Помоги проекту - поделись книгой:
— Диана упала? — изумилась я. — А я и не заметила.
— И правильно сделали, — горячо поддержал меня Сергей.
Ларчик открывался просто. В те годы Вишнева с Рузиматовым составляли постоянный дуэт и очень часто выходили на сцену вместе. Диану я тогда не любила, оценив лишь годы спустя, и воспринимала исключительно как существо, часто загораживающее мой ненаглядный объект наблюдения. Поэтому путем долгих тренировок я выработала туннельное зрение, позволяющее игнорировать помехи. Во время сольных вариаций Вишневой я ее, конечно, видела, а в совместных сценах не замечала напрочь. Впрочем, честно признавая за барышней огромное достоинство — низкий вес. Можно было не беспокоиться, что несчастный Фарух надорвется… он ведь не силач, а бесплотный воздушный эльф, созданный природой отнюдь не для переноски тяжестей в виде норовящих сесть на шею женщин.
— А как вам Рузиматов? — небрежно осведомилась я.
Собеседник угрожающе нахмурился.
— Это тот мерзкий тип, который сегодня Диану чуть было не уронил? Не знал бы я, что он ей нравится, подкараулил бы да всыпал гаду по первое число. Берешь в руки девушку — сам умри, а ее удержи. Ему-то, здоровому мужику, хоть бы что, а она, бедняжка, такая хрупкая…
Вот насколько непримиримые разногласия обнаружились у нас со студентом! Хотя, если хорошенько вдуматься, они нас обоих неплохо характеризуют.
Постепенно мы привыкли к регулярным встречам на третьем ярусе «Мариинки» (денег у обоих было в обрез, и сидели мы только там) и даже медленно, но верно сумели настроить друг друга в пользу своих кумиров. В институте Сергей деликатно не выходил за рамки общения по учебной программе.
Однако настал день, когда он не выдержал, подкараулив меня в неурочный для него час перед аудиторией.
— Александра Игоревна, — задыхаясь, пролепетал он, глядя на меня круглыми от ужаса глазами, — с вами все в порядке? Вчера танцевал Рузиматов, а вас там не было…
— Вчера был четверг, — голосом змеи, которой наступили на голову, прошипела я.
— Ну да, — согласился студент.
— По четвергам вечерами я работаю на подготовительных курсах, — сообщила я, с трудом сдерживая ярость. — Вы же сами знаете, я всегда приглашаю вас туда переписывать контрольные.
— Точно, — вспомнил Сергей и жалобно продолжил: — А прогулять курсы было нельзя? Один разок, а? Ведь Рузиматов же, Рузиматов!
— Уйдите, — с горечью велела я. — Я сейчас кого-нибудь убью, а вас не хотелось бы.
— Надо было сказать, что вы заболели, — оживился собеседник. — А врача, мол, вызывать было поздно, потому что уже вечер. Вы в следующий раз обязательно так и сделайте, и не придется мучиться.
— Ага, — злобно фыркнула я. — Двадцать пять школьников притащатся в институт с разных концов города, чтобы обнаружить записку, что я заболела. Вам бы на их месте это понравилось?
— А попросить кого-нибудь поработать вместо вас? За деньги…
Я вздохнула. А то я это все не обдумывала сто раз!
— Уж не знаю, сколько надо предложить человеку денег, чтобы он согласился войти в аудиторию к двадцати пяти незнакомым школьникам и удерживать их там полтора часа подряд.
— Простите, — сочувственно кивнул студент. — Ужасная у преподов работа. Но я надеюсь, Рузиматов больше не будет выступать по четвергам… не садист же он, правда?
Прошло несколько месяцев, и утром в пятницу Сергей снова поджидал меня у аудитории.
— Вот! — гордо произнес он, протягивая мне непонятную бумажку.
Я, опешив, взяла листок. Принес, что ли, задание на проверку? Но нет. Никаких формул, просто написано:
— Что это? — заинтересовалась я.
— Я вчера был на концерте, где выступали Вишнева и Рузиматов. Весь антракт искал вас в зале, а потом вспомнил — четверг! И так мне жалко вас стало, просто до слез. Вот сидите, думаю, сейчас в аудитории с глупыми школьниками и страдаете, зная, что в консерватории танцует Рузиматов. Как бы сделать, чтобы вы меньше переживали? Вот я и придумал: подкараулил нашу любимую парочку после концерта и попросил Фаруха расписаться. Только, говорю, мне самому вашего автографа даром не надо, вы уж напишите, что для Александры Игоревны, хочу ее немножко утешить. Он и написал. Нормальный мужик ваш Рузиматов, не гордый.
— Спасибо! — восторженно поблагодарила я.
Никогда не собирала автографы и не вижу в них ни малейшего смысла, но этот храню до сих пор. Согласитесь, он того стоит!
— А себе вы, наверное, взяли автограф у Дианы? — уточнила я напоследок.
— Что вы! — ужаснулся собеседник. — Просить автограф для себя… как можно… я постеснялся…
Забегая немного в будущее, добавлю: со временем Сергей стал встречаться мне в «Мариинке» все реже, затем и вовсе исчез.
Лет через пять он неожиданно нашел меня в институте. Если честно, я его не узнала, приняв солидного мордоворота в костюме и при галстуке за явившегося призвать меня к порядку отца одного из двоечников.
— Забыли, — догадался он. — Автограф помните?
— Сережа! — обрадовалась я. — Как дела? Давно вас не вижу. Какой фантастический прогресс у Дианы… я просто ею восхищаюсь.
Бывший поклонник лишь махнул рукой.
— Знаете, я ведь работаю не по специальности. Радиофизикам устроиться на хорошую работу не так просто. Я получил второе высшее — экономическое и завел собственный бизнес. Очень успешно, сейчас вот активно расширяюсь. Какой тут театр? Ни времени, ни сил… ни желания, если честно… а вы все такая же, да?
Странно на меня посмотрев, он, не прощаясь, повернулся и быстро загашал по коридору.
Да, я все такая же, только с морщинами, остеохондрозом и зачатками прогрессирующего склероза (ну хоть что-то во мне прогрессирует, и на том спасибо).
Рузиматов с годами танцевал меньше и меньше — он органически не способен халтурить и выкладывается каждый раз по полной, а силы, естественно, с возрастом убывают (увы, мне ли этого не знать). Но я тем более старалась не пропускать ни одного его выхода. Хватит, и так давным-давно, будучи молодой и глупой, я однажды из двух подряд премьер «Гойи» с Фарухом в главной роли посетила только первую, наивно полагая, что потом наверстаю. Больше этот спектакль не шел никогда, и я до сих пор рву на себе от отчаяния волосы (сама удивляюсь, как от них еще что-то осталось).
Дурак — не тот, кто ошибается, а кто повторяет свои ошибки, упрямо наступая на одни и те же грабли. Теперь, если Рузиматов танцует «Павану мавра» четыре раза, я иду на все, игнорируя глупые вопросы кассирши вроде: «Что значит — по билету на каждое из четырех чисел? Вы, видимо, подразумевали четыре билета на какое-то конкретное число?»
К «Паване» почему-то прилагалась опера «Паяцы», но эту проблему я решила легко — прослушав разок «Паяцев», поняла, что высидеть их на следующий день снова буду не в силах, и стала приезжать ко второму акту. Который был, увы, короткий — двадцать пять минут, однако я и тут нашла выход.
Когда первый из спектаклей, как мне почудилось, закончился прежде, чем я успела моргнуть глазом, я поняла — так дальше дело не пойдет. Не для того я почти год мечтала об этом светлом миге (увы, Рузиматов целый сезон не выходил на сцену), чтобы он и впрямь превратился в миг. Время — вещь относительная… как сказал Эйнштейн, а мой жизненный опыт регулярно подтверждает. Значит, во время «Паваны» я должна замедлить его ход, дабы насладиться танцем Рузиматова подольше. Логично, правда? Ведь мы, русские, не привыкли ждать милостей от природы, а создаем себе радости сами.
Представьте, вполне получилось. Единственная странность — когда я возвращалась домой, перебирая в памяти самые потрясающие моменты вечера, то с удивлением обнаружила: наручные часы все еще показывают десять, что совершенно невозможно. Отстали так отстали. Я перевела стрелки, куда надо, и успокоилась.
Третий спектакль я сумела растянуть гораздо ловчее — и часы, что любопытно, отстали куда больше. А на четвертом, и последнем, твердо решила остановить прекрасное мгновение… и часы встали. Причем так радикально, что мне в трех мастерских так и не сумели их наладить. Очень жаль, поскольку они любимые, с финифтью на браслете.
Только разве это важно по сравнению с блаженством посмотреть очередное выступление Рузиматова? Я готова не только на материальные потери, но и на настоящие подвиги. А как еще назвать посещение концерта балета, где царили артисты, радовавшие мой взор балетомана примерно так, как фраза «Раскольников всегда ложил за пазуху топоры» — сердце пожилой учительницы литературы. Однако афиша крупными буквами обещала к ним в довесок Рузиматова — и даже зная, что его может вообще не быть (а то я не садилась много раз в подобную лужу), упустить шанс я была не в силах.
Обнаружив наличие Фаруха в программке, я приготовилась дождаться вожделенного мига и потихоньку смыться. Однако в означенное время злодей на сцене не появился. Представляете мои терзания, пока я досматривала концерт? Впрочем,
А история со спектаклем про Нижинского, где Рузиматов иллюстрировал танцем некоторые фрагменты? Честно говоря, я не любитель копаться в душевных болезнях, и дневник больного шизофренией гения производит на меня тягостное впечатление. Причем драматический артист, как назло, читает очень громко, частенько переходя на крик. В итоге я стала затыкать уши берушами, вытаскивая их лишь при виде Фаруха.
Ну это еще ладно. Но недавно я проворонила начало продажи билетов на очередное повторение шедевра, и их быстро расхватали (в разгар лета подобное случается, тем более, площадка была выбрана в самом центре города). Понадеялась купить с рук — но увы. До последнего бродила у стен театра, ничего не сумев урвать. И вдруг, словно чертик из табакерки, передо мною возникает странное существо. В розовых сильно расклешенных брюках и желтой распахнутой на груди рубашке в цветочек, с длинными волосами, завязанными в хвост, — однако полу, похоже, мужского.
— Хотите пройти в театр? — дохнув застарелым перегаром, таинственным шепотом спросил меня неизвестный. — За бутылку проведу.
— Нет бутылки, — поведала о своей непредусмотрительности я, в ужасе хватаясь за голову. — А деньгами можно?
— Я не какой-нибудь взяточник или спекулянт, — гордо известил меня собеседник. — Мы, свободные художники, презираем деньги.
— Так это не деньги, — быстро возразила я. — Это талоны на получение в магазине бутылки. Вы ведь ни на что другое их тратить не станете?
— Разумеется, не стану, — кивнул мужчина. — Ладно, согласен. Идем, моя Эвридика!
Несколько деморализованная (Эвридика плохо кончила), я двинулась за вожатым, нырнувшим в черный ход соседнего магазина. Вскоре мы, много раз пробравшись через загадочные крысиные лазы, оказались в погребе среди вонючих ящиков. Очень хотелось верить, что я не расстанусь прямо на них со своею девичьей честью (точнее, с тем, что заменяет ее у разнообразно поживших дам третьего бальзаковского возраста). Смущало, что по торжественному случаю я была в самом шикарном своем платье, купленном в Париже на площади Вогезов, и чувствовала себя неотразимой. Однако внутренний голос подсказывал, что мой Орфей не покусился бы и на Мэрилин Монро — скорее, на Марлона Брандо.
По счастью, дальше мы побрели вверх, а через некоторое время (о, чудо) вынырнули прямо в фойе театра. Я вытащила кошелек, чтобы расплатиться, но тут очнулась билетерша.
— Опять вы! — гневно возопила она, набрасываясь на незнакомца. — А ну уходите, или я позову администратора! Прочь отсюда немедленно!
— Узнала, стерва… — пробормотал несчастный, поспешно ретируясь.
Еще бы не узнать! На него потрясенно пялились все присутствующие. Нет, возможно, для желающего слиться с толпой на бразильском карнавале одежда была вполне подходящей, но никак не в данной ситуации. Зато я вписалась в фон без проблем.
По окончании спектакля я долго искала благодетеля, однако не обнаружила. Будем надеяться, он вдохновенно утешался в компании бутылки.
Впрочем, рискованное путешествие по катакомбам — не самый большой из подвигов, совершенных мною ради Рузиматова. Есть в анналах моей жизни деяние, которое я даже ради него оказалась не способна повторить дважды, — а это, как вы сами понимаете, дорогого стоит.
Последние годы я крайне редко включаю телевизор — разве что при показе старых фильмов. Увы, попытка насладиться сериалом вгоняет меня в тоску через десять минут, а всякие новомодные шоу — в злобу через пять. Про политические передачи вообще молчу…
Представьте себе мои терзания, когда я обнаружила, что в жюри связанной с танцами программы попал Рузиматов! Особенно учитывая, что на сцене он не появлялся довольно давно, и я безумно стосковалась.
Разумеется, я провела с собою подготовительную работу. Мол, нечего быть такою неженкой! Другие смотрят — и ничего, живы. Чем ты лучше? Тем более, время от времени можно выключать звук и закрывать глаза.
И вот миг испытания настал. Перед моим взором один за другим представали улыбающиеся люди… точнее, инопланетяне с Венеры. Демонстрируя по шестьдесят четыре зуба на каждую особь, они произносили восторженные речи тоном, который на мой земной вкус казался запредельно лицемерным. Я уже заскрежетала зубами, когда появился Фарух, словно живое воплощение гениальной фразы Эллочки-людоедки «Мрачный пришел парниша». И мне стало легче, словно после двух килограммов чистого рафинаду дорвалась, наконец, до соленого огурца из бочки.
Вспоминается очередной замечательный случай. Как-то раз на бенефисе Рузиматова я сидела рядом с мужчиной, получившим крайне дефицитные по тем временам билеты через профком своего завода. По окончании мученик горько произнес: «Все-таки дурят у нас народ, да? Мы такие деньги заплатили, а этот тип даже ни разу не улыбнулся».
Замечу, что первым актом шла «Шахерезада», где погибают и герой, и героиня, вторым «Кармен» — тут, как вы помните, в финале Хозе собственноручно зарезал неверную любовницу, а третьим «Юноша и смерть» — как догадался проницательный читатель, здесь тоже имелось не слишком много поводов для веселья.
Хотя телешоу, признаюсь, я до конца все же не досмотрела. Любовь любовью, но надо и нервы поберечь. Пускай жители Венеры вечно скалятся, раз уж так принято на их планете. На нашей с вами улыбка отмечает нечто действительно радостное… нашу встречу например. Я, к слову, в эту секунду улыбаюсь оттого, что вы сейчас со мной, а не смотрите в хитроумный ящик, наводящий морок (поверьте, хоть там и живут в основном венерианцы, но программу составляют злобные марсиане). Тем более, зачем нам с вами шоу? Вполне достаточно зрелищ, которые показывает сама жизнь… боюсь, иной раз их даже с избытком. Итак, вперед, любимый читатель! Что там, в следующей главе?
Лекция восьмая
Учитель алгебры (не знаю, нынче жив ли он), Людовик Францевич, по кличке Людоед, в то утро, помнится, меня из класса выгнал вон за то, что двум равнялся игрек, а зет — нет.
Сижу я как-то раз у приятельницы на свадьбе. Общество собралось многочисленное и довольно пестрое. У обоих брак был уже не первым, имелись взрослые дети, а также масса родственников и знакомых.
Первый тост положено пить за молодых (и неважно, что те не слишком молоды). Открыли шампанское, и с места поднялся мужчина, сидящий рядом с женихом. Высокий красавец с роскошными кудрями и римским носом, облаченный в свободную блузу, вызвал у меня в памяти художников эпохи романтизма. Только не голодных, а, судя по упитанности и довольству на челе, весьма процветающих — ведь наверняка существовали и такие?
— Я предлагаю, — звучным, хорошо поставленным голосом веско сообщил гость, — прежде всего осушить бокалы за Александру Игоревну!
Все застыли, пораженные, а я даже поперхнулась бутербродом с икрой и неприлично закашлялась. Немудрено, учитывая, что тип был мне совершенно незнаком.
— Вы меня не помните, — со вздохом продолжил нарушитель традиций, обращаясь уже непосредственно ко мне, — а я не забуду вас никогда. Если бы не вы, я никогда не достиг бы в жизни того, что сейчас имею. После школы отец, — он небрежно ткнул пальцем в лысину жениха, — уговорил меня поступить в тот институт, где учился когда-то сам, на свой любимый физический факультет. И, возможно, я бы сейчас мучился, как он, вкалывая за гроши сразу на нескольких работах и публикуя научные статьи на разных языках, не приносящие ничего, кроме морального удовлетворения.
Теперь уже поперхнулся и закашлялся жених, однако увлеченный сынуля не обратил на него ни малейшего внимания.
— Но Бог послал мне педагогом вас, Александра Игоревна! Не будь вас, я бы доучился до диплома, а там покатился дальше по наклонной плоскости вниз. Ведь остальные экзамены я легко сдал, и только вы поставили мне двойку. Не просто поставили — вы так наглядно доказали мне, какую чушь я несу, что я почувствовал себя идиотом — ну и, естественно, обозлился, поскольку знал, что на самом деле я очень умен. Прихожу на пересдачу — а там опять вы, и снова задаете те же вопросы. Вот ведь как бывает…
— Вы выучили ответы? — не выдержав, с надеждой уточнила я.
— Что? Нет, конечно, — я ведь надеялся, на пересдаче будет кто-нибудь другой. А попал снова к вам — не повезло. И я понял — третий раз мне этого не выдержать. Не для того я родился на свет, чтобы думать, что я глупее других. Я бросил институт и стал художником.
— И что вы в итоге закончили? — уточнила я, пораженная собственной прозорливостью.
— Доучиваюсь сейчас в одном тихом местечке на заочном, чтобы высшее образование было. А вообще оно ведь ни к чему. Вон, гляньте на моего отца — доктор наук, а собственную свадьбу как надо устроить не в силах — денег нет. Сидим сейчас на квартире вместо ресторана, едим самодельные простецкие салаты.
Теперь поперхнулась моя подруга, которая весь вчерашний вечер не покладая рук их готовила.
Я поспешно сменила тему:
— Но, даже если с рождения хорошо рисуешь, нужны какие-то методики, разве нет?
— Я работаю в рекламе, — пояснил собеседник. — Нам необходимо владеть фотошопом, а в этом мне учителя не требуются. Моя жизнь в шоколаде. Купил недавно квартиру, сменил жену на молодую — все как у людей.
Я мрачно на него уставилась. Если дети наших мужей уже меняют жен на молодых, то, боюсь, зря я надела сегодня короткую юбку.
— Да, — радостно кивнул в ответ рекламщик. — Все это благодаря вам, исключительно вам! Так выпьем же за вас, дорогая Александра Игоревна!
И бедные гости, не без опаски на меня косясь, в гробовом молчании осушили бокалы.
Честно говоря, мне всегда казалось, что не такое уж я и чудовище. Однако, сами понимаете, субъективное мнение — это одно, а объективная оценка — совершенно другое. Вот, например, недавно на работу к моей подруге Маше приняли молодого программиста — выпускника института, в котором я много лет добросовестно тружусь. Маша тут же ему сообщила, что ее знакомая там преподает, но не на кибернетическом факультете, а на физическом. Парень равнодушно заявил, что ни одного препода с физического он не знает — да и откуда бы?
Однако через пару часов лаборатория была деморализована неожиданно раздавшимся душераздирающим воплем: «Неужели Мадунц? О! А! У! Ответьте, Мария Борисовна, ну ответьте же скорей!»
Маша подтвердила догадку — и с тех пор, позвонив ей на работу, я обязательно получала от юноши привет, дополненный радостным комментарием: «Надо же — общаюсь с Мадунц, будто с нормальным человеком… жаль, блин, никто не поверит».
Согласитесь, если это не слава, то что же?
Не все, увы, столь благодушны по отношению к злобным преподам. Учился у меня однажды парень по имени Андрей, обладавший самым неприятным, на мой взгляд, сочетанием черт — глупый, ленивый и самоуверенный. Он не сомневался, что я исключительно из вредности к нему придираюсь, и переубедить парня я была не в силах. Ну не сумела я, например, донести до бедняги мысль, что, если убрать из высказывания частицу
Короче, случай оказался сложным. Обычно мне удается даже в конфликтных ситуациях найти пусть тень взаимопонимания с человеком (я имею в виду землянина, к марсианам это не относится), но Андрей упрямо отказывался воспринимать хоть что-то из мною произносимого, убежденный, что и так круче всех — однокурсников, меня, пирамид и, для комплекта, Гималаев.
Потом ко мне явилась его мать с коробкой французских духов, красочным пакетом, ненадписанным шуршащим конвертом и сообщением, что бедный мальчик очень меня боится, поскольку, несмотря на юный возраст, стремительно лысеет. Даже деморализованная потрясающим известием, я сумела быстренько вбежать в аудиторию и в присутствии десятка свидетелей отказаться от привычного комплекта даров (скудная все-таки у людей фантазия. Вот принесла бы мне билет на выступление Рузиматова — тут-то на меня и обрушилось бы искушение святого Антония).
Поделиться книгой: