Помоги проекту - поделись книгой:
— Этот говорит, что он турист, — сообщил таможенник своим друзьям в коридоре.
Пока мы таким образом беседовали, поезд дернулся, трогаясь с места, и мы налетели друг на друга. Чтобы не упасть, таможенник привычным жестом ухватился одной рукой за дубинку, а другой за пистолет.
Его глаза подозрительно сощурились, а голос наполнился угрозой, когда он спросил, цедя слова по-испански:
— Так все это ваше, в том числе и пакет на полке?
— Что я должен вам показать? — спросил я по-английски.
Он снова уставился на пакет. Он толкнул его дубинкой. Изнутри раздалось характерное позвякивание. Его подозрения укрепились, однако мой статус американского туриста не позволял обойтись со мной грубо, и это его ужасно злило. Этот проводник знал, что делал.
— Желаю приятной поездки, — наконец выдавил из себя таможенник.
— И вам того же!
Они удалились ни с чем, а я вернулся в ресторан и закончил свой обед. Стюарды, перешептываясь, убирали со столов. Мы подъезжали к станции, и, как только поезд затормозил, я увидел, что таможенники сошли на перрон.
Умирая от желания выяснить, что же все-таки было в этом пакете, я чуть не бегом вернулся в купе. В конце концов, после всех неприятностей я вполне заслужил это право. В вагоне никого не было, и в купе все оставалось по-прежнему. Я старательно запер дверь и влез на скамейку, чтобы заглянуть в пакет со всеми удобствами. Но багажная полка оказалась пуста.
Поезд отошел из Нуэво-Ларедо в сумерках. Немногочисленные станции, которые мы проезжали в сгущавшейся темноте, были так скудно освещены, что я не смог разобрать их названий на щитах. Я припозднился за чтением «Худого человека», которого отложил ненадолго в Техасе. Я совсем потерял сюжетную нить, однако описываемое автором повальное пьянство все еще казалось мне интересным. Пьянствовали все персонажи до единого: они встречались за коктейлем, они ходили в подпольные бары, они без конца обсуждали выпивку, и они пили на каждом шагу. И больше всех пил Ник Чарльз, герой-детектив у Хэммета. Он начинал с жалоб на похмелье и снова пил, чтобы излечиться от похмелья. Он начинал пить еще перед завтраком и пил на протяжении всего дня, и последнее, что он делал перед сном, — пил на ночь. Однажды утром, когда ему было особенно паршиво, он пожаловался: «Не надо было так напиваться вечером!» — и тут же налил себе добрую порцию виски. Это пьянство отвлекало меня от сюжета книги примерно так же, как нервный тик президента Банды отвлекал меня от содержания его речей[9]. Но зачем было выливать столько алкоголя в заурядном детективе? Не потому ли, что действие романа разворачивается во время сухого закона — да и написана эта книга была тогда же? Ивлин Во однажды признался, что обилие разнообразных трапез в «Возвращении в Брайдсхед» напрямую связано со скудным питанием в годы войны, когда вы могли лишь словами приукрасить доступные вам соевые бобы. Однако к полуночи я все же осилил «Худого человека» заодно с бутылкой текилы.
Двух одеял оказалось недостаточно, чтобы я не замерз в своем купе. Несколько раз я просыпался, дрожа от холода, в полной уверенности — ведь это так просто, потеряться в темном поезде, — будто я снова дома, в Медфорде. К утру я все еще продолжал мерзнуть и в занавешенном экраном окне не мог рассмотреть, в какой стране мы находимся. Я поднял экран и увидел, как за зеленым деревом поднимается солнце. Это было одинокое дерево, и край восходящего солнца выглядел как государственный символ на фоне каменистого пейзажа. Дерево имело бледный ствол, торчало строго перпендикулярно и было увешано плодами, похожими на ручные гранаты. Но пока я рассматривал его, оно успело изрядно потолстеть и все меньше напоминало дерево, пока не оказалось, что это кактус.
Там были еще и другие кактусы: одни походили на выгоревшие факелы, а другие — на более привычные канделябры. Деревьев не было совсем. Солнце, уже набравшее яркость в эти ранние часы, придавало оттенок синевы пологим холмам, уходившим вдаль, и играло на остриях больших колючек, как на стальных иглах. Длинные утренние тени казались неподвижными и темными, как бездонные озера, и лежали на грубой земле прямыми темными полосами. Мне стало интересно, насколько холодно сейчас там, снаружи, пока я не заметил человека — единственного человека в этой пустыне — в повозке, запряженной осликом, взбирающейся на холм по дороге, которая вполне могла оказаться пересохшим руслом ручья. Этот человек был одет довольно тепло: сомбреро надвинуто на самые уши, лицо спрятано в толстом шерстяном шарфе, и наглухо застегнута теплая куртка, давно превратившаяся в живописные лохмотья.
Все еще было очень рано. По мере того как солнце поднималось на небе, день становился все теплее, пробуждая к жизни аромат здешних мест, пока неповторимая мексиканская смесь блеска и нищеты, синего неба и грязи под ногами не захватила меня всего. На фоне ярких небес передо мной предстал мрачный город Бокас. Здесь росли целых четыре зеленых дерева, и была церковь на холме, чья беленая колокольня покраснела от пыли, и кактусы такие большие, что их колючие стволы служили привязью дня скота. Но бо́льшая часть города притворялась тем, чем не являлась на самом деле. Церковь оказалась домом, дома — амбарами, большинство деревьев — кактусами, и без плодородного слоя почвы жалкие посадки — красный перец да кукуруза — были лишь скелетами растений. Ребятишки в лохмотьях собрались было, чтобы поглазеть на поезд, но вскоре, услышав автомобильный гудок, умчались по пыльной дороге навстречу фургону с рекламой кока-колы. Он тащился к единственному в городе магазину, по самые ступицы увязая в дорожной пыли.
У мексиканцев почему-то в обычае устраивать городскую свалку вдоль всего полотна железной дороги. Эти отбросы беднейших слоев населения на редкость отвратительны. Они курятся зловонным дымом и при этом настолько омерзительны, что даже огонь их толком не берет. На свалке в Бокасе, являвшейся неотъемлемой частью вокзала, в одной куче отбросов копалась пара собак, а в другой — пара свиней. Эти животные почти не обращали внимания на поезд и продолжали свое занятие, когда мы подъехали к вокзалу, и тогда я разглядел, что обе собаки хромают, а у одной из свиней не хватает уха. Эти жалкие подобия животных вполне соответствовали жалкому подобию города, оборванным детям, сараям с дырявой крышей. Фургон с кока-колой остановился. Теперь дети смотрели, как человек тащит через дорогу перепуганную до смерти свинью. Ее задние ноги были связаны, и мужчина грубо швырнул визжащую тварь через рельсы.
Я никогда не считал себя большим любителем братьев наших меньших, но все-таки одно дело — их не любить и другое — мучить и калечить. И я с некоторых пор совершенно уверился в существовании связи между состоянием домашних животных и состоянием хозяев, проявляющих к ним жестокость. Они становятся похожи друг на друга: и у собаки, избитой кнутом, и у женщины, колющей дрова, вы обнаружите одинаковый загнанный взгляд. И чаще всего именно эти избитые люди избивают своих животных.
— Бокас, — сообщил проводник, — это значит грязь, — он причмокнул губами и засмеялся.
Я спросил по-испански:
— Почему ты не сказал, что везешь контрабанду?
— Я не контрабандист.
— А что насчет той контрабанды, которую ты подложил ко мне в купе?
— Это не была контрабанда. Это просто всякие штучки.
— Так почему ты спрятал их у меня?
— Им было лучше у вас, чем у меня.
— Но тогда почему ты забрал их у меня?
Он замолчал. Я решил плюнуть и оставить все как есть, но вспомнил, что из-за него едва не угодил в тюрьму в Нуэво-Ларедо. И я снова сказал:
— Ты положил что-то ко мне в купе, потому что это было контрабандой.
— Нет.
— А значит, ты контрабандист.
— Нет.
— Ты боишься полиции.
— Да.
Оборванец снаружи снова поволок свинью через дорогу. Теперь он направлялся обратно, к пикапу, стоявшему возле вокзала. Свинья надрывалась от визга и извивалась всем телом, разбрасывая мелкие камешки. Она совершенно обезумела: не требовалось большого ума, чтобы даже эта тварь догадалась об уготованной ей участи.
— Полицейские обижают нас, — сказал проводник. — Но они не обижают вас. Понимаете, это не как в Соединенных Штатах — этим людям нужны только деньги. Понимаете? — И он выразительно сжал в кулак свою смуглую руку. — Вот, что им нужно, — деньги.
— А что было в пакете? Наркотики?
— Наркотики?! — Он даже сплюнул через дверь, демонстрируя мне смехотворность такого вопроса.
— Но тогда что?
— Кухонные принадлежности.
— Ты вез контрабандой кухонные принадлежности?
— Я ничего не вез контрабандой. Я купил в Ларедо кухонные принадлежности. И я вез их домой.
— А разве в Мексике не продают кухонных принадлежностей?
— В Мексике продают одно дерьмо, — отрезал он. Кивнул и добавил: — Конечно, у нас есть кухонные принадлежности. Но они очень дорогие. А в Америке они дешевые.
— Таможенники спрашивали, мои ли это вещи.
— И что вы им сказали?
— Ты же сказал: «Не говорите ничего». Я ничего и не сказал.
— Вот видите? Ничего страшного!
— Но они ужасно разозлились.
— Еще бы! Но что они могли поделать? Ведь вы турист!
Раздался свисток поезда, заглушивший вопли свиньи. Мы тронулись из Бокаса.
— Вам, туристам, все сходит с рук, — сказал проводник.
— Вам, контрабандистам, все сходит с рук, потому что есть мы, туристы.
Позади нас, в Техасе, обведя широким жестом главную улицу, новый торговый центр и деловую часть города, техасец заявит: «Всего десять лет назад здесь была голая пустыня!» Мексиканец же поступит совершенно иначе. Он постарается отвлечь вас от жалкого настоящего, погрузив в славное прошлое. К середине дня, показавшегося мне прохладным на рассвете и превратившегося постепенно в настоящую душегубку, мы подъезжали к Сан-Луис-Потоси. Я обратил внимание на голых ребятишек, на хромых собак и на поселок примерно из пяти десятков товарных вагонов, стоявших на заброшенных железнодорожных путях. Мексиканцам достаточно занавесить вход в товарный вагон выцветшей тряпкой, обзавестись выводком детей и цыплят и включить на полную мощность транзистор, чтобы называть это бунгало своим домом. Это была жуткая трущоба, в которой было нечем дышать из-за вони от разлагающихся экскрементов, однако мексиканец у подножки спального вагона сообщил мне с ослепительной улыбкой:
— Много лет назад здесь был серебряный рудник.
Мы остановились совсем близко от товарных вагонов, и даже герани на порожках, и женщины, занятые стряпней, и уютно квохчущие куры не могли скрыть ужасную правду: эти вагоны уже никуда не поедут. Это были вагоны для перевозки скота, и здесь, в Сан-Луис-Потоси, они превратились в жестокую пародию на свое начальное предназначение.
Однако мексиканец чувствовал себя превосходно. Он куда-то собрался ехать. А вообще-то он жил здесь. И он сказал, что это был процветающий город. Здесь, в Сан-Луис-Потоси, было много красивых церквей: «очень типичных, очень красивых, очень древних».
— И среди них были католические? — уточнил я.
Он ответил мне отвратительным трехтактным смешком и подмигиваньем, демонстрирующим презрение к церкви.
— Даже слишком много!
— А почему все эти люди живут в вагончиках?
— Вон там, — он махнул рукой куда-то над крышами вагонов, — на городской площади, стоит красивейшее здание. Правительственный дворец. Там останавливался Бенито Хуарес[10] — вы наверняка о нем слышали. На этом самом месте он отдал приказ казнить Максимилиана.
Он подергал себя за усы и улыбнулся, исполненный гражданской гордости. Но увы, мексиканская гражданская гордость не только всегда обращена назад, в прошлое, но и произрастает на почве традиционной ксенофобии. Это правда — мало найдется на земле стран, у которых есть столько причин впасть в ксенофобию. И в эту минуту мне показалось, что неизбывная ненависть к иностранцам зародилась именно в этом месте, в Сан-Луис-Потоси. Как и большинство великих реформаторов в истории, Бенито Хуарес по уши залез в долги. И как только он отказался выплачивать национальный долг, началась интервенция объединенных сил Испании, Британии и Франции. В итоге в стране остались лишь французские войска, и, когда стало ясно, что они вот-вот захватят Мехико, Хуарес сбежал в Потоси. В июне 1863 года французская армия заняла Мехико и провозгласила Максимилиана, эрцгерцога Австрийского, императором Мексики. Правление Максимилиана было сумбурным и противоречивым периодом, царствованием тирана с благими намерениями. Но он был слишком слаб: ему требовалось французское присутствие, чтобы удержать власть, и он так и не заслужил поддержки у населения. Хотя считалось, будто индейцы благоволили ему, так как император был блондином, как Кетцалькоатль. В свое время Кортес успел воспользоваться тем же сомнительным внешним сходством с их возлюбленным Пернатым Змеем. Но самое плохое было то, что Максимилиан оставался иностранцем. Мексиканская ксенофобия лишь подлила масла в огонь, и очень быстро католические священники подвергли его отлучению от церкви как презренного сифилитика. Его жена, императрица Шарлотта, не родила ему ни одного ребенка — и это сочли доказательством позорной болезни. Шарлотта в панике бежала в Европу, надеясь найти помощь для своего супруга, однако ее появление осталось незамеченным, и от горя она тронулась умом и вскоре скончалась. Большую часть этого периода Америка была вовлечена в ужасы гражданской войны и непрекращавшиеся попытки вытеснить из Мексики Францию. Когда гражданская война закончилась, Америка, никогда не признававшая Максимилиана, стала вооружать Хуареса, и гражданская война в Мексике разразилась с новой силой. Максимилиана схватили и расстреляли в Куэретаро. Это случилось в 1867 году: Хуарес провозгласил Сан-Луис-Потоси своей новой столицей.
Скорее всего, именно американская помощь стала катализатором мексиканского национализма. В конце концов, Хуарес был чистокровным индейцем из племени запотеков и одним из немногих правителей Мексики, умерших собственной смертью. Но уже его преемник, жесткий и алчный Порфирио Диас, с радостью открыл границы — конечно, с немалой выгодой для себя — для тех, кого у нас принято считать филантропами и новаторами: Херста и Гуггенхайма, корпораций «Ю-Эс Стил», «Анаконда» и «Стандарт ойл». Хотя еще во время правления параноика Санта-Аны[11] Ральф Уолдо Эмерсон написал строки, осуждающие опасную авантюру Гуггенхайма:
Мексика никогда не была такой мирной, такой индустриализированной и такой лживой, как при Диасе. Латинская Америка до сих пор несет проклятие непомерной алчности своих правителей. Ее индейцы и крестьяне так и остались индейцами и крестьянами. И во время кровавой революции, к которой неизбежно привело диктаторское правление Диаса, — крестьянского бунта 1910 года, описанного Бруно Травеном в его «Восстании повешенных» и еще пяти посвященных этой теме «Книгах джунглей», — Диас втайне уселся на поезд, которым управлял сам, и инкогнито сбежал в Веракрус, откуда благополучно добрался до Парижа.
— И здесь же, — продолжал мексиканец, — в Потоси, был написан наш национальный гимн. — Тем временем поезд остановился у необычайно длинной платформы. — А вот это один из самых современных железнодорожных вокзалов в стране.
Он имел в виду само здание, настоящий мавзолей для ошалелых приезжих, стены которого были изукрашены фресками Фернандо Лила. Это был вполне мексиканский стиль украшения интерьеров общественных зданий с предпочтительным изображением массовок или батальных сцен вместо обычных обоев. В данном случае озверевшая толпа восставших захватывала два локомотива. Картина адского побоища под грозовыми тучами: мушкеты, стрелы, томагавки и символические молнии, бьющие с неба. Вероятнее всего, имелось в виду, что крестьян вел в атаку сам Бенито Хуарес. Мексиканские живописцы никогда не мелочились — во всяком случае, мне не приходилось видеть их полотен обычной величины. Вот, например, как описал их Альдо Хаксли в «Путешествии по Мексиканскому заливу»: «Фрески Диего Ривейры отличаются своей величиной. Они занимают площадь не меньше пяти или шести акров». Судя по образцам стенной росписи, которые мне приходилось видеть в Мексике, я пришел к выводу, что большинство живописцев черпало вдохновение в творчестве безбашенного повесы Галли Джимсона.
Я вышел на привокзальную площадь и купил местную газету и четыре банана. Остальные пассажиры запасались свежими выпусками комиксов. Вернувшись на платформу и ожидая отправления поезда, я заметил, что давешняя зеленоглазая девушка держит только что купленный журнал. Когда я увидел, что это комиксы, все мое очарование ею развеялось без следа: у меня не вяжется с комиксами образ красивой женщины. Но у старухи ничего в руках не было. Может быть, зеленоглазка держит комиксы, купленные для старухи? Я снова почувствовал, как во мне проснулся интерес, и подобрался к ним поближе.
— Ночью было очень холодно.
Девушка промолчала.
— В этом поезде не работает отопление, — отозвалась старуха.
— Ну, по крайней мере, сейчас тепло, — сказал я, обращаясь к девушке.
Девушка скатала выпуск комиксов в трубку и сжала его изо всех сил.
— Вы необычно чисто говорите по-английски, — сказала старуха. — Жаль, что я не училась у вас английскому языку. Наверное, сейчас мне уже поздно учиться! — Она одарила меня игривым взором поверх манто и вернулась в вагон. Девушка тут же последовала за ней, аккуратно поддержав подол старухиного платья, чтобы он не запачкался о ступеньки.
Дама в шубе из искусственного леопарда также прогуливалась по перрону. Она держала в руках неизменный выпуск комиксов. Она улыбнулась мне и сказала:
— А вы американец. Я не ошиблась?
— Да, из Массачусетса.
— Это так далеко!
— А еду я еще дальше, — на данный момент мое путешествие продолжалось всего лишь шесть дней, и каждый раз, стоило мне подумать, как далеко еще до Патагонии, меня охватывало нетерпение.
— В Мехико?
— Да, а потом в Гватемалу, Панаму, Перу… — Я заставил себя замолчать. Мне показалось плохой приметой заранее рассуждать о конечной цели путешествия.
— Я никогда не была в Центральной Америке, — сказала она.
— А в Южной Америке?
— Ни разу. Но ведь Перу — это в Центральной Америке, верно? Рядом с Венесуэлой?
— Вряд ли.
— И долго вы собираетесь путешествовать? — покачала головой она.
— Два месяца, может быть, больше.
— Батюшки! Вот уж насмотритесь всякого!
Раздался свисток. Мы поспешили в вагон.
— Два месяца отпуска! — воскликнула она. — Хорошо бы мне иметь такую работу. И чем же вы занимаетесь?
— Я учитель.
— Значит, вам повезло.
— Это верно.
В своем купе я развернул местную газету и на первой полосе увидел фотографию судна, тонущего в гавани Бостона, и заголовок: «Хаос и смерть — последствия ужасного урагана в США». Статья оказалась на редкость мрачной: почти метровый слой снега в Бостоне, десятки погибших, перебои с электричеством, погрузившие во тьму целый город, — один из самых жестоких ураганов за всю историю Бостона. Это заставило меня почувствовать себя дезертиром, без вины виноватым в том, что я так удачно избежал хаоса и смерти, вовремя усевшись на поезд, везущий меня в южные страны. Я отложил газету и посмотрел в окно. На ярко-зеленой лужайке паслись козы, и маленький пастушок дремал в тени дерева. Солнце сияло на безоблачном небе. В отдалении виднелись развалины заброшенного серебряного рудника, и дикая желтая пустыня в обрамлении скалистых холмов, и похожие на юкку кусты, из которых гонят текилу, и кактусы совершенно невообразимой формы: как будто распухшие стволы деревьев, на которых зреют теннисные мячики, или связки кинжалов, или куски водопроводных труб.
В течение следующего получаса я читал о снегопаде, и время от времени — между абзацами или переворачивая страницы — я поднимал взгляд, и он падал то на человека, пахавшего пыль ручным плугом с двумя рукоятками, то на женщин, стоявших на коленях на берегу реки и полоскавших белье, то на мальчишку, катившего тележку с дровами. И снова я возвращался к статье: «Машины, брошенные на дороге… В больницу поступили пациенты с сердечными приступами… Из-за обледенения и заносов перекрыты трассы…»
Я услышал мелодичный перезвон. Это стюард из ресторана шел по проходу и тряс свой колокольчик, восклицая:
— Ланч! Первый звонок на ланч!
Ланч и утренняя газета в «Ацтекском орле»: лучшего и пожелать было трудно. Облачко теплых испарений лежало над полями, зеленевшими первыми всходами посевов, и здесь уже было так жарко, что наш поезд был единственным движущимся предметом, насколько хватало глаз. Ни рабочих на поле, ни женщин у реки, хотя там все еще стояли их корыта. Мы проехали Куэретаро, где был расстрелян Максимилиан, и здесь суровые мексиканцы провожали наш поезд самыми грозными взглядами со своих крылечек. Они совершенно не походили на сверкавших золотыми зубами комиков из Нуэво-Ларедо. Выглядывавшие из тени домов лица под широкими сомбреро не сулили нам ничего хорошего. За стенами их домов практически невозможно было найти тень, и в этот удушливый полдень улицы словно вымерли. Вскоре мы пересекли границу полупустыни и набрали очень большую скорость, и сквозь дымку испарений на горизонте я различил тонкие контуры Сиерра-Мадре-Ориентал. В центре этой обширной выжженной солнцем равнины был привязан к тощему дереву маленький ослик: совершенно неподвижное создание, укрывшееся в жалком островке тени.
Ланч закончился. Трое официантов и повар дремали, приткнувшись за угловым столиком. Я как раз встал и двинулся по проходу, чтобы вернуться к себе в вагон, как вдруг едва не упал от неожиданного толчка. От резкой остановки поезда со столов попадали солонки и перечницы.
Поделиться книгой: