Помоги проекту - поделись книгой:
Он слегка откатил коляску в сторону от мусорного контейнера. Затем стал под таким углом, чтобы удобнее поглотить ноги бродяги, которые теперь безжизненно лежали на сиденье.
Он не мог себе представить, что все это займет так много времени, но Отец помог ему. Как помогал много раз до этого.
Когда от Реджинальда Гивенса не осталось ничего, Хейд разгладил свою смявшуюся водолазку. Затем застегнул молнию на куртке. Отер пот со лба.
— Вот мое тело, отдаю его Тебе, — произнес он.
Глава 3
«Приносящие боль появляются в разных обличьях: мне это хорошо известно, ибо я — один из них. Я изуродовал свою правую руку, когда мне было пятнадцать. Семь глубоких порезов ниже локтя с помощью леди Жилетт. Просто для того, чтобы понять, что же есть настоящая боль. Теперь я вижу свет в конце туннеля. Проклятого туннеля, которым и является моя жизнь».
Виктор Энтони Тремалис вышел на улицу из «книжного магазина» для взрослых, засунув руки в карманы своих «ливайсов», а жалкое подобие эрекции, которого ему удалось добиться в этом дворце ласк, к концу квартала практически испарилось. Он покинул заведение сразу же вслед за бородачом на инвалидной коляске. Тут было для него кое-что непонятное. Может, парень в коляске и сумел сохранить сексуальную активность, но Тремалис не слышал, чтобы парень, находившийся в соседней будке, стонал от удовольствия или хотя бы тяжело дышал. А труднее всего было представить, как тот, сидя в коляске, может вставить свою штуковину в одно из отверстий, с другой стороны которого находилась стриптизерка-минетчица. Но может быть он в состоянии ходить и его инвалидность — обман публики?
Три будки для посетителей были снабжены отверстиями в помещении красотки, что давало ей возможность ублажать три члена одновременно. Интересно, какая физическая боль грозит ему, если он вдруг подхватит вирус СПИД? Он был зациклен на физической боли может быть и потому, что большинство людей, которых он встречал в жизни, считали его душевнобольным.
Ему было тридцать три года и каждый день он склонялся над листками своего дневника, касаясь их светло-желтыми патлами.
Он находился в состоянии войны со своим телом, худым, как щепка, со своими близкими, а особенно с теми засранцами, которые ездят в автобусах по льготным билетам. Со всеми, кто считал его калекой лишь потому, что он прихрамывал, и потому, что по его рубашке всегда стекало достаточно слюны, чтобы пригласить его сниматься в очередном фильме про зомби. С середины семидесятых у него стали хронически болеть руки и плечи. Тогда отец, использовав солидную страховку и помощь своего профсоюза рабочих сталелитейной промышленности, отправил его в остеопатический госпиталь компании «Кук-Каунти» и даже привлек какого-то долбаного специалиста-невропатолога, пришедшего к выводу, что боли носят психосоматический характер.
Потому что на самом деле он вовсе не был пускающим слюни идиотом, со смятым, как пустая пачка из-под сигарет, телом. В 1986 году Фонд борьбы с артритом выпустил брошюру о миалгии, разрушении соединительной ткани между мышцами. Но она не очень убедила его домашних, продолжавших считать его трудным ребенком, который выдумывает боли, чтобы привлечь к себе внимание. Доктор Бейсхарт прописал ему элевил, то самое чудесное лекарство, которое давали безнадежным раковым больным, чтобы они, заглушая боль, радовались этому.
Дайте старине Тремалису пару порций виски и эффект будет не хуже.
Выйдя из книжного магазина, он подумывал о том, чтобы выпить пару стаканчиков бурбона в баре «Шелтер» на другом берегу реки. Вообще-то именно туда он вначале и направлялся, но магазин отвлек его внимание и побудил немедленно сделать несколько записей в дневнике.
Каждый из стеллажей магазина был посвящен какому-то аспекту первородного греха. На любой вкус. Мужчины и женщины трахались с почтальонами, телохранителями, арендаторами, соседями, военными моряками во всех возможных вариантах. С животными они тоже трахались. Любимым заголовком Виктора был такой «Моя любовница — такса». Но больше всего его привлекли фотографии обнаженных людей с ампутированными конечностями. Он испытал отвращение и возбуждение одновременно. Картинки пробудили его творческое воображение и именно поэтому он остановился на углу Норт-Кларк и авеню Франклина, чтобы при слабом свете из окон столовой для бедных сделать свои записи.
«Я получил ожог руки в младенчестве, пытаясь поиграть с горячим утюгом. На самом деле, моя няня, девица с мышиным личиком по имени Карлин, если я не ошибаюсь, схватила мою худенькую ручку повыше локтя и сунула в кастрюлю с горячей водой, которая стояла на полу кухни. Тогда, в шестидесятых, мы жили в Викер-Парке на верхнем этаже трехквартирного дома. Это случилось как раз во время больших негритянских волнений, и вопли младенца из-за закрытых окон не привлекли внимания.
Моя мать имела привычку несколько раз в неделю пить кофе со своими подругами Фло и Сел в баре „Софи-трудовая пчелка“. Инцидент с кипятком был единственной садистской выходкой няни, от которой у меня остался шрам. Она предупредила, что если я не расскажу матери эту выдумку про утюг, то она устроит мне нечто похуже кипятка. Позднее я узнал, что Карлин работала старшей сестрой в больнице для престарелых св. Луки. Несчастные пациенты.
Свет в конце туннеля… Интересно, хватит ли у меня духу стать на рельсы, нет, идти по рельсам сабвея навстречу приближающемуся поезду. Идти спокойно и медленно. Смогу ли я разглядеть выражение глаз машиниста до удара? Погибнет ли еще кто-нибудь в результате столкновения, кто-нибудь из пассажиров? Думаю, что нет. Возможно журналы поместят фотографию моего раздавленного тела на рельсах. Обеспечат посмертную славу.
Однажды я спустился в подвал. Отец в это время дремал перед телевизором, где показывали игру между „Медведями“ и „Погонщиками“, а моя мать с подругами находилась в старом парке аттракционов „Ривервью“. Наверное, мне придала решимости еще и обида, что она не взяла меня с собой — я мог бы покататься с горок или заблудиться в дворце Аладдина. Я решил провести еще один опыт.
Стоя тогда рядом с верстаком отца в подвале, я припомнил, как снимали мои бинты после ожога кипятком девять лет назад и как я, терпя ужасную боль, сидел в гостиной, а доктор Шмидтке проводил эту экзекуцию. Помню, что по старенькому черно-белому телевизору в этот момент показывали фильм, по-моему, „Я был мальчиком-оборотнем“ — кумир публики Майкл Лэндон балдел от того, как девочка делала шпагат в гимнастическом зале.
Я кусал губы от боли, когда отрывалась засохшая повязка, но решил, что родители не увидят мои слезы. Когда я молился, то думал о том же.
Короче, я вспомнил это и с удовольствием, да, с удовольствием полоснул себя по руке. Это было в 1968 году. Мне было тринадцать. Нет, не репетиция самоубийства. Я сделал бритвой надрез на старом треугольном рубце, чтобы проверить, будет ли он кровоточить. Да, он кровоточил, но совсем немного, это было похоже на капельки слюны маленького вампирчика. Пары пластырей мне хватило, чтобы закрыть порез, и вскоре я поднялся наверх. Никто ни о чем не спросил, но даже если бы и спросили, я бы что-нибудь соврал.
Но они ничего не заметили. По крайней мере, ничего не сказали.
Шрамы от бритвы давно исчезли. Уже девятнадцать лет прошло.
Всю жизнь я пытаюсь понять, что такое боль.
Я не верю, что один и тот же бог дал нам и Джонаса Селка и Ричарда Спэка: первый спас бесчисленное множество жизней, найдя вакцину против полиомиелита, второй зарезал восемь медсестер в спальном помещении общежития. Конечно, восемь холодеющих тел — это не так уж много. Но не для их семей. Только для гитлеров и каддафи, которыми Господь снабдил нас в избытке.
Я склонен верить в богов, которых называю Дарителями Боли и Восторга. Малых богов. В молитвах я не эгоистичен. Но я все время молю, чтобы эти малые боги использовали мое тело в качестве сосуда, в котором я могу растворить любую боль любого человека, пропустив ее через себя.
Самую мучительную радость, которую я причинил себе, я испытал лет десять назад. Я тогда снимал квартиру на двоих с одним приятелем. Это произошло в ванной комнате.
Я был голым после душа, еще мокрым. Открыв плетеную корзину для белья, я опустил пенис и мошонку внутрь через край. Затем стал медленно опускать крышку и плотно прижал ее руками. Лобковые волосы вылезли наружу через плетенку. Все еще надавливая сверху, я стал вытаскивать свой прибор через малюсенькую щель.
Это все равно, как сжать зубы и проталкивать сквозь них язык. Язык сразу становится обескровленным, таким же стал и мой член. Меня охватила паника, когда я подумал, что сейчас мой мешочек лопнет и яички упадут на дно корзины прямо на боксерские трусы моего приятеля.
Несколько недель мошонка оставалась поцарапанной. Но зато теперь я знал, что такое очень сильная боль. Дарители Боли и Восторга наверняка меня поняли. Надеюсь, настанет день и они дадут мне познать восторг.
Любопытно, какие чувства я испытаю, если к моему лицу приблизить работающую пилу циркулярки. Ослепят ли меня опилки костей? Какое ощущение окажется сильнее: внезапная слепота или боль от пилы, впивающейся в мою челюсть?
Разве удивительно, что я никогда не молюсь только для себя?»
Тремалис закрыл тетрадку и посмотрел на часы. Прошлым летом он нашел работу в «Хард-Рок-Кафе»; конечно, он всего лишь мыл стаканы и расставлял стулья, но когда говорил, что работает в клубе, это звучало солидно. Ему нравилось угадывать тип девушки по пятнам помады на стакане и окуркам сигарет. Сам Виктор предпочитал девушек, которые не нуждаются в косметике или сигаретах, чтобы привлечь к себе внимание. При этом за последний год он довольствовался максимум поцелуями.
Он вырос в дружной польской семье, родители матери Тремалиса были родом из какого-то маленького городка в Карпатах, откуда в тридцатых переехали в Рединг, Пенсильвания, а затем уже в 1947 году оказались в Чикаго на Дивижн-стрит — «польском Бродвее». Дидре Тремалис не нравилось, что он работает в баре. Сама она когда-то работала в казино «Оранжевый фонарь» на Уолкотт и часто рассказывала о тех временах. Единственный сын не в силах был убедить ее, что тогда развратом считалось нечто совершенно иное, чем сейчас. Он же радовался, что работа дает возможность находиться вне дома.
Кафе располагалось на углу Дирборн-стрит и Онтарио-авеню. У Виктора оставалось еще десять минут, чтобы туда добраться.
Глава 4
Это было похоже на удар молотом в живот. Там, в школе св. Витта, Горшин имел привычку иногда развернуться и неожиданно стукнуть его. Конечно, он был маленький и потому удар получался слабым. И все равно Хейд складывался вдвое и выдыхал из себя весь воздух, до последней молекулы. Сейчас случилось нечто подобное.
После инцидента на Куч-стрит он был сильно возбужден, адреналин выбросило в кровь как после инъекции кортизона. Похоже, что его организм боролся с новыми антителами, нечто в этом роде.
Молотом в живот. Боль была такая, что он даже не мог спросить у Отца, почему тот не предупредил его заранее. Об этом очистительном ритуале, акте раскаяния или что это еще такое. Проклятье, Отец никогда не говорил ему, что будет так больно.
Спотыкаясь, цепляя одну ногу за другую. Как будто он пробежал длинную дистанцию и полностью выложился. Улица была пустынной. Молодежные шайки и разные психопаты с окраин обычно сюда не забредали, а участники тусовок пока еще приводили в порядок свои живописные тряпки и петушиные гребни, чтобы через пару часов появиться в здешних барах, где они обычно собирались. Даже Вашингтон-сквер-парк был безлюден. После демонстраций пятидесятых годов местные жители прозвали его «Психушкой»; дорожки, окаймленные деревьями, пересекались друг с другом примерно в квартале от его квартиры, записанной все еще на имя дяди Винса. Позже вечером здесь на скамейках будут обниматься молодые и пожилые мужчины. Именно здесь в конце семидесятых находил себе жертвы Джон Уэйн Гейси, потом он вез их к себе в дом на Саммердейл, где они и испытывали последнее в своей жизни сексуальное приключение.
Было пустынно, поэтому никто не увидел, как его вырвало прямо на тротуар перед баптистским молельным домом Мелона. Он выбросил из себя мощную и густую струю рвоты, черную и кровавую.
Что-то не так? Разве Он не уверял, что все будет в порядке?
Тело отвергало чернокожего бродяжку. Иного объяснения не было.
Но… почему?
Хейд упал на колени, затем на землю — внезапно, как эпилептик — уличная пыль сделала его волосы еще более седыми. Он осторожно поднялся на ноги, вытер рот рукавом куртки. Поднимая руку к лицу, выронил из внутреннего кармана псалтирь. Тот шлепнулся прямо в блевотину. Перед глазами Хейда плясали голубоватые мушки.
Еще дважды по дороге он складывался пополам, на этот раз — в приступах «сухой» тошноты, прежде чем ввалился в свой дом. Кафельные плитки на кухонном полу приятно холодили щеку.
Как бывало в дни, когда он с Кэссиди и Берром сидел в баре «У Мэсси», он чувствовал себя так, как будто здорово выпил. Охваченный очередным приступом навязчивой идеи, Хейд затаил дыхание, повернув голову в сторону спальни. Он не хотел будить Отца. Тут он вспомнил, что Отец теперь живет внутри него, Он тоже отдыхает на прохладном полу кухни.
Подлинного облегчения не было; его и не будет, пока он не опорожнит кишечник. Он рванулся к туалету, шлепнул по выключателю и снова чуть не упал.
Дефекация была долгой и непрерывной.
Это был его крест.
Хейд заснул прямо на толчке, склонив голову налево, как пассажир электрички. Ему приснилось, что Отец дает разъяснение.
Во сне, как и наяву, Хейд слышал песню Дэла Шеннона:
Ливелл Фигпен имел избыточный вес, это уж точно. 26 лет назад в нем было 15 фунтов и с тех пор он непрерывно набирал вес. Его прозвали Чабби Лав из-за его предпочтений в женской красоте. Увидев крупную девицу, он подталкивал локтем Майка Серфера или еще кого-нибудь, намекая, что она подарит ему вечером аппетитную пышненькую любовь.
Чабби, как и другие, не брезговал рыться в мусорных баках. После закрытия «Макдональдса» на Рэндольф-стрит, в его кружке звенело мелочи на три доллара и двенадцать центов. По дороге домой, к «Сан-Бенедиктин-Флэтс», он рассчитывал немного порыться в помойках.
Появившись на булыжной мостовой Куч-стрит, которая с обеих сторон была уставлена зелеными и серыми мусорными баками, он начал свои поиски с первого попавшегося бака. Тут он увидел черный портфель, прислоненный к одному из маленьких баков. Нагнувшись вперед, что само по себе было маленьким подвигом, потому что нижняя часть туловища Фигпена выглядела так, как будто он прятал под шортами надувную камеру, он увидел мужчину в костюме-тройке, который мочился на стену, опершись на нее обеими руками.
— А я-то думал, что парней в такой клевой одежке развозят по домам лимузины с сортирами.
Чабби не мог оставить без комментария действие, которое сам редко позволял себе делать на улице.
— Ну-ка, отвали от него, — ответила «тройка», имея в виду портфель.
— Да я просто мимо проходил. Прими таблеточку от простуды, братишка.
— Я тебе не братишка.
Но Чабби не слушал, поскольку его внимание уже привлекло пустое инвалидное кресло на колесах.
Для уличного бродяги кресло на колесах ничуть не хуже магазинной тележки, поскольку в нем тоже можно перевозить свои пожитки.
Чабби услышал, как парень за спиной застегнул зиппер, но все его продолжал по-прежнему сосредоточенно разглядывать кресло. Он мог бы поставить кружку для милостыни между ног, когда будет сидеть, а когда будет идти, может ставить на сиденье сумки с вещами.
Прогремела электричка с Лейк-стрит, как всегда в зимние месяцы особенно громко и печально. На кресле не было ни единого пятнышка. Карточка с пластиковым покрытием гласила:
«ЭТО КРЕСЛО ПРИНАДЛЕЖИТ РЕДЖИ ГИВЕНСУ».
Чабби где-то уже слышал это имя, может быть, это — приятель какого-то приятеля. Впрочем, такое воспоминание легко прогнать прочь; кто бы он ни был, этот Реджи, но теперь кресло принадлежит Чабби.
Плюхнувшись на сиденье, он обнаружил, что хотя в кресле и тесновато, но дышать можно. К тому же бедра так врезались в подлокотники, что пристегиваться не было необходимости.
Что-то прилипло к правому ботинку. Жвачка, наверное. Чабби заглянул вниз, подняв правую ступню насколько смог.
К подошве прилипла игральная карта. Бубновая дама, со слегка загнутым уголком.
Чабби выкинул ее и покатил по улице.
Проснувшись, Хейд обнаружил, что чувствует себя намного лучше. Он все еще сидел на толчке.
Доктор Брунидж часто говорил ему, что сны имеют символическое значение. Кое-что ему стало ясно и из нынешнего сна. Восторг всегда предваряется болью. Пока рука Отца направляет его, он научится исцелять, не испытывая приступов рвоты. Отец говорил, что единственное верное средство — искать д
Поделиться книгой: