл пристав и сообщил, что слышал разговор «оперов», присутствующих на суде. Они обсуждали возможность моего ареста после оглашения решения суда о запрете партии. Прямо у выхода из зала суда.
Я сообщил об этом адвокату и жене с Богданом на руках. Спросил Беляка, что делать? Может, сбежать?
Беляк сказал, что лучше пусть арестуют в здании суда, здесь присутствуют множество журналистов. Если же арестуют на улице, резонанс будет не таким большим. Богдан внимательно слушал, вися на матери. Жена также внимательно слушала, вцепившись в мобильный телефон. Я заметил, что она всё время жмёт кнопки мобильного с каким-то остервенением.
Меня не арестовали. Вверху, видимо, сочли нецелесообразным такой арест. Дома я из любопытства (жена ушла в душ), проверил её телефон. Во время судебного процесса по запрету партии жена моя усиленно обменивалась СМС с Индией. Номер был индийский. В СМС из Индии её называли «Богиней». Она подробно знакомила своего индийского корреспондента с ходом процесса. Около того времени, когда я узнал, что меня собрались арестовывать, она послала в Индию короткое и циничное: «Тут полная жопа. Кажется, моего супруга закроют». Её корреспондента звали Артур. Всего из зала суда она послала ему 25 эсэмэсок. Я подумал, что если у неё нашлось время и желание в такие напряжённые часы отправлять ему подробные рапорты, то он не случайный человек в её жизни. Это, видимо, «он», подумал я.
Жена пришла и легла рядом. Положила руку мне на грудь. Я сделал вид, что я сплю.
Я стал читать её телефон. Раньше я никогда этого не делал, даже в голову не приходило. В данном случае её близость к какому-то человеку в Индии могла грозить мне неприятностями, плюс, учитывая, что я занимаюсь политикой, что я лидер запрещённой организации, информация, выдаваемая ею вовне, могла мне очень повредить. Или просто повредить, без «очень». Ревновал ли я её к человеку из Индии? Ревновал. Однако не кипящей ревностью молодого неопытного мужчины, но слабой ревностью уверенного в себе «священного монстра», об этом сорте людей я написал одноимённую книгу. С кем она могла мне изменять, чтобы я ревновал её серьёзно? Да не существовало такого человека в природе! Вот сейчас, четыре года спустя, она сказала газетам, что у неё наконец-то появился человек, с которым у неё «что-то серьёзное», она, дескать, чувствует. Да и пусть она себе блуждает по жизни. Люди меня всё меньше интересуют. Я всё ближе к героям, богам и демонам…
К июлю месяцу мы немного успокоились. У меня был давний план поехать окрестить Богдана в казачью станицу, бывшую столицу Донского войска в Старочеркасск. Мы побывали там, коротко, прошлым летом, и я был в восторге. Я не забыл про свой давний план, я просто не хотел его осуществлять, душа уже не лежала. Однако меня стали теснить со всех сторон. Во-первых, семья ростовского олигарха Сергея М., его мать, сестра (сестра захотела стать крёстной матерью Богдана), его отец, все они мне названивали, требуя установить дату приезда. Жена моя также хотела ехать. И тёща приготовилась везти из Самарской области Богдана и его старшую сестру, находившихся там.
Мне пришлось назначить поездку на июль, хотя мне было и не до поездки. Сейчас расскажу почему. Помимо трещавших личных отношений, 28 июня разрушился политический альянс, разломилась коалиция «Другая Россия». На совещании по поводу выдвижения единого кандидата в президенты от коалиции «Другая Россия», вдруг взорвалась давно уже тлеющая вражда между двумя моими партнёрами: Каспаровым и Касьяновым. Совещание продлилось целых семь часов, на нём присутствовали, помимо нас троих (я + «2К», как я их называл), ещё правозащитники и наблюдатели. Помню, был Сатаров и Алексеева, какое-то время присутствовал, если я не ошибаюсь, Пономарёв, со стороны Каспарова, — Рыклин + Осовцов, со стороны Касьянова — Костя Мерзликин + Жаворонков или покойный генерал П., от нацболов, помимо меня, ещё Аксёнов и Аверин.
Суть конфликта была пустяковой, как обычно причины раздора яйца выеденного не стоят. Речь шла о количестве кандидатов, которых должна выставить каждая организация для участия в праймериз. Михаил Касьянов разумно предлагал, чтобы каждая из трёх партий (нацболы, РНДС Касьянова и ОГФ Каспарова) выдвинула по одному кандидату. Каспаров же неразумно, на мой взгляд, предлагал, чтобы каждая партия имела право выставить двух кандидатов. Каждый из них, однако, как водится, преследовал свои интересы. Касьянов как бывший премьер-министр считал себя самым перспективным кандидатом. В праймериз между Касьяновым и Геращенко (на тот момент кандидатом от каспаровского ОГФ был заявлен Геращенко, а наша партия не собиралась представлять своего кандидата) выиграл бы куда более молодой и свежий Касьянов. Каспаров же в тот момент уже внушил себе мысль, либо, как утверждали близкие к нему люди, это его мама, имевшая на него колоссальное влияние, Клара Шагеновна, внушила ему мысль, что он должен стать президентом, он ведь уже — шахматный Гений. Потому Каспаров понимал, что в праймериз против Касьянова, побывавшего на высоком посту, он не выиграет. А вот если расширить состав участников праймериз, то есть шанс выиграть праймериз. Если ещё помочь самому себе, подготовиться к борьбе.
Семь часов они спорили. Можно было видеть разницу темпераментов. Южного и восточного каспаровского, Каспаров всё сильнее распалялся и уже не сидел, но бегал у большого стола (действие происходило в помещении консалтинговой компании Касьянова) и швырял едкие скороговорки в противника. И касьяновского, более логичного, более замедленного, северного, старающегося быть спокойным. Мы, нацболы, честно, поскольку не преследовали своих интересов в этих «праймериз», пытались не допустить раскола. Помню, мы предложили, что примем за основу пожелание Касьянова: один кандидат от одной партии, но готовы выдвинуть второго кандидата Каспарова от нашей организации. (Каспаров назвал почему-то «Буковского», он, видимо, не хотел до поры называть себя). Касьянов был за наше предложение, Каспаров был против. Мы два раза прерывали совещание и расходились на две группы, в одной я пытался достичь договорённости с Каспаровым, в другой, — нацболы пытались нащупать выход из ситуации с Касьяновым. Алексеева давно ушла, раздосадованная. Сатаров сидел, бессильно втянув голову в плечи. Последний акт, конец седьмого часа совещания. Сцена выглядела как бункер фюрера с картины художников Кукрыниксов: «Капут». Сидел в пол-оборота бледный Михаил Михайлович Касьянов. Его alter ego Константин Мерзликин сидел, обхватив блестящую лысую голову руками, гневно и язвительно бросали свои тирады в противников сам Каспаров и его группа: склонный к язвительному талмудизму Осовцов и старательный толстенький Рыклин. Они расхаживали, садились, опять расхаживали.
Случился раскол. Окончательный и бесповоротный. Мне удалось лишь добиться, чтобы стороны согласились повременить с официальными заявлениями в течение 24-х часов.
Впоследствии дела повернулись так, что совершенно сделалось неважным, сколько кандидатов было выдвинуто в праймериз. Праймериз выиграл с помощью нацболов в конце концов Каспаров. Касьянов от участия в праймериз отказался, но за него всё равно проголосовали многие, и он едва не выиграл.
В результате об участии в выборах заявили сразу три либеральных кандидата: Владимир Буковский, Гарри Каспаров и Михаил Касьянов. Все они в выборах тем не менее не участвовали.
Самый ожесточённо желавший участия в выборах Гарри Каспаров 13 декабря объявил о том, что ему отказали в аренде помещения, где он мог бы провести своё выдвижение в кандидаты: пятьсот человек должны были явиться с паспортами, и выдвижение должен был зарегистрировать нотариус или нотариусы. Каспаров даже не предупредил нас, своих союзников, просто спрыгнул с трамвая, когда ему надоело или он устал ехать в трамвае.
Владимир Буковский провёл выдвижение в кандидаты: оно состоялось в Сахаровском центре. Но зарегистрирован кандидатом он всё равно не был — Центральная избирательная комиссия заявила, что так как Буковский не живёт на протяжении последних десяти лет в Российской Федерации, то он не может быть кандидатом в президенты России.
И наконец Михаил Касьянов прошёл по пути к выборам дальше всех. Он сдал в Избирательную комиссию более двух миллионов подписей за своё выдвижение, но часть подписей были признаны недействительными, и к выборам Касьянов допущен не был.
Так что коалицию «Другая Россия» Каспаров расколол зазря. Все проиграли.
С тех пор я отношусь к лидерам либералов с большим недоверием. Политики из них плохие.
Ну вот, мы сели в «Волгу» и поехали по трассе «Дон» в направлении Ростова-на-Дону. Через неделю после этого рокового совещания. Поехали вчетвером: я и мои ребята. Жена должна была появиться в Ростове чуть раньше нас. Дети должны были приехать с бабушкой на поезде.
Лето был жаркое и грозовое.
Разместились все в доме Елены — сестры олигарха и Василия, — её мужа. Комнат хватило на всех, там добротный особняк в четыре этажа. Целый кортеж направился в Старочеркасскую, шесть или семь машин, одна из них — автобус.
У въезда в станицу нас остановили. Люди ФСО, то есть Федеральной службы охраны. В Ростов, оказывается, приезжал Президент, и каким-то боком часть его свиты, а может быть, он сам оказался в Старочеркасской. Наш олигарх Сергей М. пошёл на переговоры. К моему удивлению, нас пропустили проехать к церкви. Хотя она и являлась музеем и как храм не работала, Сергей получил разрешение провести в церкви церемонию крещения. Проводить церемонию приехал из Ростова известный священник с помощниками. Петь на клиросе пригласили артистов оперного театра. Сергей же недаром олигарх.
Мы некоторое время поджидали священника у церкви. Располагалась она над уютной площадью-майданом, высоко, широкие ступени ведут к ней. На уютной площади, я так понимаю, проводились казаками народные сходы и, видимо, выборы атаманов. Старшины обращались к казакам с высокой площадки у церкви. Оттуда же легко было выбросить кого-нибудь на казачьи пики.
У церкви стояли ворота, прямо под открытым небом, если не ошибаюсь, это были ворота Азова — турецкой крепости, которую взяли казаки. А на дверях церкви висели кандалы Степана Разина. Обильная зелень, буйная и неподрезанная, лезла из всех щелей, зеленью крепко пахло, стрекотали не то кузнечики, не то цикады, но ясно, что звучали тысячи насекомых сразу.
Хитрость Старочеркасска объяснялась тем, что тут не нужны были никакие особые укрепления. Хотя он и расположен на равнине, его предохраняет могучий Дон и его притоки. Не так давно, вспомнив Старочеркасск, я написал вот такое стихотворение:
Что верно, то верно, Пугачёв приезжал сюда, двадцати семи лет от роду, ветеран после десяти лет службы. Он хотел, чтобы его уволили из армии, у него стали гнить старые раны, ему нужно было лечиться. Но старшины не отпустили его. И контрактник Пугачёв вначале пустился в бега, а затем стал вождём казачьего и «магометанского» восстания.
Подошли люди из ФСО, в костюмах, и отведя в сторону моих ребят, спросили, нет ли на них оружия, но обыскивать не стали.
Приехал отец Владимир, священник, и мы поднялись к церкви, и прошли внутрь. Пол в церкви был из железных плит, потому внутри было прохладно. Иконостас был велик и жёлто-ал. Золотых либо позолоченных сосудов и подсвечников было так много, что на фотографиях, оставшихся после церемонии, преобладает золотой цвет. Да и на священнике была золотая риза. И даже на мне был зеленовато-рыжий пиджак (купленный когда-то в магазине «Сток» за 245 рублей), и на фотографиях он выглядит также золотым.
Богдан не плакал нисколько, когда его окунули в чашу с водой и весело скалился, мокрый, на руках у отца Владимира. Чем вызвал восхищение собравшихся.
После церемонии прошлись немного по главной улице станицы. В монастыре за стенами пели монахи. В музей-подворье не пошли, не до того было. Вернулись к автомобилям. Приехали в Ростов и погрузились на корабль. Ибо праздновать заказали корабль. Я не спросил, сколько это стоит, но судя по всему, много. Когда все сели за стол на верхней палубе, корабль отчалил. Дул ветерок, встречались меньшие по размеру посудины.
Затем решили купаться. Отчаянный отец Сергея-олигарха прыгнул в Дон прямо из-за стола, где изрядно выпил, был унесён течением, и за ним вплавь бросились его сын и… моя жена. Всех их понесло течением… Я продолжал сидеть за столом, невозмутимо беседуя с адвокатом Беляком о чём-то. Не помню о чём. Когда безрассудную тройку: папу, сына и мою жену, приняли на борт, я подумал, глядя на обтирающуюся полотенцем стройную мать моего сына… я подумал, что также безрассудно, как она бросилась полупьяная в реку Дон сегодня, она бросилась в историю со мной, в этот наш роман, а потом очертя голову в Гоа.
На следующий день все мы разъехались. Тёща, взяв детей, уехала на поезде в Самарскую область, моя жена поехала с нею, потому что детей было много: Богдан, старшая дочь Валерия и ещё мальчик, — какой-то родственник тёщи, она привезла его с собой, четырёх лет. Всех их надо было наблюдать в поезде. Впрочем, я не уверен, возможно, моя жена уехала первой, а вот куда? Не помню, злость прошла, улеглась вражда, прошло и разочарование. Потому моя память охотно уступает времени свои информации. Помню только, что в «Волге» по трассе «Дон» мы мчались обратно одни. Я и мои верные партайгеноссе, без неверных женщин и несмышлёных детей. По дороге мы заблудились, решив объехать пробку в Воронежской области, глупо заблудились и выехали, как в Африке какой-нибудь, по компасу, имевшемуся на моих французских часах.
И куда, вы думаете, мы выехали? К деревне Масловка, откуда родом мои предки по отцу: Савенко. Улицы Масловки были пусты. Церковь перестраивали. Мы спросили у сторожа церкви: «Где живут Савенко?» Он сказал, что он здесь новый и никого не знает. А священника нет, он уехал в Воронеж. Мы спросили у компании смешливых девочек на скамейке: где живут Савенко? Но и девочки не знали. Возможно, Савенко в Масловке не осталось. Добираясь до трассы «Дон», мы встретили вдруг указатель на ещё одну Масловку, и указатель на город Бобров, тот самый, где родился мой отец. Но у нас не было времени предаваться археологии моей семьи, мы помчались в Москву. По дороге я рассказал ребятам, что Пугачёв, тот который Емельян Иванович, участвовал в Семилетней войне и был прикомандирован к генералу Маслову. А Маслов был владельцем имения под названием «Масловка». Так что моя семья в этом всём тоже замешана. Под «этим всем» я имел в виду русскую Историю.
В Москве я приехал в полумрак моей квартиры в Сырах. Сыры, я отметил, оживились, появились в обеденное время смазливые, новые офисные девушки, вываливающиеся во время обеденного перерыва клевать пищу с бумажных тарелок у меня под окнами, на детской площадке.
Через несколько дней приехала и она, привезя Богдана и старшую дочь. Она поругалась с матерью. Я поехал к ней, намереваясь поиграть с Богданом, да там и остался на некоторое время.
Поделиться книгой: