Каждый умирает в своем отсеке

Каждый умирает в своем отсеке

Моему отцу - фронтовику, офицеру и настоящему мужику - посвящается...

ОТ АВТОРА

Море для человека, по сути, среда, чуждая его естеству. По степени риска и колоссальным нагрузкам погружение в океанские глубины можно сравнить разве что с выходом на космическую орбиту. Ни подводник, ни астронавт никогда не имеют стопроцентной страховки от непредвиденной ситуации. Каждый член экипажа субмарины, от офицера до матроса, исполняя команду: "По местам стоять! К погружению!" — отлично представляет, на что идет. И если, защищая морские рубежи Родины, подводники гибнут в море, именно там они находят могилу, достойную их духу и мужеству...

Но у тех, кому выпало жить, рано или поздно служба подходит к концу. Погрузившись с головой в пучину обычной гражданской жизни, большинство флотских офицеров-подводников продолжают по укоренившейся привычке оценивать свои и чужие поступки по меркам корабельным - требовательным и не терпящим лжи, недомолвок и лицемерия. Если работать - так до победного результата, если любить - так по-настоящему и всем сердцем, а дружить - преданно и до готовности разделить с товарищем все, чем владеешь сам. Не идеализируя их поступки и поведение, хочу заметить: с Петровских времен флот был и остается элитой вооруженных сил любого морского государства благодаря прочным традициям, высокому моральному духу и готовности без колебаний и раздумий возложить на алтарь порой неблагодарного Отечества жизнь экипажей подводных и надводных кораблей.

И еще. Если кто-нибудь из читателей в литературных персонажах ненароком узнает себя самого или обнаружит сходство с известными ему людьми, то это означает лишь одно: повествование написано самой жизнью, а автор лишь скромно постарался его запечатлеть...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГЛУБИНА

1. " МЫ С ТОБОЙ ИЗ ОДНОГО ЭКИПАЖА"

...Пока шли в точку погружения в надводном положении, всем, кто вынужден был нести ходовую вахту наверху, погода опять показала военно-морской кукиш. Порывы ветра вперемешку со снегом раскачали лодку, пару раз окатив с головы до ног холодной водой вахтенного офицера и сигнальщика, а затем в бессильной злобе принялись что есть силы трепать Андреевский флаг.

Внизу шел завтрак. Как говорится: "Море любит сильных, а сильные любят поесть". Но, зайдя в кают-компанию, Андрей про себя отметил, что любителей с утреца испить стаканчик ароматного чая негусто. Бортовая качка тут ни при чем. Почему-то перед глубоководным погружением большинство экипажа к еде испытывает или безразличие, или отвращение. Ушлые снабженцы этим умело воспользовались, и на столах, где недавно красовались сгущенка и творог, розетки с красной икрой, копченая колбаса и балык, остался только хлеб. Тут-то и кроется потаенная снабженческая хитрость: многое из богатого подводного пайка, на радость вестовым и самим "труженикам кладовых сухой и мокрой провизии", фактически остается нетронутым, зато по накладным - списанным. Виртуально "съеденные" деликатесы вновь появятся в кают-компании к вечернему чаю или завтраку на следующие сутки, а хитрый помощник командира по снабжению на вполне законных основаниях пополнит личный арсенал дефицитных продуктов новыми, еще не вскрытыми банками.

Но вникать в хитросплетения витиеватой и чуть вороватой снабженческой мысли почему-то не хотелось. Плановое погружение на предельную глубину считается едва ли не самым серьезным испытанием в службе подводников. Опаснее этого может быть только реальное возгорание в отсеке или поступление туда забортной воды.

Экипаж субмарины, погружаясь в темную морскую пучину на максимально возможную глубину, сильно рискует. Если не дай бог в этот момент накроется или даст сбой какой-либо агрегат или механизм, непосредственно влияющий на систему всплытия, лодка погибнет. Ее раздавит многотонной толщей воды, как спичечный коробок. В 1963 году такая участь уже постигла американскую атомную подводную лодку "Трешер" ("Морская лисица"). Во время испытаний она превысила предельную глубину погружения и была расплющена забортным давлением океана, унеся с собой на глубину в два с половиной километра 129 жизней. Подводники понимают всю степень риска, потому сосредоточенно готовятся. Дело даже не в приказах и всевозможных руководствах, предписывающих осуществлять эту опасную процедуру ежегодно или перед грядущей "автономкой". Нужны уверенность и постоянное подтверждение надежности подводного корабля, а заодно и профессионализма тех, кто рядом. От этого может зависеть многое, если не все.

Страха не было, через год-два службы на лодке он постепенно притупляется, а затем и вовсе бесследно исчезает. Наверное, просто привыкаешь к ежеминутной опасности. Но обычный человеческий инстинкт самосохранения уже часа за два до команды: " По местам стоять, к погружению!" — предательски скребется где-то под сердцем, заставляя лишний раз вспоминать о запланированном риске...

* * *

— Тьфу ты, какая-то гадость лезет в голову, — встрепенулся Андрей, — как будто сейчас самое время о катастрофах думать!

Эти мрачные мысли вероломно проникали в сознание вчера, когда он нес ходовую вахту. Сегодняшнее отсутствие аппетита вновь стало поводом для нежелательных дум. Чтобы окончательно их прогнать, Андрей после завтрака задержался в кают-компании полистать подшивку "Красной звезды" и "На страже Заполярья". Не помогло. Подумал: наверное, устал, после возвращения в базу надо подать командиру рапорт об отпуске, а затем укатить в санаторий. Холостяку в любое время года отдых в радость. Тем более в Хосте (санаторий Северного флота.— АВТ.) сейчас уже тепло. Там полно ароматного вина, вкусных шашлыков и красивых одиноких женщин.

— Андрюха, ты чего загрустил? О чем задумался? - в приоткрытую дверь кают-компании просунулась голова главного боцмана Воробьева, которого в экипаже уважительно величали не иначе как Сан Саныч.— Встряхнись, пойдем наверх, покурим. Скоро придем в точку, нырнем, потом всплывем... И айда домой! Дело-то плевое, не впервой!

Сан Саныча на атомоходе уважали. Опыт и надежность сочетались в этом человеке с неподдельной искренностью и какой-то хронической добротой к окружающим. В любое время дня и ночи на своей старенькой "копейке" по первой просьбе он мог отвезти семью сослуживца в аэропорт или на железнодорожный вокзал, а затем столь же безотказно встречать возвращающихся на Север. Подменить коллегу на новогодней вахте, выручить приличной суммой под честное слово или просто бескорыстно поддержать в трудную минуту Сан Саныч был готов всегда.

Попробуй предложи ему, к примеру, деньги, мол, бензин дорогой, от поселка подводников до Мурманска (а то и до самих Мурмашей) не ближний свет, и... сразу же натолкнешься на обиженный взгляд и недовольное бурчание: "Ты чего, братан, охренел? Какие деньги? Мы ж с тобой из одного экипажа!"

После того как, не выдержав захудалого заполярного быта и тотальной неустроенности, Андрея оставила жена, улетев к родителям в сытую Москву, боцман взял шефство над новоиспеченным холостяком. Все попытки уклониться от назойливого покровительства Сан Саныча разбивались о невозмутимое и праведное: "Как же ты один-то будешь? Человеку одному никак нельзя! Мы с тобой из одного экипажа, потому обязательно буду помогать". Андрей смирился. И началось...

Семья Воробьевых была бездетна. Возможно поэтому всю нерастраченную заботу и внимание Валентина Степановна и Сан Саныч обрушили на одинокого Андрея. Первым делом боцман, который между делом мог уговорить и черта, убедил командование дивизии АПЛ, что Андрею нужна квартира. Как ни странно, подействовало и квартиру предоставили.

— Офицерское общежитие - штука, конечно, хорошая, но ты там сопьешься, — коротко обосновал Сан Саныч свои действия.

Это была сущая правда. В маленьких закрытых гарнизонах подводников, где, кроме штатного Дома офицеров, иных "очагов культуры" не было, молодые офицеры предпочитали коротать время в бурных застольях и нередко спивались.

Придирчиво осмотрев квартиру, боцман заявил, что подопечному необходимо начать новую жизнь, и взялся помочь сделать ремонт. Возражения не принимались. Ранним утром в один из свободных дней Сан Саныч вломился к еще почивавшему на видавшей виды раскладушке Андрею и, пока тот спешно брился и умывался, принялся с остервенением срывать старые обои. При этом боцман на все лады поносил строителей, морскую инженерную службу, сбежавшую супругу и самого хозяина "сей гнусной берлоги". Недели через две вечно сырую и продуваемую всеми заполярными ветрами однокомнатную квартиру Андрея удалось привести в божеский вид: они побелили потолок, поклеили новые обои, перекрасили окна и двери. Тем временем Степановна хлопотала насчет интерьера. Опытный женский взгляд мгновенно определил: нужны мебель, новые шторы и кой-какие житейские причиндалы, призванные создать уют в комнате. Все это сердобольная женщина организовала за несколько дней. К Андрею со всего поселка стали приносить не новую, но еще пригодную мебель, какие-то коврики и посуду. На все вопросы Степановна уклончиво отвечала, мол, на Севере живем, а здесь народ отзывчивый и бескорыстный. И хотя Андрей понимал, что организована данная благотворительная акция в основном с помощью ее многочисленных подружек, в этом утверждении была доля истины. Северная земля испокон веков славилась не только тем, что заполярный год тут делился на шестимесячную ночь и такой же по продолжительности день. Здесь жили люди, верой и правдой продолжавшие служить разбитой на пятнадцать суверенных осколков некогда великой и гордой стране. А в преднамеренно опоганенные бестолковыми перестройщиками понятия "дружба", "морское братство" и "Родина" они все так же вкладывали истинный первоначальный смысл и собственное понимание...

* * *

До глубоководного полигона оставалось еще часа два хода. В ограждении рубки смолили и негромко переговаривались махровые курильщики. Ядреные клубы табачного дыма питерского "Беломора", переплетаясь с заморским "Marlboro" и мурманской "Примой", едва взмыв над выдвижными устройствами, быстро растворялись в утреннем мареве.

Молодые офицеры и мичманы, для которых глубоководное погружение было впервые, настороженно вслушивались в разговоры лодочных аксакалов. А те, понимая свое превосходство, беззлобно, но умышленно напускали туману.

Андрей все эти байки слышал много раз и сейчас, скрывая улыбку, с интересом наблюдал за молодым лейтенантом, который, судя по всему, предстоящего погружения на предельную глубину пугался до ужаса.

—Ты, Леха, главное, не дрейфь! - нахально подкалывал новичка техник-турбинист Федя Горохов по прозвищу Горох. — Заранее попроси у доктора таблеток. Этих, как их там, вот память девичья... Так, вспомнил - бисакодил... и держи их наготове.

— Зачем? - не понял обескураженный Леха.

— Как зачем? Если будем тонуть, пяток таблеток примешь. Тебя тогда наши мужики наверх первым из отсека через торпедный аппарат выпустят. Вне конкурса и без очереди. Уж больно ты им всю атмосферу... подпортишь!

Кое-кто улыбнулся, а другие, представив, какие последствия ожидают человека, рискнувшего принять сильное слабительное, поморщились. Андрей сразу сообразил, что своей немного скабрезной шуткой мичман пытался не только снять напряжение и развеселить молодого коллегу, но и поддержать его: не бойся, парень, даже из затопленной лодки можно спастись.

В этом были свой резон и доля истины. Если помощь не приходила, то гибнущую субмарину экипаж теоретически мог покинуть с помощью ВСК (всплывающей камеры) или через торпедные аппараты. Первое возможно лишь на современных атомоходах, где эти камеры предусмотрены по проекту. Со вторым - еще хуже: на практике с глубины более ста метров живым подняться на поверхность пока еще никому не удавалось. Из-за большого перепада давления человек обречен погибнуть от разрыва легких, или ему попросту не хватит запаса азотно-гелиевой смеси в баллонах.

Но Леха заметно повеселел. Горох на флоте не первый год и потому знает, как разговаривать с салагами. Лихо затянувшись и выпустив несколько густых табачных колец, лейтенант уже забыл об опасениях и принялся смешно рассказывать о своих бравых похождениях во время недавнего и такого памятного обучения в одном из питерских высших военно-морских училищ, именующихся по-новому институтами. Вежливо делая вид, что внимательно слушает, Андрей почему-то в эти минуты вспомнил свое училище. Судя по всему, после развала Союза многое теперь изменилось. Но память не сотрешь. Всего каких-то полтора десятка лет назад...

2. "ОБРАЗЦОВАЯ" ГОДКОВЩИНА

Цыгане - народ, конечно, вороватый, но никто не умеет лучше их петь под гитару и предсказывать судьбу. Когда-то еще в детстве молодая цыганка, посмотрев на руку Андрея, сверкнула карими глазами и произнесла: "Быть тебе, светлоголовый, моряком. Вижу много воды - снизу, сверху, вокруг. Ох и трудно будет! Живым останешься. А вот друзей потеряешь..."

Вблизи сухопутного Минска, где Андрей родился и рос, не только приличного моря, но и солидной реки никогда не было. Поэтому к словам представительницы рода извечных обманщиков и кочевников парень отнесся с сарказмом. Мало ли что взбредет в голову цыганке. Но в военкомате во время призыва вместо воздушно-десантных войск, куда парень очень хотел попасть, он получил предписание в команду N 77. Всезнающая "курилка", куда опешивший юноша в расстроенных чувствах забрел подымить, вмиг разъяснила: две семерки означают военно-морской флот. После этого Андрей призадумался: "Ни фига себе пророчество — сбывается!"

...Большой противолодочный корабль "Образцовый", базирующийся в старинном прусском Пилау, получившем послевоенное название Балтийск, встретил парня сурово и сдержанно. Металлическая коробка длиною 144 метра имела, по современным меркам, скромное вооружение, за что натовские "супостаты" прозвали БПК проекта 61 унизительным для боевого корабля прозвищем - "Беззубый фрегат". Из-за многочисленных поломок "Образцовый" в море уже давно не ходил, превратившись в корабль отстоя, куда вся дивизия целенаправленно сплавляла разгильдяев, пьяниц и прочий недисциплинированный флотский элемент.

Специальность штурманского электрика Андрей освоил быстро, а вот житье-бытье молодого матроса было трудным. Неуставные взаимоотношения, или, как их величали на флоте, годковщина, на отстойном БПК процветали. Ниже средней палубы всем верховодили годки ( матросы последнего периода службы. - АВТ.), вынося свой полузековский вердикт по всем случаям нелегкой корабельной службы. Матросы-первогодки, не выдерживая издевательств и избиений, частенько пускались в бега. Но куда убежишь из закрытого военного городка, где даже въезд по специальным пропускам? Беглецов ловили, те нагло брехали, что причиной самовольного оставления части была неразделенная любовь к девушке, ради которой и пошел на воинское преступление. Такая формулировка для пузатых и ленивых офицеров политуправления флота считалась самой подходящей, и матроса, зачастую даже не удосужившись осмотреть многочисленные ссадины и синяки на худом теле, слегка пожурив, возвращали на корабль.

Там отцы-командиры за причиненное им беспокойство и дабы другим не повадно было объявляли ему 15 суток ареста и отправляли на гарнизонную гауптвахту. По возвращении с "кичи" беглеца били годки, пытаясь с помощью кулака убедить в необходимости молча сносить унижения и издевательства.

Вырваться из порочного круга было невозможно до тех пор, пока на корабль не прибывал новый призыв молодого пополнения. Странное дело: те, кого еще совсем недавно били смертным боем, сами превращались в безжалостных годков. Особую жестокость проявляли кавказцы. Их и было-то на корабле не больше десятка, но, в отличие от славян, держались они дружно и заодно, обид не прощали и всегда выходили сухими из воды.

Андрей как-то слышал, что даже офицеры в кают-компании возмущались надменным и вызывающим поведением кавказской братии, мол, три "черных" на корабле - это уже преступная группировка. Особенно лютовал рослый матрос из боцманской команды Абу Бароев по прозвищу Чечен. Все посылки и денежные переводы, которые присылались из дома, молодые матросы обязаны были приносить ему. Деньги он забирал сразу, а из посылок выбирал самое вкусное, оставляя хозяину в лучшем случае объедки. Вестовые из командирского салона, офицерской и мичманской кают-компаний при виде его стонали и прятались. Чечен после отбоя регулярно собирал их у себя в кубрике и инструктировал, кому что следует завтра утащить с офицерского стола или из каюты. Каждому устанавливалась определенная норма: сколько еды, сигарет и денег он должен вечером принести Чечену. Ослушаться было недопустимо, так как дети гор в случае отказа всей толпой жестоко избивали непокорного. Чтобы не оставалось синяков, били в живот, солнечное сплетение, по печени и почкам. Нередко после таких разборок матроса, не пожелавшего считаться в своей среде "шестеркой" и доносчиком, а потому объяснявшего все с ним приключившееся случайным падением с трапа, госпитализировали. Командиров и начальников такой расклад устраивал. Да и что ты предпримешь, если в вооруженных силах существовала порочная и глупая система учета состояния воинской дисциплины. Суть ее проста. Уровень и состояние дисциплины определяли по количеству правонарушений и грубых проступков. Чем их больше, тем хуже оценивалась работа командира и его заместителей. Нормальные и в целом порядочные люди вынуждены были лгать и скрывать истинное положение дел на корабле, так как от этого зависело их продвижение по службе. Но об этом Андрей узнал позже, а пока вместе с другими "салагами" и "карасями" ему ежедневно приходилось сносить унижения и оскорбления годков.

Как-то после подъема флага Чечен подошел к Андрею.

— Слушай здэсь. У старпома в каюте старый кортык видэл? — повелительно прошипел кавказец и, не дожидаясь ответа, приказал: — Вазмеш и вэчэром мнэ прынэсеш.

Старший помощник командира "Образцового" Всеволод Михайлович Гущин был потомственным моряком. На флоте служили его отец, дед, прадед и все родственники по мужской линии до седьмого колена. Старинный российский морской кортик, на который позарился алчный Чечен, имел стальной обоюдоострый клинок в тридцать сантиметров квадратного сечения и рукоять из слоновой кости. Хранился он в деревянных ножнах, обтянутых черной кожей. В верхней части ножен блестели позолоченные обоймицы с кольцами для крепления к портупее, а внизу - такой же наконечник. Портупея из многослойного шелка была декорирована львиными головами, а вместо бляхи красовалась застежка в виде змеи, изогнувшейся вокруг львиных голов. Что там объяснять, кортик был гордостью не только владельца, но и всего экипажа. Этот символ и атрибут принадлежности к морскому братству передавался по наследству от отца к сыну и, по слухам, когда-то принадлежал славному предку старпома - лейтенанту Алексею Гущину, штурману со знаменитого эскадренного миноносца "Новик". Этот корабль был одним из немногих, который не только храбро дрался с японской эскадрой адмирала Того, но и уцелел после Цусимского сражения в далеком 1905 году.

Ушлый Чечен все рассчитал правильно. В то время Андрей уже месяца три был приборщиком каюты старпома (все матросы и старшины кораблей ВМФ в соответствии с Корабельным уставом закреплены за объектами приборок), а стало быть, имел ежедневный доступ к драгоценному кортику, висевшему над рабочим столом Всеволода Михайловича. Но взять тайком, или попросту украсть, Андрей не мог. От одной мысли, как он после этого посмотрит в глаза старпому, который наверняка будет считать его воришкой, коробило и выворачивало наизнанку. Поэтому сомнений не было: лучше кулаки грозного Чечена, чем стыд и позор.

Весь день прошел в многочисленных заботах и работе. О плохом думать не хотелось, но куда ты денешься от навязчивых и мрачных мыслей. Вечером вездесущий матросский телеграф передал: после отбоя Чечен ждет его в своем кубрике. Андрей молча выслушал требование и ничего не ответил. Когда гонец убрался восвояси, снял с подвесной койки небольшую металлическую цепь и положил в карман. Сдаваться он не собирался, но в отличие от таких же, как и сам, молодых матросов готовился постоять за себя.

— Шакал ванючий, ты меня нэ понял! — Рев кавказца, ворвавшегося в кубрик к Андрею минут через двадцать после команды "Отбой! Ночное освещение включить!" заставил в ужасе встрепенуться засыпающих матросов. За ним, переговариваясь на непонятном гортанном языке, ввалились человек пять его земляков. Хлесткий удар приняла на себя невинная подушка. Чечен, почувствовав подвох, в недоумении принялся вглядываться в полумрак.

Андрей предполагал, что кавказец без помощи "свиты" не обойдется и события будут происходить именно по такому сценарию, поэтому спать не ложился. Все это время он сидел на рундуке в тени соседней койки и готовился дать опор. Медлить было нельзя. Резко вскочив, он врезал Чечену с левой в челюсть. Когда-то еще на гражданке, занимаясь боксом, этот прием он считал своей "коронкой".

Не ожидая отпора и до поры до времени не понимая, что происходит, кавказец громко ойкнул и полетел на своих дружков, сбивая их с ног. Секундного замешательства хватило, чтобы Андрей подскочил к образовавшейся свалке матерящихся тел и принялся осыпать ее ударами.

Наконец кавказцы очухались. Заметив в руках Андрея цепь, "свита" с грохотом стала выскакивать из кубрика. Остался один Чечен. Гордость не давала ему права постыдно убраться восвояси, а все происходящее казалось кошмарным сном. Какой-то салага, "карась", по корабельным меркам —получеловек, осмелился ему перечить и пошел наперекор! Задыхаясь от злобы и тяжело дыша, Чечен медленно поднялся.

Андрей отшвырнул от себя цепь, загрохотавшую у комингса. Все должно быть по-честному: один на один и... что будет, то будет. Чечен считал по-другому. Запустив руку в карман, он вытащил складной нож. Зловеще клацнула кнопка и выскочило лезвие.

— Зарэжу, шакал, — хрипел Чечен и медленно приближался к своей жертве.

Как оказалось, "жертва" сдаваться не собиралась. Отойдя к переборке и прижавшись к ней спиной, Андрей в полумраке ночного освещения нащупал выдвижной упор (элемент аварийно-спасательного имущества, применяемый для борьбы с водой на кораблях ВМФ. — АВТ.) и вынул его из удерживающих креплений.

Но кавказца понесло. С перекошенным от гнева лицом, не обращая внимания на выдвижной упор - по своей сути полутораметровую металлическую дубину в руках Андрея, он шел в шальном порыве перерезать горло этому нахальному "карасю", посмевшему противиться его воле.

Внезапно дверь в кубрик распахнулась, щелкнул тумблер выключателя и зажегся яркий свет. На пороге стоял дежурный по кораблю...

...После того случая всю дивизию неделю "штормило", а комдив в ярости объявил кораблю десятидневный организационный период. По уму, эта мера служебных репрессий должна была улучшить дисциплину и порядок. На деле все сводилось к запрету для офицеров и мичманов покидать корабль до 22.00. Те возмущались и спускали на подчиненных всех собак. Как это часто бывает, истинный виновник ЧП вышел сухим из воды. Чечена долго мурыжили дознаватели и следователи, и все считали, что если не тюрьма, то дисциплинарный батальон ему, как пить дать, светит. Но проныра кавказец опять увернулся. Притворившись нервнобольным и попав в госпиталь, он уже через пару месяцев был уволен по болезни и оказался на гражданке. Ходили упорные слухи, что, когда запахло жареным, из Чечни приезжали его дядя и старший брат, чтобы сунуть кому следует круглую сумму в баксах.

Поскольку главный виновник благополучно выпутался из скандально-криминальной истории, общественное мнение принялось за другого участника чуть не закончившейся трагично драмы. На Андрея в экипаже стали косо смотреть и за глаза величать стукачом. Злые языки моментально из пострадавшего превратили его в обвиняемого. Так всегда бывает: когда у людей внезапно возникают трудности, то, как правило, они ищут козла отпущения. В отсутствие Чечена эта роль отводилась без вины виноватому Андрею. Только старпом Гущин, верно оценив ситуацию, в знак благодарности предложил затравленному матросу верный выход - поступление в военно-морское училище.

— Отправляйтесь-ка учиться, молодой человек, — интеллигентно, но настойчиво советовал он. — Глядишь, ума наберетесь, да и на жизнь будете смотреть другими глазами...

Андрей, порядком уставший от постоянного пристального и недоброжелательного внимания, согласился.

3. СИНИЙ ДИПЛОМ И КРАСНАЯ МОРДА

Лучше плохо учиться, чем хорошо служить. Эту курсантскую аксиому Андрей услышал от старшекурсника на третий день учебы. И это была сущая правда. Как оказалось, в военно-морское училище в первую очередь принимали ребят с флота, так как считалось, что, вкусив нелегкого корабельного хлеба, они теперь знают, к чему готовиться, и со временем из них выйдет больше толку. Поэтому и конкурс для них был пониже, да и экзаменаторы-офицеры относились с пониманием: как-никак свои, флотские уже ребята. С гражданки поступить было практически невозможно. Чтобы попасть в училище, ты должен был быть или медалистом, или иметь огромную "волосатую" лапу влиятельного покровителя. Была еще одна категория первокурсников - так называемые "позвоночные", то есть те, кто поступил с помощью телефонного звонка какого-нибудь адмирала или генерала из Главного штаба ВМФ, а то и из самого центрального аппарата Министерства обороны. "Позвоночных" вычисляли еще в период вступительных экзаменов. Обычно к этим ребятам ежедневно наведывался какой-нибудь училищный клерк и елейным голоском интересовался, все ли хорошо у избалованного отпрыска голубых адмиральских кровей. Их, как правило, недолюбливали и старались держаться от греха подальше, чтобы случайно не возникло опрометчивого желания невзначай заехать адмиральскому потомку в розовое ухо.

Сдав все экзамены на "четверки", Андрей был зачислен на первый курс.

Тут и оказалось, что поступить - это только треть дела. Необходимо еще кропотливо учиться, что после многих месяцев монотонной военной службы на корабле было делать непросто. Каждый семестр приходилось сдавать экзамены по дисциплинам, которые наскоком и приступом не взять. Если с высшей математикой, которую преподавал вежливый и интеллигентный профессор с цветочной фамилией Фиалко, и физикой — ее монотонно и заунывно на лекциях бубнил себе под нос военный пенсионер Петр Алексеевич Филяев (языкастые курсанты мгновенно окрестили его на собачий манер Филей, а сам предмет - филькиной грамотой) — особых проблем Андрей не испытывал, то специальные науки сперва давались трудно. Больше других доставали кораблевождение, мореходная астрономия, теория устройства и живучести корабля и судовая электротехника. Штурманское дело курировал капитан второго ранга Берг - аскет и юморист, превращавший свои занятия в своеобразные шоу. Порой определив опытным взором, что иной курсант на карте неверно определил дрейф или течение, отчего линия истинного курса была проложена явно с ошибкой, Берг произносил свое коронное: "Молодой человек, разувайтесь. Разувайтесь, я вам говорю! А затем хватайте свои военно-морские штиблеты и дуйте в ближайшую сапожную мастерскую. Вы не станете настоящим штурманом, но вы еще сможете стать неплохим сапожником".

Чтобы досконально разобраться во всех этих "треугольниках скоростей", "линиях относительного движения", "магнитных склонениях", "девиациях" и "крюис-пеленгах", выучить, понять, а затем на "отлично" начертить контрольную штурманскую прокладку, требовались усидчивость и время. Про тех, кто прилежно занимался и целенаправленно грыз гранит сложных морских наук, в училище говорили примерно так: мол, будет у него после завершения учебы красный диплом, но зато синяя морда. Желающих воздержаться от получения диплома с отличием, так называемого красного, и довольствоваться стандартным документом синего цвета, при этом имея нормальную, чуть хитроватую и жизнерадостную красную физиономию, было несравненно больше.

После затворнического прозябания на металлической коробке, именуемой боевым кораблем, удержаться от многочисленных соблазнов большого города оказалось намного сложнее. Но никто, впрочем, и не удерживался. Через полгода на курсе стали появляться женатики и первые жертвы этого амурного дела. В училище традиционно считалось, что будущий морской офицер в первую очередь — человек чести. Отношения с противоположным полом исключением не являлись. Дорвавшись до определенной степени свободы, курсанты знакомились с очаровательными девушками, вступали с ними в близкие отношения и после внезапного признания пассии: "Милый, я, кажется, залетела!" — вставали перед выбором: либо жениться, либо быть отчисленным из училища и отправленным на флот. Каждый в такой ситуации был вправе решать самостоятельно: продолжение учебы и при этом пеленки и молодая (обычно нелюбимая) жена, либо суровая корабельная служба на каком-нибудь из флотов страны, не исключено, что с тем же "багажом". Желающие в подобной ситуации рискнуть выбором распределялись примерно поровну.

Кроме тех, кто сгорел синим пламенем на поприще скоротечной роковой любви, были и другие. Почти ежемесячно из училища отчислялись нарушители дисциплины, или, как их с пониманием называл сам курсантский люд, залетевшие по дури. Вырвавшись в увольнительно-упоительное раздолье, вчерашние корабельные матросы и старшины порой устраивали в городе настоящее шоу. Славную летопись этой категории залетчиков украсили легендарные "подвиги" трех курсантов, решивших отдохнуть на природе. Оказавшись в увольнении, гардемарины купили шесть бутылок водки, арендовали лодку и вышли на веслах на речные просторы. Дружно скушав без закуски запас горячительного, они разделись догола и принялись купаться. В результате старенькое плавсредство не выдержало мощных толчков мускулистых ног и раскачиваний, перевернулось и пошло ко дну. Выбравшись на берег, "судоводители" с удивлением обнаружили, что одежда, документы, деньги и т.д. приказали долго жить. Курсантская смекалка довела их до ближайшей не то свалки, не то помойки, где каждый нашел, чем слегка прикрыть срамоту. Дождавшись сумерек, через весь город, пугая людей, животных и птиц, периодически хоронясь от милиции, троица трусцой добралась до заветного училищного забора и, перемахнув через него, втихаря пробралась к себе в комнату общежития. Испытав унижение и стресс, а также не успев отрезветь, купальщики решили до утра на всякий случай затаиться и закрылись в комнате.

Пока они осуществляли сей продолжительный по времени маневр, на лодочной станции подняли тревогу: лодка с курсантами не вернулась на прокатный пункт, что могло означать только одно — она утонула, а люди, очевидно, трагически погибли. Сразу же сообщили куда следует. Училище всю ночь стояло на ушах, а в месте предполагаемого несчастного случая неустанно работали водолазы и спасатели. Когда на следующее утро все выяснилось, то шум и крики начальников еще целую неделю терзали слух всего личного состава, а виновных с треском отчислили.

Такой безжалостный естественный отбор будущих морских офицеров надводных кораблей и подводных лодок имел и глубокий смысл. Случаи воровства, трусости, непорядочности по отношению к товарищу и иные неблаговидные поступки сразу же становились достоянием всех и рано или поздно приводили к отчислению из училища. За первый год курс, где учился Андрей, лишился 16 человек. За пьянку пострадала лишь половина. Остальные не могли стать морскими офицерами по морально-нравственным и волевым качествам. Кто-то откровенно сдрейфил при легководолазных спусках, другой втихаря утащил из бушлата сотоварища червонец, третий в многочисленных стычках с сухопутными коллегами дал деру и бросил своих. К таким относились демонстративно пренебрежительно, игнорировали и не подавали при встрече руки, вынуждая рано или поздно писать рапорт об отчислении. Постепенно понятия своеобразной кастовости, основанной на дружбе и флотском братстве, превратились в неотъемлемый атрибут будущей профессии.

Андрей еще в загородном лагере, где происходила процедура вступительных экзаменов, подружился с двумя парнями - Павлом и Сергеем, так же как и он приехавшими поступать в военно-морское училище с флотов. Павел прежде служил торпедистом на атомоходе Б-411, базировавшемся на Камчатке, а Серега принадлежал к племени морских пехотинцев и служил в разведроте в Казачьей бухте, что под Севастополем. Волею судьбы все трое успешно сдали экзамены и попали в одну учебную группу. Пашка - балагур, острослов и дамский угодник — был земляком Андрея. Встретившись, они потом долго и искренне удивлялись: почему до сих пор не знали о существовании друг друга, хотя из былых воспоминаний то и дело удавалось выудить имена и фамилии общих знакомых и подруг.

— Где-то мы с тобой, Андрюха, долго параллельными курсами ходили, — как-то признался Пашка. - Смотри, жили в одном городе, школы закончили в одном году, да и учились в одном районе. Обоих загребли на флот. Опять же, в училище одновременно заявились. Может, мы с тобой какие-нибудь родственники, так сказать, седьмая вода на киселе? Как думаешь? Хочешь иметь такого крутого родственника?

Обычно после подобных длительных и регулярных рассуждений Андрей говорил, мол, в гробу он видал таких родственничков и посылал Пашку куда подальше. Тот оглушительно ржал и через неделю-другую снова начинал донимать корефана своими рассуждениями. При всех прочих достоинствах Пашка был еще и самым ушлым, пройдошистым и изворотливым парнем из неразлучной троицы.

Серега, которого все сразу же окрестили по-свойски Серым, был полной Пашкиной противоположностью. Серьезный и вдумчивый, он слыл рассудительным и авторитетным малым, за что его уважал не только весь курс, но и те, кто был постарше. Впрочем, почитали не только за это. Серый был сыном учителя физкультуры одной из питерских школ и лет так с пяти усиленно качал мышцы. В результате его фигура напоминала правильный треугольник, где два равных угла являлись богатырскими плечами, а третий - узкой талией, над которой угадывались квадраты мощного пресса. Серый не любил драться и потому всячески старался избегать всевозможных стычек. Это получалось не всегда. В училище, как и во всем военно-морском флоте, господствовала годковщина. Старшие курсы не упускали любой возможности поиздеваться и продемонстрировать превосходство над своими младшими коллегами.

Как-то после обеда зацепили Пашку. Тот, выходя из столовой, по своей привычке размахивал руками и рассказывал кому-то очередную веселую байку. Увлекшись, столкнулся со старшекурсником, ненароком угодив тому головой в грудь. Пашка, конечно, стал извиняться, но было уже поздно. Его обступили человека три, очевидно, дружки пострадавшего.

— Ты что, карась, забурел? Не видишь, куда идешь? — угроза немедленной расправы не заставила себя долго ждать.

— Ребята, я случайно. Не заметил, — лепетал Пашка, предусмотрительно отступая к стене.

—Так ты, салага, оказывается, не заметил! Ну, значит, будешь впредь замечать, — резкий удар в челюсть отбросил Пашку к стене.

Завидя это, Серый и Андрей стремглав бросились на помощь другу. Но Андрею, собственно говоря, ничего делать и не пришлось. В считаные секунды Серый самостоятельно расправился с обидчиками: один, чтоб не путался под ногами, с ходу был отправлен в нокаут, двух других морской пехотинец завязал узлом, причем так умело, как будто хотел продемонстрировать наглядный урок по захвату условного "языка" перед высадкой десанта на необорудованное побережье противника. После этого авторитет Серого в курсантских кругах стал еще выше, а прирожденный нахал Пашка еще месяца два рассказывал на всех углах, как они с Серым разобрались в начале с тремя, затем с пятью, а в конце концов — с дюжиной старшекурсников. Что-что, а красиво брехать Пашка умел. Как, впрочем, и дружить.

За год до выпуска, когда на горизонте уже замаячили офицерские погоны и кортики, Пашку как-то пригласили к старшему оперуполномоченному особого отдела. Особист честно отрабатывал свой хлеб и потому хотел владеть полной информацией об обстановке. Пообещав Пашке не забыть его при распределении, он предложил ему еженедельно информировать обо всем, что происходит в курсантской среде. Пашку прошиб пот, но он нашел в себе силы отказаться. Расстались они вполне мирно, если не считать, что особист на прощание многозначительно изрек:

— Вы, Антонов, человек еще молодой... Многого не понимаете... Впрочем, каждый из нас кузнец своего счастья и кузнец... несчастья...

Угроза сработала и превратилась в реальность месяца через два. В увольнении сердцеед Пашка как-то познакомился с девушкой из иняза. Лариса отличалась от подруг изысканным вкусом и свободными взглядами на все, включая политику и секс. Она была дочкой каких-то дипломатов, долго работающих за границей, проживала в огромной четырехкомнатной квартире под присмотром старой бабушки и... любила шумные компании. Пашка влюбился по уши и бегал к своей зазнобе каждое увольнение и в самоволки. Однажды под утро довольный и обласканный Ромео, лихо перемахнув через двухметровый забор и тайком пробираясь к курсантскому общежитию, был застукан с поличным. Обычно командование факультета сквозь пальцы смотрело на шалости выпускников, поэтому пойманный самовольщик получал пять нарядов или месяц "без берега". Самые злостные любители навещать в неурочное время прекрасный пол направлялись "отдохнуть" на гарнизонную гауптвахту. Пашку же с треском исключили. Ему, как бывшему торпедисту с атомохода, вменили в вину не только самовольные отлучки, но и связь с иностранцами (по сути, студентами - друзьями Ларисы, которые обучались в том же институте иностранных языков и нередко бывали у нее в гостях), многозначительно намекая на возможность разглашения какой-то виртуальной военной тайны. Во всей этой истории чувствовалась умелая и направляющая рука бойца невидимого фронта, не простившего Пашке отказа сотрудничать.

— Я этому гаду при случае все припомню, — вызывающе грозил куда-то в воздух Пашка, смахивая предательскую слезу и пытаясь в минуту расставания с закадычными друзьями сказать что-то важное. — Мужики, значит, не судьба! Не поминайте лихом, мне почему-то кажется, что мы обязательно еще свидимся!

Пашку по его настоятельной просьбе отправили назад на Тихоокеанский флот, где его след вскоре затерялся...

Потеря закадычного друга еще больше укрепила дружбу Андрея с Серым. Без Пашкиных авантюрных и плутовских идей и специфического юмора вначале было тоскливо. Но время, как известно, лечит, к тому же настала пора отправляться на последнюю перед выпуском стажировку.

4. КОЛИЧЕСТВО ПОГРУЖЕНИЙ И КОЛИЧЕСТВО ВСПЛЫТИЙ

Тот, кто придумал стажировки, был весьма неглупым мужиком. Эту простую истину Андрей уяснил сразу. Практика - это одно, а вот стажировка в офицерской должности - совсем другое. Разница - как между школой и институтом. Тут уже идет прикидка по полной схеме: научили тебя, бестолкового, за годы учебы хоть чему-нибудь, или ты под шутки-прибаутки коллег до скончания века будешь числиться на корабле обыкновенным балластом.

Андрей попал стажироваться на старую дизельную подводную лодку проекта 613, которая базировалась в эстонском Палдиски. Этот небольшой городок, расположенный километрах в сорока от Таллинна, был знаменит своим учебным центром экипажей атомных субмарин. Регулярно с Севера и с Тихого океана сюда приезжали учиться и совершенствовать свои знания и навыки экипажи подводных стратегических атомоходов. На фоне этого центра бригада старых торпедных "дизелей" выглядела куцей и игрушечной. Но это только на первый взгляд. Каждый уважающий профессию подводник знал: не будь в свое время дизельных лодок, не было бы теперь и атомных. Словно престарелые и старомодные родители, дизельные субмарины на фоне своих современных и навороченных атомных чад находились, конечно, на вторых ролях, но без них ни один флот мира не мог обойтись. Эти лодки поочередно ходили в море, где чутко прислушивались своим акустическим ухом к многочисленным шумам, пытаясь выделить в их многообразии те, что подводники кратко именуют целью. Главными противниками советских "дизелей" в то время на Балтике считались более современные немецкие дизельные подлодки проектов 205 и 206. Чтобы хоть как-то противостоять вероятному противнику, нашим безвестным героям подплава приходилось бороздить под электромоторами глубины Балтийского и Северных морей от одного до трех месяцев.

Впрочем, об этой бригаде в начале 80-х узнал весь мир. В октябре 1981 года советская подводная лодка С-363, базировавшаяся в Палдиски, находясь на боевой службе, по ошибке выскочила на мель в районе шведской военно-морской базы Карлскруна. Причина была проста до безобразия. Официально заявлялось, что лодка сломала антенну радиопеленгатора о трал рыболовного судна и сбилась с курса. Между собой подводники поговаривали о погрешности приборов и традиционном головотяпстве, мол, штурман ошибся в расчетах на один градус, что составило аж целых 60 морских миль (одна международная морская миля равна 1852 метрам. — АВТ.). А дальше судьба-злодейка сыграла с лодкой свою отвратительную шутку. Неверно классифицируя контакты, субмарина ночью лихо прошла по извилистому фарватеру, где и в светлое время суток без помощи лоцмана не обойтись, и выскочила на риф, накрепко зацепившись за камни антенной ГАС, аккурат напротив шведской морской базы.

Наутро наивный шведский рыболовецкий траулер попытался помочь "своим" подводникам сняться с мели, но, увидев советский военно-морской флаг, в ужасе смылся. Шведский адмирал - командир военно-морской базы — хорошо понимал, что за проникновение незамеченной иностранной лодки в его владения ему не сносить головы (как в воду глядел, так оно позже и случилось), а потому, узнав от рыбаков об инциденте, предложил русским компромисс. Он тихонько снимает их с мели, проводит через фарватер, и... все забывают об этой истории. Но наши не согласились, так как не привыкли идти на сделку с вероятным противником.

ЧП получило мировой резонанс. Всех, кого можно было снять с должности, - сняли. Кого можно было наказать - наказали. А саму многострадальную лодку острословы вмиг окрестили в духе того застольно-застойного времени "Шведским комсомольцем".

Шведы и раньше периодически обвиняли СССР в нарушении своих территориальных вод, а тут, как говорится, факт был налицо. Еще долго ВМС Швеции устраивали охоту на невидимок вплоть до применения глубинных бомб, а один раз даже вынудили всплыть нарушителя. Подлодка оказалась... французской. Но, как говорится, береженого Бог бережет: советское командование после случая с С-363 запретило командирам советских субмарин приближаться к иностранным берегам ближе 50 километров. В 1991 году владельцы крупнейшего шведского парка развлечений Skara Sommarland купили у разваливающегося Советского Союза "Шведский комсомолец", выкрасили его в красный цвет и превратили в главный аттракцион парка. Но, видно, судьба лодки была несчастливой: в 1994 году парк обанкротился, а субмарину продали с молотка на металлолом для покрытия расходов.

Об инциденте в шведских территориальных водах Андрею рассказали в первый же день стажировки. Лукаво улыбаясь, командир 345-й, куда Андрея определили, задал вопрос, как говорится, не в бровь, а в глаз:

— Ты, "студент", на стажировке планируешь отдохнуть или немного послужить?

Андрей искренне выбрал "послужить". И пошло-поехало...

Для начала его назначили дублером командира минно-торпедной боевой части (БЧ-3) со всеми вытекающими отсюда последствиями. Пришлось сдавать зачеты на право самостоятельного управления боевой частью и перелопатить множество документов. Параллельно изучал устройство лодки, что оказалось также делом непростым. Помогали офицеры и мичманы. Внимательно приглядываясь к новичку несколько дней и сперва критически оценивая его потуги, они в конце концов вынесли свой негласный вердикт: "Наш парень, будет из него толк!"

Постепенно отношения из шутливо-официальных перешли в разряд дружеских. Обидным прозвищем "студент" его больше не величали, а стали называть по имени. В подводном флоте взаимоотношения всегда были просты и уважительны. Только к командиру по традиции обращаются "товарищ командир". Остальные офицеры и мичманы называют друг друга по имени и отчеству.

Андрей сдружился с капитан-лейтенантом Игорем Хватовым, который на лодке и командовал минно-торпедной боевой частью. Из-за фамилии его за глаза нередко величали Хватом. Игорь не обижался, к тому же, вопреки прозвищу, он производил впечатление эрудированного и интеллигентного человека. Сын директора крупного столичного предприятия и профессорский внук из Москвы, Игорь в силу своего характера ко всему относился философски, не без основания полагая, что история повторяется и ответы на животрепещущие вопросы современности необходимо искать в прошлом. В свое время дед, профессор МГУ им. Ломоносова, пророчил ему карьеру выдающегося историка, но Хватов уехал в Питер, где поступил в военно-морское училище имени Фрунзе. От известия о такой "измене" деда хватил инфаркт, после которого он долго не мог оправиться. Но делать было нечего: вместо историка семья получила военного моряка. Между тем тяга к знаниям осталась. Игорь много читал и мог часами рассказывать стажеру об истории флота, о походах и устройстве своего любимого первого отсека, где его торпедисты всегда поддерживали идеальный порядок. Главное, с чего начинал свои ежедневные повествования Хват, сводилось к прописной истине: у подводников количество погружений должно равняться количеству всплытий. Если это равенство нарушается, то лодка гибнет. А нарушить данный паритет с помощью оружия запросто могут торпедисты, т.е. такие специалисты, как сам Хват. К торпедам офицер относился с трепетом и нежностью, сравнимыми разве что с любовью к женщине. Порой, рассказывая Андрею какую-нибудь историю из своей службы, он, увлекаясь, подходил к стеллажу, на котором хранилась торпеда 53-65К, заботливо поглаживал ее четырехметровый сигарообразный корпус и ласково приговаривал: "Ах ты моя девочка кислородная..." В эти минуты Андрею казалось, что Хватов именно так обращается со своей женой, называя ее "торпедушкой", и ему становилось смешно.

— Ты чего ржешь, салага, — кратковременно обижался Хватов.

— Это почему же я салага, Игорь Николаевич? Обижаешь своего стажера,

— в такт Хватову начинал вторить Андрей.