Помоги проекту - поделись книгой:
— А как насчет Рокет Хауз? — предложил Гаспар. — Издательские офисы подсоединены к другой линии. Элоиза верит, что я стукач, значит, я могу вести себя соответственно и побежать к своим издателям.
— Великолепная мысль, — одобрил робот, поворачивая на следующем перекрестке направо и ускоряя шаг.
Гаспару вновь пришлось перейти на трусцу, чтобы поспеть за ним. Он бежал легко, стараясь не растрясти мисс Блашес, которая лежала на носилках абсолютно без движения с темными ожогами на коленях и бедрах. Неопытному глазу Гаспара роботесса — робот женского рода или жеробот — казалась вполне пригодной только для свалки.
— Так или иначе, я должен повидаться с Флэксменом и Каллингемом, — задумчиво сказал писатель. — Хочу посчитаться с ними. Интересно было бы узнать, почему они не сделали ничего для защиты словомельниц, почему все их усилия свелись к тому, чтобы нанять шайку ненадежных, прости меня, Зейн, жестяных штрейкбрехеров? Как-то не похоже на них.
— Мне тоже необходимо обсудить с нашими уважаемыми нанимателями несколько щекотливых моментов, — отозвался Зейн. — Гаспар, старая кость, ты сегодня отважно помог мне. Это выходит далеко за рамки услуг, которые представители одной разумной расы обычно оказывают представителям другой. Мне хотелось бы выразить свою благодарность больше, чем просто словами. Я не мог не слышать грубых насмешек твоей решительной, но недружелюбной подруги. Видишь ли, это очень деликатное дело, и я рискую оскорбить тебя, но, Гаспар, старый ты лейкоцит, то, что мисс Ибсен говорила о роботах, не совсем правда. Я имею в виду, что они не способны оказать некоторые наиболее интимные услуги человеческим существам мужского пола. Нет, клянусь святым Вупперталем! Я не имею в виду именно наших роботесс и, уж конечно, не подразумеваю мисс Блашес конкретно, у меня этого и в мыслях не было! Я бы лучше нырнул в ванну с кислотой, чем позволил себе подумать такое. Но если вдруг ты почувствуешь такую нужду и у тебя не будет возможности удовлетворить ее немедленно, захочешь испытать видимость наиболее удивительного человеческого чувства, в высшей степени потрясающую, хотя и искусственную, женскую ласку, я могу дать тебе адрес заведения мадам Пневмо…
— Заткнись, Зейн! — оборвал его Гаспар. — Об этой части своей жизни я позабочусь сам.
— Уверен в этом, — сердечно сказал Зейн. — Это то, что всех нас заставляет похваляться одинаково. Прости меня, старый мускул, но не затронул ли я ненамеренно нежной…
— Затронул, — бросил Гаспар, — но все в порядке… — Он поколебался, затем улыбнулся и добавил: —…старый болт!
— Забудь об этом, пожалуйста, — мягко произнес Зейн. — Временами энтузиазм по поводу удивительных способностей металлических собратьев так увлекает меня, что я совершаю ужасные бестактности. Боюсь, я немного робоцентричен. Но я в самом деле рад, что ты ответил на мое оскорбительное замечание так деликатно. Гомер Хемингуэй, несомненно, обозвал бы меня жестяным сводником.
6
Когда был распотрошен последний харперовский «Издавальщик», а последний викинговский «Антологист» превращен в почерневшую скорлупу, обклеенную манифестами, опьяненные победой писатели отступили в свои богемные бараки, в свои Латинские и Французские кварталы, в свои Блумсбери, Гринвич-Виллиджи, Норт Бичи и расселись счастливыми кружками, ожидая вдохновения.
Однако оно, увы, не приходило.
Минуты растягивались в часы, часы — в дни. Были сварены и выпиты цистерны кофе, горы сигаретных окурков собирались на покрытых черной эмалью покатых полах чердаков, мансард и мезонинов, по утверждению археологов полностью воспроизводивших жилища древних сочинителей. Но все без толку: великие эпические произведения будущего, даже корявые эротические рассказы-однодневки и космические саги отказывались появляться на свет.
В этот момент писатели, все еще сидя в кружках начали браться за руки в надежде, что это поможет сконцентрировать психическую энергию и возродит в них таким образом творческое начало, а возможно, даже и посодействует контакту с душами давно ушедших писателей, которые любезно снабдят их сюжетами, не подходящими для потустороннего мира.
На основе загадочных традиций, просочившихся из тех далеких темных дней, когда писатели действительно писали, у большинства сложилось впечатление, что писание — это групповое мероприятие, в котором восемь-десять близких по духу парней, расположившись в шикарной обстановке, пили коктейли, «пинали идеи туда-сюда» — что бы это ни значило точно — и время от времени освежались с помощью прекрасных секретарш. Эта картинка превращала писательский труд и нечто вроде алкоголического салонного футбола с постельными перерывами, оканчивающегося чудом.
Или, наоборот, они верили, что писание зависит от «вскрытия бессознательного разума». Эта версия процесса делала его больше похожим на психоанализ или бурение нефтяных скважин — биолокация черного золота подсознания! — и будила надежду, что сжатие экстрасенсорного восприятия или любая другая форма псионной гимнастики может заменить творческие способности. В каждом случае хлопки руками в кругу считались верной ставкой, так как создавали необходимую общность и одновременно способствовали появлению темных психических сил. Разумеется, это широко практиковалось.
Однако книги так и не появлялись.
Секрет же был прост — ни один профессиональный писатель не представлял себе процесса написания рассказа, кроме как посредством нажатия кнопки «Старт» на словомельнице. Поэтому каждый, как это может делать только человек космического века, изумлялся тому, что у него до сих пор не отросли необходимые кнопки. Оставалось лишь скрипеть зубами от зависти к роботам, которым в этом отношении повезло куда больше.
Многие писатели невольно открыли, что они не способны составить из слов на бумаге ни одной фразы или вообще написать хоть слово. В великую эру пикторио-аудио-кинэстетико-осязательно-обонятельно-вкусо-гипнотическо-психологического образования они пренебрегли факультативным курсом этого несколько устаревшего искусства. Большинство из этих невежд закупили диктописцы, удобные устройства, преобразовывавшие устную речь в письменную, но даже в этом случае им пришлось с болью осознать, что их мастерство устной речи не идет дальше упрощенного бейсика или солар-пиджина. Они могли принимать огромные количества опия словодури, но из себя способны были исторгнуть не больше, чем каплю меда или шелковой нити.
Справедливости ради следует отметить, что некоторые из этих неписателей — пуристы вроде Гомера Хемингуэя — не пытались написать что-нибудь сами. Разрушив словомельницы, они решили, что подобными пустяками должны заниматься их менее атлетичные и более эрудированные коллеги. А немногие, среди них и Элоиза Ибсен, возымели амбиции стать профсоюзными царьками, издательскими баронами, словом, использовать хаос, последовавший за Избиением словомельниц, для своей выгоды, продвижения по службе или, по крайней мере, для удовольствия.
Однако основная масса писателей и в самом деле верила, что сможет создавать книги — даже великие романы! — не написав за всю жизнь ни одной буквы.
Продумав семнадцать часов, Лафкадио Сервантес Пруст медленно написал: «Отклоняясь, скользя, все поворачиваясь, поднимаясь все выше и выше, все расширяющимися огненными кругами…» и остановился.
Гертруда Колетт Санд, зажав язык между зубами, с болью напечатала: ««Да, да, да, да. Да!» — сказала она».
Вольфганг Фридрих фон Вассерманн застонал от распиравшей его вселенской боли и запечатлел: «Однажды…»
Это было все.
Тем временем Генеральный комендант космической пехоты отдал приказ военным магазинам на Плутоне ограничить отпуск книг и лент книгофильмов. В радиограмме он сообщал, что следующей поставки литературы едва хватит на три месяца вместо четырех лет.
Поставки новых изданий в земные киоски были урезаны сначала на пятьдесят, а потом на девяносто процентов в целях экономии неизмеримо малого запаса уже написанной и напечатанной, но еще не развезенной по магазинам продукции. Домохозяйки, следующие правилу «Книга в день», звонили мэрам и конгрессменам. Премьер-министры, привыкшие засыпать под криминально-детективные рассказы — откуда частенько черпали глубокие государственные идеи, — следили за развитием событий в тихой панике. Тринадцатилетний подросток покончил жизнь самоубийством «потому, что приключенческие книги — мое единственное удовольствие, а теперь их больше не будет».
Телепрограммы и трехмерное кино пришлось сократить в той же пропорции, что и книги, поскольку сценарии и пьесы производились теми же ужасно дорогими словомельницами. Новейшее в мире развлекательное устройство — «Всечувстненный экстатический поэмопроизводитель», — уже успешно прошедшее стадию планирования, было положено на полку на неопределенной время.
Ученые-электронщики и кибернетики сообщали в предварительных секретных докладах, что восстановление одной словомельницы займет от десяти до четырнадцати месяцев, и мрачно намекали, что более глубокие исследования могут привести к еще более пессимистичным выводам. Они отмечали, что изначально словомельницы создавались по образцу талантливых писателей-людей. Путем глубокого психоаналитического дренажа содержимое их мозга было перекачано в банки памяти словомельниц. Логично возникал вопрос — а где же сейчас можно найти таких писателей? Даже другие страны почти полностью зависели от переводов англо-американского чтива на свои языки.
Самодовольное англо-американское правительство с запозданием осознало тот факт, что, хотя издатели и были поставлены на колени, они скоро не смогут платить своим работникам, не говоря уже о поддержке двадцати тысяч безработных подростков, которых министерство труда планировало сунуть в издательства в качестве полуквалифицированных словомехаников.
Более того, относительно гладко управляемое общество Солнечной системы вскоре должно было закиснуть и заболеть от подсознательного беспокойства, вызванного отсутствием свежих литературных развлечений.
Правительство обратилось с воззванием к издателям, издатели — к писателям, чтобы придумать хотя бы новые заглавия для ранее смолотых книг с целью их дальнейшего переиздания, но консультанты-психологи предупреждали, что эта мера по заполнению рынка не сработает. По каким-то причинам смолотая книга, вызывавшая дикий восторг при первом чтении, не могла произвести ничего, кроме нервного раздражения, при перечитывании.
Планы переиздания литературной классики двадцатого века и даже более древних времен, несмотря на стоицизм некоторых идеалистов и прочих чудаков, встретились с непробиваемым препятствием в виде мнения, что читатель, с детства привыкший к словодури, найдет дословомельничные книги, считавшиеся прекрасными и даже трогательными в свои дни, непереносимо скучными и фактически невразумительными. Правда, один гуманист-мошенник высказал предположение, что словодурь сама является полностью невразумительной — словесный опиум без всякого смысла, никак не обучающий восприятию содержательной литературы, но это странное соображение не попало в новости вообще.
Издатели обещали писателям забыть об учиненных бесчинствах, гарантировали полную амнистию, клялись отделить туалетные комнаты от роботуалетных и выдавать семнадцатипроцентную прибавку к жалованию в случае, если те смогут создать что-нибудь, не уступающее по качеству хотя бы продукции наихудшей из словомельниц — ганноверского «Точечного Топорника № 1».
Писатели опять собирались в сложившиеся кружки, таращились друг на друга, сидели, скрестив ноги и взявшись за руки, пытались сосредоточиться еще отчаянней, чем прежде.
И ничего.
7
В дальнем конце Читательского Ряда, как раз за той точкой, где улица Грез меняет свое название на аллею Кошмаров, стоит Рокет Хауз, произносимое знатоками как Рэкет Хауз.
И пяти минут не прошло после принятого решения искать здесь помощи и просветления, как Гаспар де ля Нюи и Зейн Горт уже тащили носилки с их нежным грузом вверх по эскалатору, ведущему в комнаты для сотрудников. Гаспар теперь был впереди носилок, а Зейн — сзади. Робот взял на себя более трудную задачу — держать свой край носилок высоко над головой с тем, чтобы обеспечить мисс Блашес горизонтальное положение.
— Похоже, я подсунул тебе дерьмовый совет, — сокрушался Гаспар. — Энергия отключена и здесь. Писатели добрались даже сюда, судя по разгрому внизу.
— Давай жми, приятель, — не унывал Зейн. — Помнится мне, вторая половина дома подключена к другой линии.
Гаспар остановился перед невзрачной на вид дверью с подписью «ФЛЭКСМЕН». Он поднял согнутую в колене ногу и нажал кнопку, находящуюся на уровне талии. Не обнаружив никакой реакции, он злобно ударил по двери подошвой. Дверь распахнулась, открывая огромную контору, обставленную с роскошной простотой. За двойным столом, похожим на два соединенных полумесяца — эффект лука Купидона, — восседал низенький брюнет, расплывшийся в широкой деловитой и энергичной улыбке. Тут же, рядом, сидел высокий блондин, улыбавшийся слегка устало, но также деловито. Складывалось впечатление, будто они вели между собой неторопливый разговор. Гаспар счел это занятие довольно странным для людей, которые явно только что потерпели смерти подобную неудачу в бизнесе. Однако они оглянулись лишь с некоторым удивлением — маленький брюнет слегка двинул пальцем, но без признаков неудовольствия.
Не говоря ни слова, Гаспар вошел. По сигналу робота они аккуратно опустили носилки на пол.
— Думаешь, ты теперь сможешь о ней позаботиться, Зейн? — спросил Гаспар.
Робот, проверив захватом розетку, кивнул.
— Мы наконец-то добрались до электричества, — ответил он. — Это все, что мне нужно.
Гаспар подошел к двойному столу. Делая эти несколько шагов, он опять смутно слышал, чувствовал и обонял все происшедшее за последние два часа: визжащие писатели, насмешки Элоизы, хлопушки и удар кулака здоровенного болвана — и над всем этим вонь сожженных и взорванных словомельниц и книг. Незнакомая предельная эмоция — гнев — показалась Гаспару горючим, которое он искал всю жизнь. Он твердо оперся обеими руками о странный стол и спросил отнюдь не дружественным тоном:
— Ну?
— Что «ну», Гаспар? — с отсутствующим видом переспросил маленький брюнет. Он водил карандашом по листу серебристо-серой бумаги, покрывая его заштрихованными овалами и украшая некоторые из них завитками и линиями, как пасхальные яйца.
— Я спрашиваю, где вы были, когда крушили ваши словомельницы? — Гаспар грохнул кулаком по столу. Маленький брюнет снова дернулся, хотя и несильно. Гаспар же продолжал: — Послушайте, мистер Флэксмен, вы и мистер Каллингем, — он кивнул на высокого блондина, — это Рокет Хауз. Для меня это значит больше, чем владение, даже больше, чем быть хозяином, это значит ответственность, лояльность. Почему вы не боролись там, внизу, чтобы спасти ваши машины? Почему вы предоставили это мне и единственному стоящему роботу?
Флэксмен дружелюбно рассмеялся.
— А почему вы были там, Гаспар? Я имею в виду — на нашей стороне. Конечно, очень мило, премного благодарны и все такое, но вы, кажется, действовали против того, что ваш профсоюз считает главными интересами профессии.
— Профессии! — Гаспар издал звук плевка. — Я, право, не понимаю, мистер Флэксмен, как можете вы удостоить их такого названия и быть столь великодушным к этим взбесившимся крысятам!
— Но-но, Гаспар, где же ваша собственная верность? Верность одного длинноволосого другому?
Гаспар яростно отбросил со лба свои длинные темные кудри.
— Бросьте, мистер Флэксмен. Да, я завел их, как и этот итальянский обезьяний костюм, только потому, что это часть моей работы, часть контракта. Это то, что писатели обязаны делать. Мне также пришлось стать Гаспаром де ля Нюи, но меня не одурачили этим мусором. Я не верю, что являюсь пылким литературным гением. Совсем наоборот, я придурок, предатель своего профсоюза, если хотите. Может быть, вы слышали, что меня прозвали Гаспар с Винтом. Так мне это нравится потому, что в душе я просто человек, который крутит винты и гайки, будущий механик словомельниц, и ничего больше.
— Гаспар, что с вами случилось? — удивленно воззрился на него Флэксмен. — Я всегда думал о вас как об обычном самодовольном счастливом писателе — мозгов не больше, чем у большинства, но куда больше удовлетворения, а вы вдруг ораторствуете, как огнедышащий фанатик. Я искренне удивлен.
— Я тоже удивлен, подумайте об этом, — согласился Гаспар. — Кажется, впервые в жизни я начал спрашивать себя, что мне в самом деле нравится, а что нет. Я знаю только одно: я не писатель!
— Теперь это действительно странно, — дружелюбно прокомментировал Флэксмен. — Не раз я говорил мистеру Каллингему, что на последней странице стереообложки с мисс Фриски Трискет вы выглядите куда больше писателем, чем самые драматичные литературные светочи высокого полета, включая самого Гомера Хемингуэя. Конечно, вам не хватает его бритоголовой эмоциональной силы…
— Или его явной умственной недостаточности! — прорычал Гаспар, потирая шишку на челюсти. — Тупой кусок мяса!
— Не нужно недооценивать бритоголовость, Гаспар, — тихо, но резко вставил Каллингем. — Будда тоже был бритоголовым.
— Будда, черт, Юл Бриннер! — проворчал Флэксмен. — Послушай, Гаспар, если бы ты был в этом деле так же долго, как я…
— К черту то, как выглядят писатели! К черту писателей! — После вспышки гнева Гаспар замолчал, и его голос стал тверже. — Поймите, мистер Флэксмен, я любил словомельницы. Да, мне нравилась их продукция. Но я любил и сами машины. Мистер Флэксмен, я знаю, что у нас было их несколько штук, но вы когда-нибудь понимали, там, в вашем котелке, что каждая словомельница уникальна, как бессмертный Шекспир, что это нечто, что нельзя отредактировать и что именно поэтому за последние шестьдесят лет не было построено ни одной новой машины? Все, что нам было нужно делать — это вводить в их банки памяти новые слова по мере их появления в языке, вводить стандартную книжную программу, а потом просто нажимать кнопку «Старт». Интересно, сколько людей понимали это? Ну, они поймут это очень скоро, когда попробуют собрать словомельницу из этих обломков, не имея ни одного живого человека, понимающего творческую сторону проблемы, я имею в виду — настоящего писателя. Сегодня утром в Читательском Ряду было пятьсот словомельниц. Сейчас их нет ни одной во всей Солнечной системе, три из них можно было спасти, но вы испугались за свои шкуры! Пятьсот Шекспиров были убиты, пока вы тут болтали. Пятьсот бессмертных литературных гениев, уникальных и абсолютно независимых…
Он замолк, потому что Каллингем смеялся над ним тонким, почти истерично нараставшим смехом.
— Вы насмехаетесь над величием? — опешил Гаспар.
— Нет! — удалось выговорить Каллингему. — Я просто теряюсь от восхищения перед человеком, который способен узреть в уничтожении нескольких психопатичных пишущих машинок-переростков все величие Сумерек Богов.
8
— Гаспар, — продолжала более тощая и высокая половина Рокет Хауз, когда тот взял себя в руки, — ты, несомненно, самый глубокий идеалист из всех, кто связывался с консервативным союзом. Давай обратимся к фактам: словомельницы — это даже не роботы. Они никогда не были живыми, и говорить здесь об убийстве — чистая поэзия. Люди строили словомельницы и люди же управляли ими. Увы, люди, и я в том числе, как ты знаешь, руководили этой темной бесконечностью, вбиваемой в них, точно так же, как древние писатели должны были включать деятельность своего подсознания, что они обычно делали совершенно неэффективно.
— По крайней мере, у старых авторов было подсознание, — сказал Гаспар. — Я не уверен, что оно осталось у нас. Мы определенно не сможем найти такой подсознательный разум, чтобы создать по нему словомельницы и заполнить их банки памяти.
— И все же это очень интересно, — вежливо настаивал Каллингем, — и очень важно держать это в поле зрения, какие бы мы ни привлекали ресурсы для борьбы с надвигающимся литературным голодом. Большинство верит, что словомельницы были изобретены и приняты издателями потому, что ум писателя не мог больше удержать огромное количество материала, необходимое для производства полноценной литературы, что мир, общество и его бесконечная специализация стали слишком сложны для того, чтобы один человек мог в них разобраться. Чепуха! Словомельницы выжили благодаря их большей эффективности в издательском деле.
К концу двадцатого века большинство произведений писалось несколькими ведущими редакторами, в том смысле, что они разрабатывали темы, схемы сюжета, стиль, кульминационные точки; писатели только заполняли промежутки. Естественно, машина, которой можно было владеть и держать ее в одном месте, несравненно более эффективна, чем целое стойло писателей, гоняющих туда-сюда, меняющих издателей, создающих союзы и гильдии, требующих повышения гонораров. Писателей, страдающих от психозов, комплексов, спортивных машин, любовниц и невротических детей. Они постоянно показывали характер и даже пытались протаскивать свои глупые мысли в усовершенствованные редактором книги.
Словомельницы по сути оказались настолько эффективнее писателей, что последних выгоднее стало держать в качестве безвредного избалованного придатка к машинам, а профсоюзы к тому времени настолько окрепли, что подобный компромисс стал просто неизбежен.
Все это лишь подтверждает мою основную мысль: два важных вида деятельности в написании книги — это бессознательное перемешивание материала и вдохновение, или программирование. Эти виды деятельности абсолютно различны, и лучше всего, когда они осуществляются различными людьми или механизмами. На самом деле имя направляющего гения — сегодня его чаще называют программистом, чем редактором — по справедливости должно было появляться на обложке или на коробке с фильмокнигой вместе с именами обаятельного автора и словомельницы… Но сейчас я слезу со своего любимого конька, состоящего всего-навсего из того, что человек — это всегда главная направляющая сила.
— Может быть, мистер Каллингем, — неохотно согласился Гаспар. — И я должен отметить, что вы были достаточно хорошим программистом, если программирование действительно такой сложный и важный процесс, как вы его описываете, хотя я в этом искренне сомневаюсь. Разве все основные программы не были созданы одновременно со словомельницами? — Каллингем покачал головой, потом пожал плечами. — Так или иначе, — продолжал Гаспар, — я всегда думал, что «Словомастер Четыре Уитлси» как-то раз написал три серьезных романа-бестселлера и научно-фантастическую драму без всякой программы. Может быть, это просто развитие старой программы, скажете вы, но я поверю только тогда, когда получу доказательства. — В его голосе опять появилась горечь. — Впрочем, как поверю и в то, что мои обезьяноподобные друзья в самом деле могут писать книги, лишь в том случае, если начну читать их и доберусь до второй страницы. Они много говорили последние месяцы, но я подожду, пока из цветов их слов потечет сок произведений.
— Прости меня, Гаспар, — перебил Флэксмен, — но не мог ли бы ты поубавить эмоций и прибавить фактов? Я хочу услышать побольше о заварушке в Ряду. Например, что случилось с собственностью Рокет Хауз?
Гаспар, гневно хмурясь, выпрямился.
— Что ж, — просто сказал он, — все ваши словомельницы разрушены, разрушены так, что нет никакой возможности их отремонтировать. Вот и все.
— Ай-ай-ай! — воскликнул Флэксмен, качая головой.
— Ужасно! — эхом отозвался Каллингем.
Гаспар поглядывал на компаньонов с глубоким подозрением. Их жалкие потуги казаться озабоченными только увеличивали сходство с двумя жирными котами, обожравшимися ворованной сметаной и припрятавшими за своими меховыми куртками карту потайного хода к мясной кладовой.
— Вы хоть понимаете меня? — отчаялся он. — Я еще раз объясню. Все три наши словомельницы разрушены — одна бомбой, две другие — огнеметом. — Его глаза расширились, когда он вспомнил эту сцену. — Это было убийство, мистер Флэксмен, зверское убийство. Вы помните машину, которую мы называли «Рокки?» «Рокки Фразировщик»? Это был простой харперовский электромозг, переделанный в седьмом и сорок девятом, но я не пропускал ни одной смолотой им книги. Так вот, я сам видел, как старина «Рокки» почернел, изжарился, испекся. И это сделал новый друг моей старой подруги.
— Ай-ай. Новый друг его подруги! — Флэксмен ухитрялся сочувствовать и улыбаться одновременно. Самообладание у него и Каллингема было сверхъестественное.
— Это был, между прочим, ваш великий Гомер Хемингуэй, — злобно выпалил Гаспар, пытаясь хоть как-то задеть их. — Но Зейн как следует поджарил его с другого конца.
Флэксмен опять покачал головой.
— Жестокий мир, — изрек он. — Гаспар, ты герой. Пока остальные писатели бастуют, ты будешь получать пятнадцать процентов профсоюзного минимума. Но мне не нравится то, что один из наших авторов-роботов нанес вред человеку. Эй, Зейн! Как самостоятельный робот вы понесете все издержки, если кто-то предъявит вам иск. Это оговорено в контракте.
— Но Гомер Хемингуэй заслужил трепку, которую задал ему Зейн, — запротестовал Гаспар. — Этот тупой садист хотел сжечь из огнемета мисс Блашес.
Каллингем недоуменно огляделся.
— Это та розовая роботесса, которую принесли Зейн с Гаспаром, — объяснил Флэксмен. — Наша залетная птичка, новый государственный цензор. — Широко ухмыляясь, он опять закивал головой. — Ну вот, голая правда состоит в том, что мы имеем цензоршу, но у нас нет ничего для цензуры. Улавливаете иронию? Дурацкое дело. А я думал, ты знаешь мисс Блашес, Калли.
В этот момент до них донесся высокий нежный голос, правда, несколько сонный:
— Фраза с «голая» под вопросом. Предупредить в окончательном варианте. Вместо «имеем» — «вступаем в связь». «Дурацкое» опустить. Вместо «знаешь» написать «знаком». Ах, где я? Что со мной происходит?
Мисс Блашес сидела, хлопая захватами. Зейн Горт стоял па коленях возле нее, нежно обтирая обожженный бок влажной тряпкой. Уродливые пятна уже почти сошли. Потом он сунул тряпку в маленькую дверцу у себя на груди и поддержал ее за плечо.
— Вам нужен покой, — сказал он. — Все будет хорошо. Вы среди друзей.
— Да? Как я могу вам верить? — Придя в себя, она отодвинулась от него и поспешно закрыла несколько заслонок. — Как вы посмели! Я лежала здесь нагая. Эти люди видели меня с открытыми розетками!
— Это было необходимо, — убеждал ее Зейн. — Вам требовались электричество и другие процедуры. Вы оказались в очень тяжелом положении, и сейчас вам необходим отдых.
— И другие процедуры?! — завизжала мисс Блашес. — Чего вы добивались, устраивая здесь со мной стриптиз?
— Поверьте, мисс, — отозвался Флэксмен. — Мы — джентльмены. Мы и не думали смотреть на вас, хотя, должен сказать, вы весьма привлекательная роботесса. Если бы у книг Зейна были обложки, я бы хотел, чтобы вы позировали для них.
— Как же, с полностью открытыми розетками и отвинченными масленками, полагаю? — уничтожающе произнесла мисс Блашес.
9
В берлоге, обустроенной на крыше с рубероидным покрытием «под сосну», Элоиза Ибсен смазывала поджаренный огузок Гомера Хемингуэя.
— Полегче, крошка, больно, — командовал большой писатель.
Поделиться книгой: