Время убивать

— Да, что-то в этом роде.

— Я не очень богатый человек, мистер Скаддер.

— Но вы не голодаете.

— Нет, — согласился он, — не голодаю. — Он поглядел куда-то поверх моей головы, возможно, на один из пейзажиков. — Моей дочери Стейси пришлось пережить тогда очень трудный период. Она была участницей дорожного происшествия. С тяжелым исходом.

— Погиб мальчик.

— Да, погиб мальчик. И все же, рискуя показаться бездушным человеком, скажу, что подобные несчастья случаются постоянно. Люди — дети ли, взрослые — ежедневно гибнут в результате всяких происшествий.

Я вспомнил об Эстреллите Ривере, убитой случайной пулей. Не знаю, отразилось ли на моем лице то, что я при этом почувствовал.

— Беда, или, если хотите, вина Стейси, заключалась не в том, что она сбила ребенка, а в том, что она не остановилась. Хотя это и не спасло бы мальчика. Он умер сразу же, на месте.

— Она это знала?

На секунду он закрыл глаза.

— Не могу сказать, — произнес он. — Это имеет существенное значение для вас?

— Возможно, и нет.

— Просто несчастный случай. Остановись она, и, я убежден, ей не грозило бы судебное преследование. Мальчик выехал со стороны тротуара и оказался прямо перед ней.

— Но в этот день она принимала наркотики.

— Не уверен, что марихуану можно назвать наркотиком.

— Думаю, вы лукавите. Не накурись она марихуаны, может, несчастного случая и не было бы. Или, может, она остановила бы машину. Конечно, теперь это не имеет особого значения. Она была не в себе, сбила ребенка — и не остановилась, а вы сумели подкупить тех, от кого зависело ее оправдание.

— Вы считаете, что я поступил плохо, Скаддер?

— Откуда мне знать!..

— У вас есть дети? — спросил он. Поколебавшись, я кивнул. — А как бы вы поступили на моем месте?

Я подумал о своих сыновьях. Они еще недостаточно взрослые, чтобы водить машину. Но, вполне возможно, достаточно большие, чтобы покуривать травку. И как бы, интересно, поступил я на месте Генри Прагера?

— Наверное, сделал бы все, что мог, — в конце концов признался я, — чтобы вызволить их.

— Естественно. Так поступил бы любой отец.

— Думаю, вы потратили кучу денег.

— Больше, чем мог себе позволить. Но другого выхода у меня не было.

Подхватив свой серебряный доллар, я посмотрел на монету. На ней был оттиснут год выпуска — 1878. Это означало, что доллар куда старше меня и к тому же сохранился гораздо лучше.

— Я полагал, что с этим навсегда покончено, — сказал Прагер. — Это был сущий кошмар, но в конце концов мне удалось все уладить. Люди, с которыми я имел дело, понимали, что Стейси не преступница. Хорошая девушка из хорошей семьи, которая переживала непростой период жизни. Такое случается, вы знаете. То, что ужасное происшествие унесло одну жизнь, еще не было основанием, чтобы погубить и вторую. К тому же перенесенные испытания, как ни ужасно это звучит, помогли Стейси. Укрепили ее характер, волю. Она сразу повзрослела, перестала баловаться наркотиками. Ее жизнь изменилась.

— Чем она сейчас занимается?

— Учится в Колумбийском университете. Изучает психологию. Она хочет посвятить себя работе с умственно отсталыми детьми.

— Сколько ей, двадцать один?

— В прошлом месяце стукнуло двадцать два. Когда произошел несчастный случай, ей было всего девятнадцать.

— Она живет где-нибудь здесь, в отдельной квартире?

— Да, верно. А почему вы об этом спрашиваете?

— Просто так. Стало быть, с ней все в порядке?

— Как и со всеми моими детьми, Скаддер. Просто у нее был трудный период, который продолжался год-два. — Его глаза вдруг сфокусировались на мне. — Как долго еще мне придется платить за ее ошибку? Хотел бы я это знать.

— Не сомневаюсь, что хотели бы.

— Ну?..

— Насколько плотно вы сидели на крючке у Джаблона?

— Не понимаю.

— Сколько вы ему платили?

— Я думал, он был вашим партнером.

— Это было довольно свободное партнерство… Так сколько же?

Он помолчал, затем пожал плечами.

— Когда он пришел в первый раз, я отвалил ему пять тысяч долларов, полагая, что этим он и ограничится.

— Так никогда не бывает.

— Я скоро это понял… Немного погодя он заявился опять — и снова потребовал денег. В конце концов мы договорились о ежемесячных выплатах.

— Сколько же?

— Две тысячи долларов в месяц.

— Думаю, для вас не слишком накладно.

— Как сказать. — Он позволил себе еле заметно улыбнуться. — Я надеялся, что найду способ уменьшить эту сумму. Или каким-то образом смогу компенсировать ее, увеличив свои расценки.

— И вы что-нибудь придумали?

— Нет. Странная у нас беседа, — вдруг сказал он. — Что-то тут не так. Вы не похожи на шантажиста.

— Почему?

— Не знаю. Тот человек был скользким типом. Хитрым, расчетливым. Вы тоже что-то прикидываете, но совсем не так, как он.

— У разных людей — разный подход.

Он встал.

— Я не собираюсь платить вам целую вечность, — внезапно заявил он. — Я устал жить, чувствуя, что надо мной занесен меч. Почему, черт побери, на меня свалилась такая напасть?!

— Мы что-нибудь придумаем.

— Я не хочу, чтобы из-за вас жизнь моей дочери пошла кувырком! Но я не могу допустить, чтобы из меня высосали всю кровь.

Я поднял свой серебряный доллар и кинул его в карман. Я не мог заставить себя поверить, что именно он прикончил Орла-Решку, но в то же время я не мог исключить и такую возможность. Однако роль, которую я вынужден был играть, мне уже порядком надоела. Я отодвинул кресло и встал.

— Итак, что скажете? — спросил Прагер, видя, что я собрался уходить.

— Я свяжусь с вами.

— Сколько же мне теперь придется платить?

— Пока не знаю.

— Я буду давать вам столько же, сколько ему. Ни долларом больше!

— И как долго вы намерены мне платить?

— Я вас не понимаю.

— Может быть, я найду решение, которое устроит нас обоих, — сказал я. — Тогда я сообщу вам об этом.

— Если вы захотите, чтобы я расплатился с вами одной круглой суммой, могу ли я рассчитывать, что это будет в последний раз?

— Об этом нам и предстоит договориться, — сказал я. — Ждите, я позвоню.

Глава пятая

Я условился встретиться с Беверли Этридж в баре гостиницы «Пьер» в семь вечера. Покинув офис Прагера, я забрел в другой бар, на Мэдисон-авеню. Оказалось, это любимое место сбора рекламных агентов. Гвалт стоял просто оглушительный, возбужденные голоса действовали на нервы. Я выпил пару порций бурбона и ушел.

Проходя по Пятой авеню, я вошел в Собор Святого Фомы и уселся на скамью. Я стал часто заходить в церкви после того, как снял форму полицейского и уехал от Аниты и сыновей. Не знаю, почему меня так влечет именно в храмы. Может, потому, что в Нью-Йорке, пожалуй, только в них можно спокойно предаваться размышлениям. Однако я совсем не уверен, что в одном этом заключается их привлекательность. Можно было бы предположить, что в Божьи храмы меня приводят какие-то духовные искания, но я даже не представляю себе, в чем они могут состоять, эти искания. Ведь я не молюсь, приходя в собор. И еще: я не верю ни в Бога, ни в черта.

И все же, по-моему, нет более подходящих мест для глубоких раздумий. Я сидел в Соборе Святого Фомы и размышлял о Генри Прагере. Но эти мысли не привели ни к каким определенным выводам. Будь у него менее сдержанное, более выразительное лицо, может быть, мне и удалось бы уловить что-нибудь. Но он ничем не выдал своих мыслей. Конечно, если у него хватило ума разделаться с Орлом-Решкой, хотя тот и был начеку, он, несомненно, сделает все, чтобы не дать ни малейшего повода для подозрений.

Мне было нелегко представить его в роли убийцы. Но и вообразить Прагера покорной жертвой шантажа тоже было трудно. Судя по всему, ему не приходило в голову, а я не тот человек, кто стал бы ему это говорить, что он давно мог послать Орла-Решку со всем его «компроматом» куда подальше.

Вряд ли сейчас кто-нибудь стал бы заниматься его делом, в то время как кругом тратится пропасть денег на замазывание куда более серьезных преступлений. Прошло уже несколько лет с тех пор, как его дочь совершила наезд на мальчика. Конечно, какой-нибудь строгий прокурор, получив досье Орла-Решки, мог бы потребовать для нее наказания, но наиболее вероятным исходом дела было бы обвинение в непреднамеренном убийстве и условное осуждение. Словом, теперь ни ему, ни ей ничто не угрожало. Если бы газеты даже раздули этот случай, скандал вряд ли мог повредить его бизнесу или разрушить жизнь его дочери.

В сущности, у Прагера не было достаточно веских оснований, чтобы откупаться от Орла-Решки, а тем более — убивать его. Если, конечно, за всем этим не крылось что-то куда более важное.

Итак, их было трое: Прагер, Этридж и Хьюзендаль. И все они платили достаточно большие суммы Орлу-Решке, чтобы тот молчал, пока один из них не решил заставить его замолчать навсегда. Мне оставалось лишь выяснить, кто именно это сделал.

Признаться, распутывать этот узел у меня не было особого желания по двум причинам. Прежде всего я не мог вести расследование столь же эффективно, как полиция. Достаточно мне было положить конверт Орла-Решки на стол хорошего сыщика из отдела по расследованию убийств, и дело пошло бы куда быстрее. Время смерти, несомненно, было бы установлено точно; я знал его лишь приблизительно, со слов Келера. Полицейские могли бы проверить алиби всей троицы. Могли бы провести допросы с пристрастием, а этого, глядишь, оказалось бы вполне достаточно для выявления преступника.

Смущало меня только одно: убийца, конечно, угодил бы за решетку, но и двое других оказались бы пострадавшими. Их репутация тоже была бы запятнана. Тем не менее я был очень близок к тому, чтобы передать конверт полиции. В конце концов они все-таки не были святыми. Девушка, совершившая наезд и удравшая с места преступления; бывшая уличная девка, отбывавшая, пусть небольшой, но все же срок в тюрьме, и омерзительный извращенец. Но Орел-Решка, руководствуясь своим особым кодексом чести, считал, что не имеет права вредить тем, кто честно купил его молчание. За исключением, естественно, убийцы. С другой стороны, у меня-то не было никаких обязательств перед ними!

Однако прибегнуть к помощи полиции никогда не поздно. Если я потерплю неудачу, то смогу обратиться туда. Пока же я попытаюсь разобраться во всем сам.

Я уже побывал у Генри Прагера, договорился о встрече с Беверли Этридж. Осталось только назначить свидание Теодору Хьюзендалю, а это можно будет сделать и завтра. Так или иначе, все они узнают, что я наследник Орла-Решки и что они по-прежнему крепко сидят на крючке.

Мимо, направляясь в неф, прошла группа туристов. Все они рассматривали дивную каменную резьбу над высоким алтарем. Через пару минут я встал. Выходя на улицу, я посмотрел на ящик для подаяний. У меня был выбор: оказать помощь церкви в ее повседневной работе, поддержать миссионеров в далеких странах или пожертвовать что-то бездомным детям. Я опустил три из тридцати банкнот по сто долларов, которые оставил мне Орел-Решка, в щель ящика с деньгами для бездомных детей. Кое-что в своей жизни я делаю, не задумываясь над причинами. Десятую часть всего, что зарабатываю, я жертвую той церкви, возле которой оказываюсь вскоре после получения денег. При этом я отдаю невольное предпочтение католическим соборам, которые бывают открыты почти всегда.

Собор Святого Фомы — епископальный. Табличка на фасаде гласит, что двери его открыты все дни недели, чтобы прохожие могли здесь укрыться от суматошной суеты Манхэттена. Я думаю, пожертвования туристов с лихвой возмещают гостеприимство священников. Что ж, теперь к пожертвованиям прибавились и триста долларов мертвого вымогателя.

Затем я вышел и направился в сторону жилых кварталов города. Пора почтенной даме узнать, кто стал преемником Орла-Решки. После того, как я сообщу об этом всей троице, моя задача упростится. Останется лишь сидеть и ждать, пока убийца Орла-Решки попытается уничтожить и меня.

Глава шестая

Бар гостиницы «Пьер» освещен небольшими свечами в глубоких голубых подсвечниках, по одному на каждом столе. Круглые белые столики разделяет достаточно большое пространство; при каждом из них стоят по два-три голубых бархатных креслица. Привыкая к полутьме, я старался побыстрее отыскать женщину в белом брючном костюме. В баре было четыре или пять одиноких женщин, но ни одной — в брючном костюме. Беверли Этридж, как оказалось, сидела у дальней стены. Она была затянута в темно-синее платье, шею украшала нитка жемчуга.

Я отдал пальто гардеробщику и направился прямо к ее столу. Если она и наблюдала за моим приближением, то лишь краешком глаза, не поворачивая головы. Я сел напротив, и только тогда наши взгляды встретились.

— Я жду одного человека, — сказала она, отводя глаза первой.

— Мэт Скаддер, — представился я.

— Какое это имеет для меня значение?

— Вы красивая женщина, — сказал я. — Вам очень идет ваш белый брючный костюм. Красивая и умная. Вы хотели выяснить, смогу ли я вас узнать и, следовательно, есть ли у меня ваша фотография. Зачем такие сложности? Вы просто могли попросить принести одну из них.

Она вновь повернулась ко мне, и несколько минут мы молча разглядывали друг друга. Лицо ее изменилось мало, оно было таким же, как на фото, однако трудно было поверить, что это та самая женщина. Выглядела она не намного старше, но казалась гораздо более зрелой. Уравновешенная, умудренная опытом, она разительно отличалась от девушки, глядевшей с фотографий, добытых Орлом-Решкой, и сделанных при аресте снимков. Лицо ее стало аристократическим, а манера говорить свидетельствовала о том, что передо мной хорошо воспитанная и образованная женщина.

— Проклятый легаш! — внезапно сказала она, и ее аристократизм и воспитанность как ветром сдуло. — Но как вы все это разнюхали?

Я пожал плечами. Хотел было что-то сказать, но увидел, что к нам приближается официант. Я попросил бурбон и чашку кофе. Она знаком показала, чтобы он повторил и ее заказ. Не знаю, что она пила, — какой-то коктейль с фруктами.

Когда официант отошел, я сказал:

— Орел-Решка на какое-то время уехал из города. Но он хотел, чтобы в его отсутствие все шло своим чередом.

— Ясно.

— Дела иногда делаются и так.

— Понятно. Вы взяли его за глотку, и, чтобы откупиться, он передал все, что у него было на меня, продажному легашу.

— Вы предпочли бы иметь дело с кем-то более честным?